Вениаминов. Начало

Фонарь наконец-то перестал мигать. Он жутко раздражал все то время, что Костя бежал по улице. Костя уже не столько видел преследуемого, сколько ощущал: тот впереди, нужно лишь чуть ускориться. И вот наконец фонарь потух, погрузив все окружающее в почти кромешный мрак.

И хорошо. Так проще. Честнее. Ничего не било по нервам и по глазам, которые все никак не могли привыкнуть к такому отвратительному освещению. А вот преследуемому было безразлично, он наверняка ощущал Костю как-то иначе, точно не зрением. Впрочем… это уже фантастика. Ненаучная.

Костя вдохнул и забыл выдохнуть. Фонарь небесный — полная белесая луна — выползла из-за туч. Благо хоть не мигала. В неверном свете вышло разглядеть, что продолжение улицы вовсе и не оно, а невеликая площадь. На часах, прикованных к толстому столбу цепями, которым вполне подошло бы определение «аутентичных-темничных-застенковских», стрелки указывали на половину четвертого… то ли утра, то ли ночи — Костя путался с этими временными отрезками, их, похоже, всякий назначал для себя сам. Кому хочется ночи, будет ночь, кому – утро, оно. И, наверное, это правильно: в конце концов, когда русский человек проснулся, тогда у него и утро. Главное, чтобы оно действительно настало.

Рука с пистолетом дернулась раньше, чем Костя осознал кого и где видит. Грохот выстрела ударил по ушам и унесся куда-то… то ли вверх, то ли вниз. Бывало такое: инстинкты брали верх над разумом. С одной стороны, это хорошо, несколько раз уже спасало от верной гибели, а с другой, как и многие служители правопорядка, Костя опасался когда-нибудь покалечить ни в чем неповинного случайного обывателя. Посадят же. И никакой генерал не вступится, если ты генералу этому не сват, не брат и не любимый племянник.

Площадь отнюдь не была окружена бетонным забором по периметру, здесь стояли самые обыкновенных хрущовки в пять этажей — хрущобы, как называл про себя Костя. И в хрущобах этих жили совершенно апатичные к происходящему люди. Ни в одном окне не зажегся свет, а выстрел ведь грохнул резко, оглушительно в ночной тиши. На то, что какая-нибудь бдительная пенсионерка позвонит в полицию рассчитывать тем паче не приходилось.

А жаль.

Очень жаль, поскольку Косте подмога точно не помешала бы. Одна беда — ее никак не вызвать. Мобильный он раскокал, сумев все-таки спасти очередную намеченную в жертвы девушку. Ох, и достал же Костя коллег этой жертвой. Главное, сам же и не мог внятно объяснить, почему маньяк придет именно за ней. И под описание предыдущих жертв она не подходила: блондинка, а не брюнетка; в белом, а не в розовом пальто. Это уже позже они выяснили, что крашеная. Но вот же — чутье. Чутье, позволившее Косте сделать стремительную карьеру по службе в родной Москве и заслужить едва ли не ненависть у местных.

Ну еще бы! Прислали невесть кого из столицы в их дерьме ковыряться, еще и полномочиями наделили. Срал местный полиц-пахан, которого за глаза называли не иначе как бароном — внешностью он обладал воистину цыганской, прям Будулай Будулаем — на эти полномочия. Это была его земля, его город и его поляна с небольшим, но верным откатом от невеликой прослойки торгашей и бизнесменов. Ему приезжий москвич, да еще молокосос в звании явно большем, чем должно бы быть, на фиг не сдался. Впрочем, маньяк тоже не требовался. Идеально было бы если бы молокосос и маньяк друг друга перестреляли.

«Обойдешься», — разозлился тогда Костя. А разозлившись, включил обаяние на полную мощность, затарился в лучшем городском супермаркете и пошел по кабинетам, источая искреннее дружелюбие. Три дня в результате из памяти вымело напрочь, очнулся на даче (официальное название), а на самом деле в сарае-развалюхе у опера Мишки Матвеева. Своим в доску конечно не стал — для этого в Подгородках следовало родиться, ходить в местный детсад, затем — в школу — но хотя бы разрушил железобетонную стену, которую вокруг него выстроили. С этим уже можно было работать. Костя и начал работать.

За квартирой той девчонки (увидел случайно на улице и сразу понял — она следующая) он в последнее время следил именно с Мишкой. Поочередно. Вот только третьего дня удалось выяснить местонахождение бывшего мужа одной из жертв, с месяц назад сбежавшего из мест не столь отдаленных. Все указывало на то, что жертву эту зек в бегах и прикончил. В отличие от остальных, но кого волнуют подобные мелочи, когда дело кровь износу нужно прикрыть. А там, может, и настоящий маньяк смекнет, что лучше удрать в какой-нибудь другой город.

Ни переубеждение, ни угрозы не подействовали. У Кости попросту не хватило авторитета: слишком мало времени провел он в Подгородках. Включать московский админресурс очень не хотелось, но в конце концов он себя пересилил, достал заныканную на дно сумки записную книжечку с домашними номерами сослуживцев деда и позвонил, и отчет отправил обо всем, здесь творящемся, даже не своему непосредственному начальству, а на самый верх. Информацию приняли к сведению, обещали накрутить хвосты сволочам в самом скором будущем, а Косте посоветовали сидеть смирно, отдыхать, пальцы не гнуть, к чужой совести не взывать (нет ее и не было). Только как чутье отключить и куда собственную совесть засунуть не сказали.

В результате, когда чуть ли не все полицейские городка сорвались ловить убийцу, назначенного маньяком — вряд ли его возьмут живым, но аккурат это Костю не волновало совсем, поскольку преступников он искренне и убежденно за людей не считал — сам он отправился на квартиру к девчонке. Предупредил о том только Мишку, словил осуждение, прозвание дубом московским и пожелание бессонной ночи. Все.

Никто на помощь не придет, а то, что огребет вся местная полиц-ментура очень скоро, конечно, грело душу, но тоже помочь не могло.

Маньяка он дождался. Чуть не взял. Мерзавец уже проник в квартиру и девчонку принялся душить. Костя его слегка подранил, сам отхватил табуреткой по загривку, получив легкую контузию. Ничем иным свое состояние, когда происходящее стало напоминать раскадровку, Костя объяснить попросту не сумел. Он помнил звук бьющегося стекла и как разлетались во все стороны осколки. Собственную мысль о том, что если маньяк не переломал ноги, спрыгнув со второго этажа, то и его минует. Дальше — провал. Успел он крикнуть потерпевшей, чтобы звонила в полицию и обязательно — Михаилу Матвееву? Скорее всего, нет. Не успел бы.

Телефон падения на землю со второго этажа вместе с Костей не пережил. Это же айфон, а не нокия-3110. Но страдать по этому поводу было некогда: преступник уже сиганул в выводящую со двора на улицу арку, Костя — за ним.

Провал.

Крик потревоженной кошки на какое-то время вывел его из странного состояния небытия. Зато Костя точно знал, куда ему бежать. Город он знал откровенно паршиво; прочел названия — вправо уходил первый Пришвинский тупик, влево улица Природная-поэтическая — коротко взоржал по этому поводу и устремился дальше.

Провал.

Возле десятиэтажной высотки (по меркам городка едва не небоскреб) увидал плакат и машинально прочел фразу про превосходство душевых радостей над анальными, сильно удивился. Перечитал и все же разглядел укрывшуюся в тени литеру «Б». Ага, все-таки «банальными», что бы за ними ни представляли. Но первые радости все равно остались «душевыми», видать изготовитель дал маху или у девочек-дизайнерш такой своеобразный юмор прорезался.

И вот он на площади. Снова выстрелил, но в этот раз выстрела не услышал, хотя знал, что был он оглушительным. И опять ни одного окна не зажглось.

— Люди!!! — заорал Костя зычным чуть ли не командным голосом, благо, в армии научили, как надо, и чего-чего, а комплекс звуковой неуверенности он изжил порядком давно.

Может, его и не было никогда, комплекса этого: Косте повезло с родителями, никто на него-маленького не шикал, призывая вести себя тише, скромнее, молчать авось за умного сойдет и подобное. Из большинства знакомых сверстников лепили нечто удобное, не требующее иного вливания ресурсов кроме денег, Костю именно воспитывали, ограняли личность, иногда давая по башке вербально, если зарывался.

— А ну просыпайтесь! Глядите, какая ночь!!!

По нынешним временам орать спасите-помогите почти бессмысленно: нет никому дела до чужих проблем. «Караул! Пожар! Горим!» — еще может сработать, но не факт. А вот открытое хамство, покушение на права мирных граждан, в том числе право спать по ночам реакцию вызовет несомненно и очень быстро. Какой-нибудь возмущенный до глубины души обитатель квартиры, выходящей окнами на площадь, уже должен был проснуться, высунуться, обложить Костю матом, пригрозить вызвать ментов… то есть понтов. Костя ему непременно ответил бы, чтобы вызвал, еще и каждые пять минут перезванивал с требованиями ехать быстрее. Вот только… никто не выглянул. Окна остались темными.

«Так. Ладно. А стрелял-то я в кого? И попал ли?..» — подумал Костя, отлепился от стены, в которую до того вжимался, пошел на площадь, прекрасно осознавая насколько удобную мишень собой представляет. Бред. Какая еще мишень? Имейся у маньяка пистолет, он давно бы обернулся и выстрелил.

Наверное, шаге на восьмом заметил лежащего ничком мужчину. Облаченьице у него было нарочно не придумаешь: черный плащ-дождевик с капюшоном, черные джинсы, говнодавы… Да, собственно, за ним Костя и гнался, в том сомнений не имелось. Вот убил ли — действительно вопрос интересный. Крови не видно. Преступник вполне мог затаиться, подождать пока подойдет и склонится перевернуть или проверить пульс. Удобная ведь позиция для атаки, черт побери. Снизу-вверх засветить хоть в корпус, хоть в физиономию. И это при условии, что у него оружия нет или имеется нечто несерьезное вроде выкидного ножичка для резки картошки, а если что-нибудь существеннее?

«Несерьезное, как же. Да вы, батенька, давно не получали колюще-режущие в живот раз захотели острых ощущений», — произнес Костя мысленно голосом Евгения Евстигнеева в образе незабвенного Филипп Филипповича.

Да уж…

«А ведь действительно пока миновало, — подумал Костя. — И очень не хочу получать данный ценный опыт».

Эх, знал бы он какой опыт ждет его буквально минут через пять…

От желания все-таки перевернуть маньяка и вглядеться в его лицо начало покалывать подушечки пальцев. Будь его воля, Костя, прежде чем подходить, сделал мрази контрольный в голову. Только как бы он объяснил это примчавшимся коллегам?

Зря он ожидал нападения. Маньяк пошевелился гораздо раньше, чем Костя подошел к нему вплотную. А потом поднялся. Только вовсе не так, как мог бы это сделать человек. Любой: хоть психически ненормальный, хоть контуженный или вообще инвалид. Люди не умеют подниматься так, будто их потянули за невидимую веревку. Маньяк же — и это врезалось в память Кости намертво и на всю жизнь — не согнул ни рук, ни ног. Лежал он ничком. Поднялся словно его откинуло от асфальта.

Лежал только-только и вот уже стоит, чуть покачивается как на ветру. Ветру, которого здесь и нет. Как нет ни малейшего звука. Костя сообразил, что порядком давно — с тех пор, как отошел от стены и вступил на площадь — не слышал ни собственных шагов, ни дыхания. Вероятно, и жители в домах — тоже. Они вовсе не глухие, не апатичные, не… они просто оказались в куполе тишины.

Нет — понял Костя мгновением спустя. Это мы находимся под этим куполом.

У маньяка оказалось вполне обычное сероватое не отмеченное интеллектом лицо мужика средних лет, злоупотребляющего спиртосодержащими продуктами, смутно знакомое, усталое, апатичное. И глаза вовсе не казались безумными.

«Где же я тебя видел?», — задался вопросом Костя, и тут маньяк решил заговорить.

— Вот зачем, а? — голос низкий, бесцветный, обыкновенный. Из остальных и не выделить.

— Что именно «зачем»? — в свою очередь спросил Костя.

С маньяками нужно говорить — это штамп, вбитый в подкорку еще в детстве, всеми этими дурацкими фильмами и сериалами, какие выдает индустрия. В них всегда сидит посыл «поговорите с маньяком», а еще осуществляется психологическое давление на тему «это у мрази просто детская травма, мразь невиновата что мразью выросла». У нас-то еще ничего, а вот у западных ваятелей какой фильм ни возьми в нем присутствует истеричная баба все равно какого пола со слезливыми диалогами про «ты ведь хороший и не хотел, у тебя просто собачку на глазах фура сбила и теперь ты девок в полнолуние режешь».

«Фу. Какая же дрянь лезет в голову, — подумал Костя. — И хорошо. Потому что иначе я стану задумываться о том, каким образом он вот так поднялся, и упущу из вида важное».

— Погнался ты за мной зачем? — охотно ответил мужик.

— Остановить, задержать, убить, — перечислил Костя и поднял пистолет. — Тебе какой вариант развития событий больше симпатичен?

На пистолет мужик не отреагировал. А жаль.

— Я уйду отсюда, — не предложение, констатация. — Очень надолго. Возможно, не вернусь совсем.

— Не пойдет.

— Не усложняй, — посоветовал мужик. — У вас уже есть тот, кто сядет, я вам ни к чему. За меня уже садились так. Давно, лет десять назад.

«Надо бы посмотреть, что и где происходило десять лет назад», — решил Костя.

— Ты, мразь, подохнешь в тюрьме. Я слишком сильно этого хочу, — произнес он, смотря на мужика прямо, чуть качнул пистолетом.

— Подохнуть — вряд ли. Думаешь, я убиваю только потому, что мне это нравится?

Костя смотрел на него и понимал — не нравится. Перед ним не та конченая паскуда, что упивается чужой болью и смертью только так способная испытывать наслаждение вроде сексуального экстаза. Этот убивает… из необходимости. Этот… как тот дурацкий вампир из старого фильма, который лил крокодильи слезы над каждым новым трупом, за счет которого продлял свое существование. Лил слезы, увидев в кино восход солнца. Лил слезы, когда подличал и... Так, не о том он сейчас. Потому как то, что стояло перед ним, точно не переживало. Оно… питалось? Да, именно так. Насыщалось то ли непрожитым временем жертв, то ли их посмертными эмоциями.

Косте очень хотелось одернуть себя. Вот только оставаться скептиком и прагматиком не выходило. Не получалось выкинуть из головы то, как мразь поднялась. А еще… Еще тварь указала на ровную дыру в груди — пулевое отверстие. Костя хорошо попал, навылет. Любой человек непременно бы сдох.

— Значит, выстрелю в голову, — сказал он.

— Это не остановит.

— Я на том не остановлюсь, — пообещал Костя. — Уж голову от тела отделить сумею.

«А потом меня посадят, — прибавил он мысленно. — Однако тогда будет уже все равно: я сумею остановить «это».

Мужик-маньяк-существо положил голову на плечо. Не склонил, а именно положил. У человека так никогда не получится.

— Зачем?

— Потому что такие, как ты, существовать не должны.

— Ясно. Ксенофоб.

У Кости из горла вырвался короткий смешок. Неосознанно. Тихая истерика. Все его «я» сопротивлялось происходящему. Такого попросту не бывает. Не могло существовать в таком привычном, ничуть не страшном технологическом мире.

— Я против, когда кто-то питается за счет моих соплеменников. Ничего личного, тварь, — произнес он. У Кости у самого голос начал звучать в тон тому, каким говорило существо. Попал под чужое влияние, скорее всего. Сейчас это было почти безразлично.

— Вас уже миллиарды. Планеты скоро не хватит. Вы убиваете себе подобных…

— Мы имеем право делать со своей планетой и самими собой то, что не должен никто посторонний, — сказал Костя.

На самом деле он так не думал. Он пошел работать в полицию по убеждениям, и система его не сломала. Откаты от бизнеса и бандитов Костя не получал не оттого, что не предлагали или он боялся особистов, а поскольку подобное противоречило чувству собственного достоинства. Вступать в сговор с подобной тварью — тоже противоречило. Тварь следовало уничтожить. Любой ценой, без оглядки на прошлое, настоящее и будущее.

Костя выстрелил.

Пуля угодила прямехонько в лоб: в так называемую область третьего глаза. Существо осталось на месте, лишь покачнувшись назад-вперед. Как смотрело устало и… понимающе, так и продолжило, а затем подняло руку.

Костя прикусил губу. Сильно, до крови. Он вряд ли чувствовал боль, скорее давление. Нечто, которое он воспринял ничем иным как плотным воздушным потоком, подхватило его, спеленало, не позволяя пошевелить и мизинцем.

— Моя очередь отвернуть тебе голову, — сказало существо без каких-либо эмоций в голосе.

Голова все-таки осталась у него на плечах.

Плавая в своеобразном плотном воздушном коконе, который то ставил Костю ногами к небу, то переворачивал к земле, он увидел вначале белую вспышку, а затем существо начало выворачивать наизнанку. В буквальном смысле. Словно оно состояло не из плоти, а некоего желейного вещества, которое недавно приобретало видимость человеческого тела. Хрен его знает, как такое объяснить. Костя и того что конкретно с ним происходит понять не мог. Выбраться, впрочем, тоже. К тому же голова начала кружиться, слабость наваливалась все сильнее, видимо «кокон» пил его силы. А может, и не он. Адреналин больше не выбрасывался в кровь, Костю начало накрывать осознанием происходящего. Сейчас, по идее, и психика должна накрыться медным тазом. Сколько, в конце концов, можно терпеть подобные странности?

Последнее, что заметил Костя — это то, как существо… как там его в научной фантастике?.. аннигилировало.

«А новая световая вспышка где? — с обидой подумал Костя. — При столкновении электрона с позитроном образуются два фотона. Фотон — безмассовая частица, способная существовать, только двигаясь со скоростью света. А распространяет ли фотон свет?..»

Вот тут Костя и понял, что его наконец-то начало клинить. На квантовой физике, которая всегда ему нравилась — хорошо. А вот отлет кукухи и отъезд крыши — не очень. Но, если силы из него продолжат выкачивать, возможно, окончательно сойти с ума он не успеет: попросту кончится раньше. Успокоившись на этой простой мысли Костя прикрыл веки и постарался уснуть.

Сколько прошло времени осталось неясным. Спал ли он в действительности и проснулся, либо некто прибыл почти сразу, понять не вышло. С той точки, где он завис, не выходило рассмотреть часы. Ночь не спешила отступать перед рассветом. Но Костя точно очнулся не просто так, он услышал голоса, распахнул глаза и… не сумел разглядеть тех, кто оказался рядом.

— Не дергайся.

У нее оказался красивый глубокий голос. Чуть ниже сопрано, с едва заметной хрипотцой, воспринимавшейся не столько слухом, сколько кожей на уровне тонких вибраций. Костя сколько себя помнил западал не столько на внешность, сколько на звучание. Будь девчонка хоть эталоном красоты, но обладай тонким противным голосом, Костя бежал от нее так быстро, как только умел, и не оглядывался.

Собственно, потому приказ он выполнил тотчас.

— А он неплохо держится, — заметил второй. Которого точно также увидеть не получалось.

И вот к этому второму Костя ощутил необъяснимое неприятие. Чуть ли не ненависть с первой фразы. Видимо она и заставила собрать волю в кулак и промямлить:

— Сам держись. Мне, как видишь, не за что.

Слишком длинная фраза Костю доконала. Проснувшись через неделю в московской больнице, он не сразу припомнил события той ночи. Зато когда вспомнил…

К нему очень вовремя пришли некто в штатском, а то Костя себе уже таких диагнозов наставил, что готов был из окна выйти только бы не мучиться. Благо, кто-то позаботился — поместил его в палату с зарешеченными окнами.

…

Костя проснулся сам. За пять минут до звонка. Поднялся с постели, наскоро умылся, оделся, ухватил со стола пластиковую карточку — универсальный пропуск в любую контору и кабинеты — повертел в руках. Карточку по инструкции он должен был всегда носить при себе. В нее встроили чип, чтобы коллеги могли отслеживать его местоположение всякий раз, когда им взбредет это в головы.

Правда, имелось у Кости подозрение, что у него самого под кожей помещался такой же. А то мало ли? Карточку можно потерять, ее могут выкрасть или забрать при захвате тушки неосторожного агента. Проще самого агента чипировать. Да, как ту самую псину. Вот только, во-первых, Костя не был против, во-вторых, никогда не стенал и не истекал соплями по поводу недостатка личных свобод и прав. Его в связи со спецификой служебной деятельности гораздо сильнее интересовало насколько скоро прибудет кавалерия и его спасет, а не некие фантомные боли советско-российского интеллигента.

Телефонный звонок разрушил тишину.

От автора