Венки

- А что, парубок, правду говорят? Есть в Иржике нечистая сила? – напоследок спросил меня странник Волег, поднеся к губам мундштук резной вишнёвой трубки с ароматной дымящейся в чаще махоркой.

Со мной не делится. Видно, считает, что мал ещё. Я-то видел, что мужик он не жадный, пусть и пришлый. Путники вечно стараются сберечь побольше, но он у шинку-то наших лесорубов угощал, да и мельника Яся даже, а тот ещё ж совсем молодец, ну года на четыре меня всего старше!

- Да, бывает… - замялся я с ответом поначалу, - Есть, конечно. Кликухи плутают в лесу, кикиморы норовят кого-нибудь поскользнуть на листве да смеяться злорадно. Всякие анчутки шалят, это ж какой такой хутор без нечисти! Небось, и ведьмы есть! У бабы Нюры вон хлеб всегда есть, а она одинока, и в поле не трудится, уж на что живёт, сам не знаю. Если не наши её угощают, то уж точно всякие черти кормят.

- Вот те раз, - дивился мужчина, крепкими пальцами лохматую бобровую шапку поправляя над бровями, дым выдыхал словно в продолжении своих таких же пепельных усов и бороды, да вот только глядел на меня с таким хитрым прищуром, словно не верил.

И в то же время, явно ему кто-то обо мне рассказал, будто ждал он теперь, что и я о своей встрече намедни расскажу. Да коль уж все знают, и ему за кружкой сбитня в шинке кто-то наверняка ляпнул. Не знаю уж, как там в пересказе было, может, и лучше будет самому из первых уст ему всё рассказать… А не поверит, так какая разница? Нам он чужак, здесь проездом, сейчас уйдёт по лесной дороге и дальше путешествовать по холмам да в долину. Только мы его и видели.

А коль уж не свидимся больше, так и чего таить? Может, хоть махоркой угостит напоследок, если рассказ мой его повеселит или занятным окажется. Я-то знаю, что всё то правда. Мои глаза не обманешь, сам себе не выдумываю, трусом никогда не был, а там такое… Оно само по себе не причудится.

- Видел сам вот недавно, - выпалил-таки я, опустив голову и, вероятно, даже как-то стыдливо покраснев.

Вспоминать о таком не хотелось. Одно дело если б одолел какое чудище, провёл хитростью, обыграл, победителем вышел… А тут… Стыдно, еле ноги унёс. Хорошо оно, конечно, что жив вообще осталси! Но и рассказывать всё равно тошно, деру дал – тоже мне лестный поступок. Такие молодца не красят, надо теперь себя перед другими как-то проявлять, силу показывать, трудиться исправно, работящим слыть, сильным… Ну, а случай этот… Хотя бы уму-разуму научил. Пусть и Волег знает, что в лесу к реке по ночам не ступать лучше. Расскажу, как есть, а там уж…

- Гулял было под вечер. Девки венки сплели жёлтые, да давай песни зачинать и смеяться. Только запоют, сразу бегут куда-то, закатом любуются. Небо безоблачное, сразу видно, ясное будет небо сегодня, звёздное. И луна уже виднелась полная-полная! Сытая луна, добрая. Светит нам по ночам, что б не так страшно было. Если б не лунный свет, я бы и не увидел истинный облик существа-то тогда, - наперёд заметил я да стал переходить к сути.

Стоит ли ему, конечно, рассказывать о чувствах своих к Яночке, не его ведь это дело. А с другой стороны, все вокруг же итак, по сути, знают. Что родня, что закадыки мои, что её девки, с которыми гуляет.

- Есть у меня зазноба одна. Черноокая, косы тёмные, личико белое, ланиты румяные, чудо как хороша! – снова раскраснелся я, то рубаху слегка распахнув, то шаровары нервно подёргивая, не знамо, куда руки девать, - Донимаю её, который год уж замуж зову! Не идёт! Только смотрит так… поигрывая взором. Ух, чертовка! Как бы тоже не ведьма, ха-ха! – рассмеялся я и тут же рукой махнут, - Да не, хороша девица! Кровь с молоком! Вот в тот вечер гуляют они в сарафанах, песни поют. В волосах венки, в руках венки, уже сумерки наступали, доплетать некогда. Мне б не к ним, а её одну как-то выхватить. Погулять, поболтать. Без глаз чужих, а вдвоём с такой остаться – та ещё задачка, дядька Волег! Она себе цену знает, такого себе молодца ищет, чтобы ух! Ну, а я, стараюсь не казаться ни растяпой, ни лентяем. Не идёт сама, так я скромно сидеть не стану. Сам иду, преследую их верещащую компанию сплетниц-девиц! Ух языки без костей, всех жителей Иржика перемалывают, кто к кому ходит, кого с кем видали, от кого чего слыхали! А мне б Яну только из всех них, остальных не надось. Эта девица всех краше, статная, словно дочь не кузнецу, а пану! Ух, ретивая! Зову её, подразниваю! «Янысь! Поди судысь!» - машу рукой, маню к себе, а она всё хохочет, кокетничает, да на подруг смотрит. На меня лишь искоса, мол, ушёл али не ушёл, отстал али не отстал. А с Пролетья-то уже первые свадьбы играем! Огонь Макоши как зажгли, сев начали, так после обряда опахивания прям следующим днём первая пара молодых свадьбу играла. Только на празднике забавлялись, так снова все свои дудки, свирели, бубны, кувиклы достали - давай по-новой играть, весну и любовь славить. Гуляньем своим аж календарь работ сорвали, всё сместилось, ругани на них было от стариков… Яшка с Варкой то были, сейчас уж хозяйством занялись, лошадей чистят, им не игрищ теперь, небось, будет. Женатые, - вздохнул я, понимая, что как-то со свадьбами уже и мельче наш молодой круг беззаботных парубков и девок становится за последние годы.

А детей в Иржике немного, смена-то не сказать, что подрастает. Нам как раз ответ держать за будущее родины, да так, что б по три в семью, а не как мы с Яной вон единственные у своих родителей. А то обмельчает да обнищает здесь всё. Мы-то в поле трудимся, а после нас? Ну, да не о том сейчас думать-то надо.

- Лада, Вайолка, Изя! – звала она подруг, - Идём отраженье луны в речке глядеть! Как красиво, когда небо и над тобой, и под тобой! – двигалась она от околицы не к дороге, а к полю и оврагам, туда где лесная речушка сворачивает, валуны омывая. Да не пошёл с ней никто, всех на ужин позвали. Слышу, и меня кличут. Ну, что делать? Нагоняя никому неохота, развернулся да побрёл по вечерней траве. Девки к себе, я к себе.

Про куропаток, что силком я на поле словил, думаю, рассказывали будет излишне. Ну, запекли одну тогда на ужин, не сказать, что прям вкусно получилось. Матушка вообще с дичью обращается неумело, а путнику о таком знать совсем не обязательно. Следующую мы с отцом уж сами зажарим, трав соберу пахучих, может совета ещё расспрошу у кого. У Яся того же, у мельника-то маман в шинку главная, кухней заведует, вот уж кто в пряностях и тонкостях понимает. Снесу ей гостинец какой-нибудь, да выведаю, как перепёлку в знатное блюдо обратить!

- Поужинав, выхожу подышать прогуляться. Сказал своим, что умыться пойду, да не сказал ведь куда. Сапоги одел от росы-моросы. У нас по-другому под вечер нельзя, - поглядел я на соответствующую обувку мужчины, заметив, что он смекалист и знает, в чём путешествовать, - Иду к реке. Думаю, ну, вот там уже Янка или придёт туда скоро луной да её отраженьем любоваться. Вокруг аромат супа с крольчатиной да лаврушечки! И хлеба ржаного свежее нарезанного, ах! С каждого дома почти, где-то ещё табак раскурят, где-то свеклу и репу спарили, на оконце студят. Запахи застолья по всей окраине Иржика! А стемнело-то как за это время! Туманы стелятся, оврагов не видно, тишь такая стоит кругом, аж птиц не слыхать. И звёзды горят, подглядывают за нами, подмигивают в серебристом лунном сиянии. Лепота!

О том, как чуть не заблудился в том тумане, да как в овраге, спускаясь, дважды споткнулся, чуть кубарем не полетев, на штаны рухнув, замаравшись в грязи, я, пожалуй, сообщать тоже не стану. Кому какая разница сколь аккуратно к реке я добрёл. Куда важней, что там сам увидел!

- Подхожу ближе, и уже обомлел! Сидит под ивой в теньке, лунный свет на камень доходит снизу и на воду, а до неё самой ещё не достаёт. Она там косы распустила, прихорашивается. Сарафан свой уже где-то сбросила… Гляжу венки цветочные плывут из лютиков и одуванчиков, как светлячки в лучах луны поигрывают влагой капель, словно светятся. И, как лебеди, вереницей к ней да мимо неё, огибая камень, вдаль по реке плывут и плывут друг за другом, словно хоровод расходится после пляса.

В таком количестве я их узреть даже не ожидал. В одиночку их столько даже не спустить на воду. Не уж то не побыть нам опять наедине, расстроился тогда, подруги её по берегам, должно быть, венки опускали плыть по течению, пока сама она купалась да вылезла. Ночью вода-то всяк холоднее, чем днём солнцем нагретая. Хотя, говорят, луна сил придаёт девицам жизненных куда сильнее. Вот и любят они плескаться в её свете. А эта уже вылезла.

- Ко мне спиной она была. Девица нагая на камне. Сидит так кокетливо, звёзды вокруг в отражении плещутся. Поначалу-то я подумал, Яна и есть моя. Зад округлый, плечи – диву даёшься, стройная, нежная, что-то там из песен под нос себе бормочет, да, вижу по движениям рук, власы свои распущенные гребнем расчёсывает после купания, с теми ветерок-озорник заигрывает. Тянется, напевает… Ждёт, когда луна покажется, дойдёт до неё светом своим. А сама под плакучей ивой ютится от чужих глаз. Ну, а мне-то с низины видать отлично! Это кто сверху на бережках, те лишь локоны её наблюдать бы могли, а я, коль уж оврагами шёл, напрямую к течению вышел. Под сапогами песок, впереди поток, а я глаз оторвать не могу! Капли на её коже крупные, словно жемчугом одета. Тянется сладко так, изгибается сладкой фигуркой, как осинка стройная на ветру гнётся. Стопы босые её видны и изящны мне были. Как пальчики сжимаются от прохлады, любуюсь. Иду и облизываюсь, где ещё нагую красу такую узришь! Повезло так повезло, думаю! Шагаю, не глядя, манит песнями, манит обликом, манит дивной своей красотой… Да тут чувствую за бот сапогов уж вода прохладная набирается. Хлюпанье и всплеск раздались, и она на шум сей обернулась. Вроде не Яна, совсем не она! Хоть и издали, но свою зазнобу бы узнал точно! А тут ещё свет до неё наконец дошёл, по небу луна-путешественница место сменила, её осветила… Ох, мать! Диво дивное, чудо чужеродное! Не от мира сего! Не от живых это было! Не Янка, не девка, не человек! Лицо, как мука, белое-белое! Мертвенно-бледной покойницкой кожи. Глядят на меня с расстоянья трёх-пяти саженей пустые глазницы пустые чёрные! Потусторонние такие, из самого навьего царства, от всех усопших, от всего тленного, загробного и нечистого! Лоб над ними в складках таких весь, будто чешуёй покрыт, бровей не видать, а кости выступают столь недобрыми дугами, что вид её сразу свирепым кажется. Волосы все в тине зеленоватой… Нос также отсутствовал, только впадины, как у черепа. Рот же чудовищен, большую часть лица занимает. Не человеческий, не рыбий, а даже и не знаю, как сказать! Нет у меня таких сравнений… Губ словно и нет, дёсны выступают вперёд, зубищами усеяны немерено! Иглы вверх торчат, иглы вниз торчат, словно ворох сосулек зимних. Нет, кривы, как осколки, остры, как бритвы, крупны, как ножи! Не рот, а пасть настоящая! Щучья, чудовищная, не человечья! И лишь в свете луны этот истинный облик ея видать можно!

Аж запыхался от воспоминаний, словно заново пережил тот ужас столкновения лицом к лицу с силой нечистой. Не с духом, не с образом, не с причудой и не туманным виденьем, не с призраком даже, а с настоящим чудовищем навьего царства! Столь же реальным, как камень, на котором сидела, как ива, что над нею склонялась. Сущность живая и не живая при этом! В голове помутилось, комок к горлу подпрыгнул, а ноги подкашивались, казалось, рухну вот на спину в воду или затылком о камень или спиной переломлюсь о берег, или просто утянут на дно меня мавки-журчавки подобные в шуме воды!

- Волосы дыбом встали от вида этой дряни, тело не слушалось, будто душила меня она, за шею схватив призрачной хватки прям на расстоянии! Гляжу, а в руках-то не просто гребень у неё. Сжимают перепончатые когтистые пальцы череп белёсый человечий и им, как зубцами, тину всю эту, мох да водоросли, со своих волос вычёсывает. Как бы очередной добычей такой твари не стать! Вскрикнуть хотелось от ужаса, по коже мороз, словно сам покойником становлюсь, сердце живое еще трепещет! Стучит-стучит, того и гляди грудь молодецкую разобьёт да прочь выпрыгнет! Страшно, аж зубы стучат! Выпью взвыть лишь получилось, стон словно к небу издав… Силы собрал все в кулак и давай ногами двигать, пятиться, пока средь венков этих в речку не увели да не обглодали заживо! Кое-как на берег вылез, за кусты ближайшие ухватился и наутёк! Без оглядки! И имя своё слышу, будто зовёт так ласково-ласково! Обречённо даже, словно ей помощь там какая нужна. Но я-то уже на такое не куплюсь! Сколь бы миловидной поначалу она ни была, в лунном свете вся истина скажется! Видел я уже облик настоящий, больше туда по ночам ни ногой! Ух! Панихиду справляла она там, походу, по всем утопленникам, венки с другими навьими девами пуская, да таких, как я, поджидая…

Душу спас, ноги унёс, аж на пот пробрало сейчас, как тогда, весь лоб влажным стал. Ох, чур меня чур! Храни Макош людей твоих славных! Солнцем ярилиным нечисть гни по углам, что б в норах и тенях им покоя не было, ни в омуте непроглядном, ни в подвале тёмном! Ладу нам приведи, пусть мир, лад да покой царит в Иржике без сноходцев, утопленниц и упырей.

- Вот так венками залюбуешься, на девицу глаз положишь, а она той ещё стрыгой окажется! – усмехнулся мне курящий мужик, томно дым махорочки выдыхая.

- Ага, - кивнул я, - Выяснилось, что Янка туда и вовсе не ходила. Разбрелись они с Изяславой, Вайолкой и остальными по домам, да и не выпустили их больше после ужина в ту ночь. Да как-то я к ней не охож уже стал с той поры, дядька Волег, - махнул я.

- Чего ж так? – удивился путешественник, - Бросил ухаживания? – вынул он из обветренных губ свою трубку из вишнёвого деревца.

- Да раз ведёт себя так, раз не люб я ей… - отозвался я, потупив взгляд поодаль, - Матушка моя так, мол, и сказала: «гэта есь знакЪ свыше!», раз она манила к воде, раз ради неё я чуть гибель свою не нашёл, то и не нужна такая жена добру молодцу. Чего ради такой пропадать то зазря?! Я и думаю, и вправду! Чего это я всё год от года маюсь, страдаю, внимание ея к себе зазываю? Не хочет, да и не надо! Храни её боги! Другую себе пригляжу среди наших, попроще нравом. А, может, в соседнем селе али хуторе… Но не щас. Матушка говорила, в ту ночь наставал Сухой Четверг, неможно в такой день ни мужчинам копать, полоть, работать, ни бабам сеять, стирать, рукодельничать. К воде не подходить, Русальная Неделя зачинается. Все эти мавки, навки, журчанки, кикиморы, водяницы вместе собираются, утопленниц поминают. Венки из лютиков и одуванов по воде пускают. А те и сами к дому могут явиться. Потому-то нам, молодым, и запрещают в горелки играть да в поле гулять. Не зря ж я видел, что ноги та себе отрастила. Что б бегать по траве да щекотать до смерти, кого встретит… А мы что? Мы старых не слушаем, - усмехнулся я, - Коль работать нельзя, значит веселью час! Песни будут, игрища, в перепляс друг друга кто краше вытоптает! Девки гадают ещё иногдась… Разве ж их чего остановит? Пусть себе запускают венки молодые и старые, грустные и весёлые, живые и мертвые… Пусть сплетенные цветки плывут туда, в мир иной, за все горизонты. Нечего им мешать, незачем тревожить… Будем костры жечь, прыгать, хороводы водить, картоху в золе и углях печь. Но умыться в роднике или туда, к реке, уже набегавшиеся, наплясавшиеся, усталые не пойдут. Нет-нет-нет, дядь, с меня-то уж точно хватит подобного, а остальных я и сам не пущу. Не хватало ещё, что б мавки эти наших манили да топили, скучно им там что ли? Понял я теперь, что нельзя просто так на красоту зариться. И что за каждой благовидной может нутро сидеть чудовищное. Приглядываться надо к людям, дядька Волег! Покуда жив буду – не забуду!