Вениамин супротив сверхъестественного

Собрались как-то мужики в бане и давай байки травить…

— Ну шо, земляк, наливай пенного да послухай. Расскажу тебе на полном сурьёзе одну историю. У нас на Щедрощёковских банях случай-то произошёл. Надобно знать, что до революции тут кондитерская мануфактура располагалась «Афанасьевские сласти».

Так вот… Работал тут банщик — Вениамин. Мужик — золотые руки. Под его взглядом любая печь справно горела. А уж пар какой! И от ломоты в костях, и от тоски в сердце. Да даже брюзжание бабское как рукой снимало!

И вот однажды начала в женском отделении всякая бесовщина вечерами твориться. Бабы после помывки аки блаженные выходят. Глаза осоловелые, будто не паром их опарило, а дурманом опоило. А спроси их: «Чё, кумушки, довольные-то такие?» — ничегошеньки не помнят.

Намерился тогда Вениамин разузнать, что за напасть в его царстве жара и пара появилась. Под вечер пробрался в подсобку, что через стенку с женской помывочной, приложил ухо к дверям — а оттуда не дух березовый да привычный бабий гвалт, а… смех. Не простой, а такой, знаешь, манерный, с хихиканьем. И воркование: «Ах, Афанасий Потапыч, ну шутник же вы!» И несёт оттуда не веником да мылом, а словно в кондитерской лавке: ванилью да шоколадом.

И тут, поверх всего этого благолепия, слышит Веня голос. Мужской. Не мужицкий, грубый, а этакий щегольской, сладкий да вязкий, словно мёд:

— О, прелестные нимфы этих благодатных паров! Ваши плечики – белее сахарной глазури, а очи – слаще вишни в шоколаде! Позвольте испить сию амброзию вашей красоты!

У Вени аж в глазах потемнело. Рука сама к дверной скобе потянулась, чтоб блудниц посрамить. Но вовремя смекнул: ворвётся он туда — его не то что с работы погонят, ещё и на смех поднимут. Отступил он тогда в тень, фартук сердито поправил.

«Не-е-е-е, — думает. — Негоже с плеча рубить, сперва надобно удостовериться».

Нашёл он в стене, где труба с холодной водой проходит, щелочку, да прильнул глазом одним… И обомлел. Посреди парной, в самом мареве, застыл… Призрак. В рубашке с жабо. Усики по-щегольски завиты, личико сахарное, томное. И вокруг него три банных завсегдатайки — тётка Зина, бухгалтерша Раиса и Оксанка-медсестра — сидят на лавках, как заворожённые.

«Угорел я, что ли, — ошарашенно подумал Веня. — Или с утра чего не того хватил?»

Но щелочка-то настоящая, и дух оттуда так и веет зефиром. И видит Веня, как этот Афанасий, проходя мимо Раисы, игриво вздыхает:

— Ах, мадам, сии опаловые холмы — краше утренней зари, а упругость их заставляет трепетать моё потустороннее сердце!

А рукой, шельмец, так и норовит к ним, к холмам-то этим, прикоснуться.

Тут у Вени аж искры из глаз посыпались. Всякий скепсис как рукой сняло. Не угар это, не блажь. Это в его банном царстве, в его святая святых, завелся хлыщ потусторонний, баб дурит да порядки рушит!

Отошёл он от стеночки, лицо тёмное, как голенище. Кулаки сжал.

— Ну я тебе покажу, кобелина призрачная, как в моём хозяйстве озорничать. У меня не салон фривольный, а учреждение оздоровительное. Баня — она не для разврату! Будем тебя, милок, изгонять.

И вот к следующей ночи раздобыл Веня у знакомой старушки-свечницы бутыль воды освящённой. Дождался ночи, зашёл в женскую парилку и давай кропить углы, причитая:

— Изыди, нечисть! Убоись силы крестной!!

Из пара над каменкой проступило скуластое лицо с усиками.

— Mon cher! — прошелестел призрак. — Это чем же вы меня тут потчуете? Я, знаете ли, при жизни лишь «Вдовой Клико» окроплялся.

Во вторую ночь нашёл Веня по объявлению двух «спецов по тонкому миру» — тощего гражданина в плаще с капюшоном и его напарника с сачком для бабочек. Те за денежку обещали «изгнание под ключ». Едва они расставили в пустой бане свои трещотки и начали нараспев бормотать: «Дух неупокоенный, изыди в чертоги мрачные!» — как за спинами донеслось томное:

— Ох, какие прелестные... чертоги у вас, сударыня!

Все обернулись к единственной присутствующей женщине — пышнотелой кассирше Людке, что заглянула из любопытства. Взгляд её стал влажным, губы сложились в блаженную улыбку.

Охотники потрясенно застыли. И тот, что с сачком, попытался накинуть свой инструмент на призрака.

— Да кто так ловит, любезнейший? — прозвучал обиженный шёпот. — Разрешите дать вам урок!

Тут со всех кранов хлынула густая карамель, окольцевала горе-спецов и под издевательское хихиканье призрака намертво приклеила к стене.

Не выдержав такой наглости, схватил Веня самый жёсткий дубовый веник и давай молотить по Афанасию со всей дури:

— Всё равно я тебя, зараза зефирная, изведу!

Воздух вокруг веника сгустился, стал вязким. Веня с трудом выдернул его обратно и остолбенел: вместо листьев на прутьях красовался пышный букет из сахарных фиалок.

— Сударь, вы мне букет? Как галантно! Но не лучше ли преподнести его прелестнице?

Манерно протянув: «Иди же сюда, моя сдобная пышечка», призрак поманил пальчиком кассиршу. И та, заворожено, словно сомнамбула, зашагала к соблазнителю.

Веня схватил ушат холодной воды, вылил на женщину и, для верности дав подзатыльник, крикнул:

— Вон отсюда, дура ты этакая! В себя приди!

И тут тело призрака заклубилось и превратилось в огромного паука.

— Да как вы смеете-с на моих прелестниц руку поднять! — зашипел Афанасий.

Схватил он Веню четырьмя передними лапами и давай в кокон из сладкой ваты заматывать. Банщик уж думал — всё! Смерть его пришла. Но тут луч рассветный в окошко пробился, и призрак исчез.

После, заперевшись в своей каморке, Вениамин долго пил из железной кружки крепкий чай. Без сахара.

Опосля неделю раздобыл Веня книгу «Об изгнании духов нечистых». И давай чертить мелом на полу круги да шептать заговоры, что в книжке подсмотрел.

Тут в воздухе поплыла лёгкая дымка. В ней проступил Афанасий. Стоит, поправляет жабо, смотрит на Веню, как барин на усердного, но глупого мужика.

— О, мой дорогой друг, остановитесь. Это зрелище столь же глупо, сколь и бесполезно.

Веня вздрогнул, выпрямился, сжимая в потной руке кусок мела.

— А чего тогда явился? Испугался, сахарная косточка?

Афанасий меланхолично вздохнул, и воздух наполнился ароматом засахаренных фиалок.

— Посмотри на себя: потный, красный, от тебя разит дёгтем и человеческой солью. Ты — воплощённая грубость. Пусть практичная, но лишённая и намёка на изящество. Ты — лапоть. Простой, плетёный из лыка лапоть. А я… Я шёлковая туфелька, расшитая позументом. Сила, милейший, не в одном лишь кулаке. Она в намёке, в улыбке, в аромате, что кружит головы.

Сказал это и растаял.

Стоял Веня, смотрел на свои рабочие, в мозолях руки. «Лапоть...» — пронеслось в голове. Да, он не шибко грамотный, институтов не оканчивал, шампанскими французскими не угощался. Но он — банщик. Дело своё разумеет!

И осенила его идея. Простая, как лопата, и грубая, как тот самый лапоть. Если этот щеголь так ценит изящества, надо ему устроить такой «позумент», чтоб у него усы от ужаса отвалились.

На следующее утро к Щедрощёковским баням подкатил видавший виды автобус с потускневшей надписью «Благотворительный реабилитационный фонд «Мочалка милосердия»». Двери со скрипом открылись, и оттуда повалила волна беспросветной вони: густого перегара и кислого немытого тела. Водитель, мужик в противогазе, махнул рукой Вене и крикнул.

— Принимай публику. Через три часа вернусь.

И пошли они... один за другим. Самые отпетые. Заросшие, вшивые, в засаленных телогрейках. Едва ввалившись в предбанник, бомжи тут же достали затасканные пластиковые бутылки с сивухой и, не стесняясь, принялись её распивать, перемежая глотки матом такой крепости, что у Вени, привыкшего ко всему, аж в глазах потемнело. Он смотрел на это буйное вонючее вторжение и впервые почувствовал укол сомнения. Может, этот сладкоголосый зефир — всё-таки меньшее зло?

Афанасий, почуяв неладное, явился ещё до полуночи, готовый к битве. Но то, что он увидел, не поддавалось никаким его чарам.

Призрак замер на верхней полке, но его обычное «О, прелестные нимфы...» так и не сорвалось с губ.

— Братаны, — хрипло произнёс старшой по кличке Дед Морз, не сводя мутных глаз с верхнего полка. — Гляньте... Это ж не почудилось. Его все видят?
— Ви-и-дим... — хором проскрежетали мужики.
— Значит, не глюк... Кажись, у нас заве́дка... Коллективная.

Тут самый шустрый, по кличке Сифон, вдруг оживился. Присмотрелся к аристократичным усикам и шёлковому жабо.

— Петруха-а-а! Братуха! — вдруг просипел он и бросился обнимать призрака. — Голубая кровь, блин! Давно тебя не видел... Отрава наша, значит, и до тебя долетает?

Сказав это, бомж кинулся обниматься.

К ужасу Афанасия, от Сифона несло, как от прокисшей тушёнки, поданной на стол в грязном ботинке. Призрак, брезгливо морщась, отпрянул к стене.

Ещё один, по кличке Шнырь, попытался прощупать карманы призрака. Но пальцы его провалились в ничто.

— Чисто воздух! И карманов нет... Ну ты и лох, Петруха! Даже с кошельком помереть не сумел! – ухмыльнулся Шнырь.

— А ну вон отсюда, варвары! — взвизгнул Афанасий, и его голос оборвался скрежетом разбитого стекла.

Со стен, с потолка, из самого пара хлынула густая, липкая сахарная вата.

Дед Морз, покосившись на набухшую сахарную пену, с философским спокойствием поднялся с полки.

— Братаны... Кажись, наш «прозрачный» совсем по шпалам пехом. Пошли отсюда. Не баня, а кондитерская сраная.

Мужики нехотя поплелись за ним с такой безразличной меланхолией, будто уходили не от призрака, а от особенно назойливой мухи.

Афанасий остался один в клубящемся сахарном мареве, глядя им вслед с немым отвращением.

Утром Веня вышел на порог и остолбенел. Деревья вокруг окутывали толстые и уже начинающий черстветь коконы сладкой ваты. Словно гигантский паук-кондитер устроил тут гнездо.

А к полудню явились они. Двое в строгих серых костюмах. Показали значки с надписью «Инспекция Потустороннего Мира».

Один, высокий и сухой, щёлкнул устройством, похожим на старинный угломер.

— Выброс энергии категории «oum599s». Массовое нарушение параграфа три.

Второй, низенький и круглый, пробормотал:

— Дух Афанасий, код 741. Санкция — развоплощение. Даю вам сутки на поиск способа упокоения.

Веня почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. Он вовсе не желал Афанасию развоплощения.

Вечером призрак сам явился в каморку.

— Они… придут за мной на рассвете, — прошелестел Афанасий. — Развоплотят. Обратят в ничто.

Вениамин молча налил в жестяную кружку крепкого чаю, отодвинул её к призраку.

— Ладно, — хмуро сказал банщик. — Жалко тебя, плюгавого. Может, способ какой есть?

Афанасий медленно качнулся в воздухе, словно маятник.

— Есть, — прошептал он так тихо, что Вене пришлось наклониться. — В старом колодце спрятаны мои кости. Найдите... и предайте земле. По-христиански.
— Сделаю.
— Всю жизнь о балах, о высшем свете мечтал. Думал, женюсь на аристократке. Её связи, мои деньги… Заживём. А она меня ядом…

Вениамин сгрёб свои мозолистые ладони в кулаки.

— Бывает, земляк. Бывает.

В тишине каморки вдруг стало слышно, как потрескивает остывающая печь.

***

На кладбище, под старой берёзой, Вениамин выкопал яму. Когда он опускал свёрток в землю, Афанасий стоял рядом, и его образ проступал всё яснее — без слащавости, без жеманства.

— Спасибо, земляк, — тихо сказал он. — Пар у тебя… отменный.

Призрак улыбнулся — впервые без ужимок, по-человечески просто, — и растаял в утреннем воздухе, будто последняя струйка пара.

На рассвете явилась Инспекция.

— Энергетический след духа 741 отсутствует. Нарушение устранено. Дело закрыть.

Веня зашёл в парилку. Пахло только дубом, берёзой и камнем. Чисто по-банному. Но иногда, в самом густом пару, ему чудится знакомое лицо с усами. И тихий голос: «Поддай-ка ещё, Вениамин. Для души».

***

Рассказчик умолк, сделал большой глоток пенного.
— Вот такая история. Говорят, старый Веня до сих пор захаживает в свою каморку чаю попить. А на столе всегда лишняя кружка.