Вера

И снова мне в Москву с докладом на уже пятую конференцию в качестве хирурга-новатора. Как всегда, опаздываю, а билет не куплен. Стою в очереди в кассу на Минском вокзале. Нервничаю.

— Ваня! — знакомый добрый голос, широкая улыбка полной пожилой женщины с бородавчатым носом. Она бросила свой поломоечный автоматический аппарат и побежала ко мне, а аппарат медленно продолжил свой путь.

— Вера! Как же я рад… — прижимаю к себе эту женщину в замызганной грязью одежде. — Спасайте его, — показываю в сторону аппарата, который вот-вот врежется в стеклянную дверь. Она кивает и что-то суёт мне в руку.

За одну секунду пронеслись в голове воспоминания… А ведь прошло уже два года. Кажется, пролетели, как какая-нибудь неделя.

***

Поздний вечер. Я — молодой врач в чужом городе, смертельно уставший от целого дня конференции. И, наконец, домой! Все вопросы отвечены, все галочки поставлены. Торопиться на поезд нет сил. Если опоздаю, кажется, упаду и усну на платформе.

Заскакиваю в вагон в последние минуты. Проводница проверяет билет. Что-то там говорит про печенье, которое стоит у неё купить. У меня совершенно нет сил отвечать, расплачиваюсь и сую печенье в карман.

Мне достаётся прекрасный спутник — студент-первокурсник, который хохочет, болтает, много спрашивает и сам же отвечает. Он весел, жизнерадостен, и его кипучая энергия чуть-чуть передаётся мне — я нахожу силы на улыбку. А ведь лет семь назад и я наверняка был таким же, да как-то измотался за эти годы.

Скорей бы отправление. Упасть головой на подушку и уснуть. Оживленная речь студента всё же немного развлекает, как-то уж дождусь раздачи белья. Хотел забрать бельё сразу — «Не положено, раздам сама, как тронемся».

Приходит какой-то черноволосый бородатый лет тридцати пяти в чёрном костюме. С серьёзнейшим лицом и строгим голосом. Выгоняет студента на его верхнюю полку. Оттуда студенту неудобно мне вещать, а по взгляду бородатого понятно, что он не расположен к болтовне. Студент выразительно смотрит на меня и делает вид, что убийственным взглядом сквозь полку пытается умертвить Бороду, который с прямой спиной у столика читает книгу, пока ещё горит свет.

Мне становится тошно. Я уж никогда не дождусь, когда этот проклятый поезд тронется. В конце вагона какой-то дед громко ругает всех подряд, мол, шастаете туда-сюда, туалет закрыт и нечего ходить. Ругается без конца. Наверное, возле него уже и нет никого, а он продолжает ругаться в пространство.

У меня ощущение, что я сейчас отключусь. Борода раздражает даже этой своей правильной фигурой. От громкой ругни деда начинает болеть голова. И даже тоскливый взгляд студента — и тот начинает меня раздражать.

Проводница выходит к нам в первый пролёт и громко спрашивает:

— Все взяли печенье? Кто-то ещё хочет?

Почему-то мне мнится в её голосе какая-то робкая надежда. Но и проводницу сейчас хочется прибить. Я бы скупил всё печенье мира, лишь бы поезд отправился.

Студент радостно кивает:

— Взял, очень вкусное. И реально дёшево.

Я замечаю, как Борода медленно кладёт книгу на столик.

— А документы на это печенье присутствуют? Сертификат можете показать? — говорит он таким тоном, что даже меня, равнодушного к ситуации, пробирает холодком. Я вижу, как он достает телефон и что-то долго печатает.

Через пять минут проводница раздаёт всем постельное. Больше она не заикается о печенье. Печенье было явно домашнее, но очень вкусное. Аккуратно упакованный в фольгу кругляш из сладкого теста с орехами.

Мне на всё наплевать. Только голова коснулась подушки — сплю.

Просыпаюсь среди ночи, непонятно, по какой причине. Смотрю вокруг. Боже, как классно! Темно, приятно стучат колёса, в голове — сладостный покой. Тишина. Нет, не тишина. Кто-то разговаривает. Голоса в купе проводницы. У меня хороший слух.

До меня доносится:

— Верочка, надо предлагать. Купят.

— Не купят. Невозможно продать. Значит, буду действовать иначе.

— Вер, нельзя же! Неизвестно, чем закончится!

Слышу хлопок. И крик:

— Вера! Что с тобой!

Не обдумывая ничего, забегаю в купе к проводнице. Там мужчина-карлик в высокой красной шапке, как у гнома. Лицо всё в шрамах.

— Я… э-э-э, я… ремонтник я. А Вера… вот…

Я уже у тела Веры. Упала в обморок. Пульс есть. Поднимаем её на постель. Начинает приходить в себя.

Она смотрит на Гнома, на меня, потом куда-то вбок. И вдруг делает большие глаза и ими указывает Гному на что-то. Пою её водой и успеваю проследить за взглядом.

Что же это! В углу купе на полу штук двадцать кошельков. Среди них — красный кожаный кошелек, очень похожий на тот, который Борода доставал, рассчитываясь за бельё.

— Да что вы тут… — не договариваю, достаю телефон, чтобы набрать милицию.

— Если обездвижу, то боюсь, уж умру, не хватит сил… — шепчет Вера.

— Сам разберусь, — кивает Гном и берёт меня за запястье. — Послушайте…

У меня нет желания слушать Гнома, но рассудив, что он никуда не денется, я всё же сдаюсь и слушаю всю историю от начала до конца.

***

Выхожу из купе и ложусь. Засыпаю мгновенно.

***

Кто-то толкает меня. Открываю глаза. Студент. Свет бьёт в глаза. В вагоне тихо и пусто — приближаемся к конечной. Поезд медленно и мерно отстукивает утренние минуты.

— Ну наконец удалось разбудить! Думал уже проводницу звать. Только она пропала куда-то.

Вскакиваю:

— Как пропала?

— Купе закрыто, ходит где-то, наверно.

— А гном?

— Вы, наверное, ещё ото сна не отошли…

— Ой, что я сказал? Этот… слесарь.

— Не, никого не видел. А что, был слесарь?

Я сел на постели.

— Кто-то что-то терял в вагоне? Может, Борода?

— Да вроде не.

— Ничего он покупать не ходил с утра?

— А-а-а, прикол с Бородой! Он вчера печенье купил, а как, когда купил — не помнит. Достает из сумки кошелек чаю нам купить, а там и печенье.

— Нам?

— Подобрел с утра. Выспался, что ли. Кроссворды с ним решали. Кстати, тот дед у туалета на гитаре брынькал… тихое, красивое, что-то мелодичное такое. Э-эх, не знаю, как называется.

— А кто-то ещё с печеньем был?

— Да весь вагон тут утром чай с печеньем пил. Шутили. Вообще, утро такое, класс! Я никак вас добудиться не мог. Вы что-то там говорили во сне… мошенники, вызывай милицию… Скоро конечная, успеем чай попить, расскажете?

— А проводница-то…

— А, точно, подождать надо.

— Пойду, проверю купе.

Я был уверен, что встречу уже другую проводницу. Какая легкомысленность с моей стороны — поверить в фантастику!

Вспоминаю ночной рассказ. По словам Гнома (который оказался мужем Веры), сама Вера раньше была Высшей фрейлиной света, но за услугу одному бесёнку поплатилась: красавец-муж — воин света, служивший Ангелам, был лишён чар и превращен в уродливого гнома, сын обречён болеть в Иномирье, а навещать его разрешалось лишь раз в месяц, сама же она была приговорена к двадцати годам служения людям с полным запретом на использование чар. Она уже смирилась со своей участью, работала и трудилась, как обычные люди, как сын оказался при смерти, а помочь ему могли только добрые эмоции, собранные у людей. Она как могла старалась не нарушать приговор Светлого Суда и не использовать чары: печенье пекла с ягодами из заповедных зон и под дивные песнопения друзей — шестикрылых птиц. Тот, кто брал в руки такое печенье после покупки, веселел и добрел. Но если человек не отдавал ничего взамен печенья — оно на него не действовало.

План был продать печенье за любую сумму и ночью собрать эмоции людей в сумку-сберегайку, которую Ангелы принесут к постели сына. Но даже по низкой цене печенье мало кто покупал. И Вера пошла на риск — её чарами кошельки всех людей из вагона переместились в её купе. Гном должен был достать по мелкой монетке, и с помощью нового заклинания Веры кошельки вместе с печеньем вернулись бы к владельцам. Фея уже семь лет не занималась волшебством, и простейшее заклинание сильно ослабило её — она упала в обморок. Тогда как раз я и зашёл, а Гном поведал мне всю историю.

Сейчас, безрезультатно постучав в запертое купе, выйдя в тамбур и вдохнув свежий воздух, я понял, что это просто чушь шизофреника. Конечно же, они с дружком-гномом обокрали весь вагон, обманули меня и сошли на одной из станций. Может, Бороде только кошелёк подкинули.

Долг звал меня как можно скорее позвонить в милицию, но я отчего-то тянул… странное напряжение будто струилось в воздухе, а потом какой-то радостный звонкий смех почудился мне издалека… Я замер. Будто сотни маленьких колокольчиков тихо позванивали в тишине.

— Это его смех, сына, — я и не заметил, как Вера подошла и взяла меня за руку. А я уже разблокировал экран для звонка. — Вы слышите его из другого мира. А вы как думали? Почему на вас не подействовало печенье? В вас тоже живёт волшебство. Во всех гениальных врачах оно живёт. Меня накажут в любом случае, но не важно. Вам не нужно беспокоиться, кошельки у владельцев.

На этот раз я поверил ей. Я будто почувствовал искреннюю радость её материнского сердца — такую я уже встречал — у матерей моих пациентов после операции. Это яркая радость, которой слишком много, чтобы она не выплёскивалась через сияние глаз и доброту улыбки.

***

Да так поверил, что уже выйдя из поезда и проехав километров пять на такси, передумал и вернулся на вокзал. Я вдруг подумал, что Борода явно печатал тогда в телефоне жалобу на Верино печенье. Так и было. Я убедил администрацию вокзала принять моё заявление о том, что Вера — отличная проводница, заслуживает премии и снятия всяческих наказаний от всех видов судов. Писать такое было глупо, но была надежда, что меня услышат где-то там. Выходил я из кабинета под хихиканье молодой секретарши.

Моё заявление не сработало. Веру понизили до уборщицы на вокзале, наверное, за печенье. Она не любит говорить об этом. Её муж так и остался слесарем-электриком. Когда я езжу на конференции, встречаю обоих. Они служат людям, не применяют чары и… они добились того, что их сын теперь живёт с ними в обычной квартире и учится в обычной средней школе. За эти два года они стали моими друзьями. И… я пока ещё не встречал более счастливых людей, чем они.

***

Вера не совсем успела. Аппарат врезался в дверь. По стеклу поползла трещина, но тут же пропала.

— Вера Вячеславовна! — сердитым голосом позвали издали.

Вера оглянулась на меня и с озорством подмигнула. Я улыбнулся и покачал головой. Раскрыл ладонь — там лежал билет на мой поезд.