Верёвочка

Посвящается детским писателям ушедшей эпохи, поэтам и прозаикам.

В последнюю осень…

Как обычно вечером, после чашки некрепкого чая (всё равно не заснуть — хоть снотворное глотай, хоть что), Лидия Сергеевна села поговорить с мужем.

— Загулялась я сегодня в нашем парке: красиво — осень! И что за день нынче — столько детей! — она вскинула брови и просияла. — Ты видел, как бегают дети? Без оглядки и всяких тормозов! Не воспринимая преградой ни прохожих, ни клумб, ни крутых ступеней на пути! Не заботясь о голоде, холоде, политической обстановке, невзирая на эпидемии и войны! Они несутся так, будто могут проскочить весь зыбкий и не сформировавшийся в их сознании мир напролом! Мчатся, как можно мчаться только сквозь играющий волосами ветер, сквозь тёплые струны солнечных лучей, сквозь подброшенную в воздух охапку листьев!

Лидия Сергеевна задумчиво стёрла платком пятнышко со стекла фоторамки в руках, поразглядывала пару на чёрно-белом снимке. Мужчина и женщина: он смотрит прямо, чуть напряжённо (непривычно ему в гражданском), а она обняла его руку, прижалась щекой к плечу. Светлое платье досталось ей от матери, и судьба, поначалу казалось, тоже…

— Да, так бегают дети, — продолжила Лидия Сергеевна, обращаясь к мужчине. — Старики двигаются совсем иначе — тяжело: продавливают вязкую, плотную массу, какой стала для них действительность. А чуть только силы покинут одряхлевшее тело, как мир тут же вовсе застынет камнем — неодолимой преградой. Ты спрашиваешь, и что тогда? — вздёрнула она бровь. — Тогда остановится само время, а вместе с ним замрёт и жизнь. А затем то, что в последние свои годы постоянно чувствует за спиной каждый старик, потянет обездвиженную сущность во тьму позади. Гаснущее сознание — запертый в кинотеатре после окончания сеанса зритель — напоследок увидит проносящуюся от конца к началу живую картину: невидимый киномеханик, перед тем, как вернуть на склад одолженный фильм, отматывает плёнку в исходное состояние. Но сколько бы ты ни прожил, плёнка не настолько длинна, чтобы хоть на секунду отсрочить неизбежное…

Лидия Сергеевна прислушалась.

— Спрашиваешь, повезло ли тому, кого мир остановил раньше, чем подкралась немощь? — она погладила пальцами лицо мужа на фотографии, вздохнула, поджала губы, снова вздохнула. — Ты мне расскажи! — она дёрнула уголками рта вверх, однако вымученная улыбка не удержалась и секунды. — Я знаю только, что уж точно не повезло тем, кто остался сиротой наедине с опустевшим миром.

Отведя повлажневшие глаза, Лидия Сергеевна порывисто, будто вспомнила о каком-то важном деле, поднялась со стула и вернула фотографию на комод. И охнула — кольнуло в груди. Перетерпев боль, походила по комнате: десять шажков к двери и десять обратно, к окну. Однако не закончила счёт — остановилась возле книжного шкафа.

Здесь, в тесной, но дружной коммуналке, жили её любимые книги, помимо прочих написанные и ей самой, и мужем. Жили как бог на душу положит: чураясь в творчестве всякого формализма, Лидия Сергеевна и книги никогда не расставляла по размеру, цвету обложки или по авторам, тем более не делила на свои и чужие — только на хорошие и плохие. И плохие со временем освобождали место для хороших.

Движением пианиста Лидия Сергеевна не глядя пробежала пальцами по корешкам, чувствуя, как спины давних друзей откликаются теплом, и, следуя внезапному порыву (дрогнуло и заныло сердце!), не удержалась, потянула наугад одну из самых тонких «клавиш». С нетерпением взглянула на обложку: так и есть — сборник стихов для детей! На открывшейся случайно странице она улыбнулась яркому рисунку: озорная девчушка увлечённо прыгала через скакалку.

— «…Вышла Лидочка вперед, Лида прыгалку берет…» — вслух начала читать Лидия Сергеевна.

А вот рядом та же непоседа — взлетела над землёй, застыв на мгновение, как в танцевальном па, счастливая и гордая!

— «…И с разбега, и на месте, и двумя ногами вместе…»

Отчего-то защипало глазах и всё вокруг приняло облик тающей льдины. Вдобавок совершенно не ко времени сбилось дыхание. За оглушающим топотом тут же рванувшего в галоп сердца Лидии Сергеевне послышался топоток перескакивающего с ножки на ножку ребёнка. «Откуда ребёнок?» — удивилась она. А едва различимый звук от пары маленьких ног раздавался совсем рядом.

Лидия Сергеевна оглянулась. Мутные сквозь не просохшие слёзы, вокруг нависали силуэты домов. Не веря глазам, Лидия Сергеевна достала платочек и промокнула из-под очков остатки влаги.

Это был город: серый, понурый, с ослепшими зенками выбитых окон. Безлюдный и как будто мёртвый. Лидия Сергеевна сделала неуверенный шаг и двинулась по улице — не испуганная, а, скорее, заинтригованная произошедшим.

Между тем город постепенно оживал, наполнялся людьми. Проносились по оставленным поливалкой лужам автомобили, сверкали на солнце отмытые от копоти и косых бумажных крестов оконные стёкла. Похоже, была весна или начало лета…

Лидия Сергеевна бродила по улицам, смутно знакомым, и никак не могла уразуметь, что это за место? Вот, весело звеня, укатил за поворот трамвай — там, за углом, приютился маленький сквер, а дальше — гастроном… Откуда она это знает?

Лидия Сергеевна из любопытства повернула к скверу, дошла до гастронома, да так и продолжала идти по всплывающим в голове неведомо откуда приметам, точно Гретель из сказки по хлебным крошкам (как далеко теперь, должно быть, Гансель, вперёд неё покинувший обманчиво-комфортную западню пряничного домика…). И всё время, пока шла, внутри себя она продолжала чувствовать лёгкий перестук, который становился отчётливее и громче — то ли звал её, то ли предупреждал о чём-то.

Покрытые белыми заплатами и пахнущие сырой извёсткой дома. Тут и там, подвешенные в строительных люльках, на фасадах трудятся маляры: свежая краска неуклонно заполняет стены рукотворным солнечным светом…

Лидия Сергеевна засмотрелась на это чудо и опомнилась только, когда утихший было невидимый попутчик решительно позвал её в арку отразившимся от стен эхом. Проводив Лидию Сергеевну до подъезда напротив, он как будто споткнулся… и — зачастил, забарабанил!

Ноги сами подняли словно помолодевшую Лидию Сергеевну по лестничным пролётам и остановили перед внушительных размеров квартирной дверью. Десяток кнопок с подписанными фамилиями и цифрами прилепились к косяку неряшливой гроздью… Нет, не прочесть: тощие, прямые, кривоватые, с наклоном и вензелями, ошалевшие от негаданной встречи знаки дрожали перед глазами, а там и вовсе пустились вскачь: прыг, прыг — с ножки на ножку! Так и не сумев выбрать адресата, Лидия Сергеевна толкнула хрустнувшую под рукой слоями одеревеневшей краски створку — и та открылась со скрипом, тоже как будто родным, очень давно знакомым!

Медленно шла Лидия Сергеевна по набитому всякой всячиной коридору, а справа и слева сияли проёмы, и Лидия Сергеевна заглядывала в них мимоходом, наблюдая, как люди занимаются повседневными делами, а их лица, незнакомые и в то же время родные до боли, светятся искренним и нескрываемым счастьем! Однако ей не сюда… и не сюда… Здесь! Лидия Сергеевна замерла. К этому порогу вёл её стук! Приоткрытая дверь распахнулась, будто с нетерпением ждала гостью.

В залитой солнцем комнате скакала худенькая девчушка лет десяти — двенадцати: вертелась в руках верёвочка, развевалось цветастое платье, подлетали хвостики-косички… Почти не дыша, чтоб невзначай не развеялась в воздухе эта сказочная картина, Лидия Сергеевна шагнула к девочке, но та заметила, подняла глаза.

— Вы к кому? — услышала Лидия Сергеевна голосок-колокольчик, однако не сумела вымолвить и слова в ответ: прилипла взглядом к серо-голубым окошкам из которых с удивлением и восторгом ребёнка глядела на Лидию Сергеевну… она сама.

Девочка подождала, улыбнулась и протянула скакалку.

— Хочешь?..

Зачем она открыла глаза?! Почему не осталась там, в детстве — светлом, радостном и просторном?! Лидия Сергеевна едва не разрыдалась. Коварная дремота окутала незаметно, как часто уже бывало, а теперь ушла и бросила Лидию Сергеевну здесь, в маленькой, будто усохшей, квартирке из зачерствевшего пряника, где никого и ничего у неё нет, кроме воспоминаний и тоски по настоящему дому.

Лидия Сергеевна нащупала на комоде остывшую чашку, поднесла к губам. Чувство потери перехватило горло, не позволяя сделать глоток: хотелось броситься вдогонку — вслед тому, что унесла с собой прикинувшаяся дрёмой память! Надо было статься… Но разве можно остаться во сне?!

И — всплывший из, казалось, недостижимых уже глубин давно позабытый сон! — Лидия Сергеевну озарило: ей ведь рассказывали, что в детстве она однажды исчезла из комнаты, где жила с родителями. Взрослые и дети искали её часа, наверное, два, а затем случайно обнаружили там же, растерянно стоявшей с прыгалками в руках. Её спрашивали наперебой: «Где же ты, дурёха, была?» А она удивлялась этому вопросу и вспоминала только незнакомую пожилую женщину — замершую в дверях, поражённую встречей…

Платьице, косички, цыпки на руках,

В зелени коленки, солнце в волосах…

Слова появились ниоткуда — и не могли уже остановиться. Лидия Сергеевна схватила карандаш, подобрала валявшуюся возле стула книжку и прямо на форзаце принялась записывать стихотворные строки. То, что получилось в итоге, она перечитывала и перечитывала, снова и снова — как воспоминание счастья и как заклинание, способное её в это счастье вернуть…

Платьице, косички, цыпки на руках,

В зелени коленки, солнце в волосах —

Лёгкая, как птичка, прыгалки берёт

Девочка-синичка, скачет и поёт:

— Я и прямо,

Я и боком,

С поворотом,

И с прискоком,

И с разбега,

И на месте,

И двумя ногами

Вместе…

Крутится скакалка, вертится земля,

И теряют листья клёны, тополя…

Вот зима несётся — всё вперёд, вперёд!

И однажды солнце из волос уйдёт…

Как же я завидую свету юных дней!

Всё гляжу на девочку, думаю о ней:

«Прыгаешь, не прыгаешь — движешься на край…

Но из рук верёвочку ты не выпускай!

Не тревожься попусту и скачи, скачи!

Смеху беззаботному снова научи!»

Я шепчу неистово — мысли на губах…

Услыхала девочка: «Всё в твоих руках!

Вот, держи скакалку — сказочную нить,

Для неё несложно счастье возвратить!

Если не порвётся, не замедлит ход…

Вдруг тебя обратно детство заберёт?

Верная верёвочка свяжет времена!

Птичка поседевшая будет не одна!»

Сказке не довериться, как ни хороша.

Я молчу… а к прыгалкам тянется душа!

Вот встаёт на цыпочки, вот летит вперёд

И берёт верёвочку, скачет и поёт:

— Я и прямо,

Я и боком,

С поворотом,

И с прискоком,

И с разбега,

И на месте,

И двумя ногами

Вместе…

***

Две женщины, то и дело озираясь, медленно брели узким проходом меж могильных оградок. Фотопортреты и выбитые в камне лица безмолвно провожали глазами заплутавших прохожих. Одна из женщин, молодая, со сбежавшим из-под платка рыжим локоном, опасливо косилась на противоестественную иллюзию. Вторая, постарше, в очках и таком же, как у первой, платке, прижимала к себе букет гвоздик и не обращала никакого внимания на эту причуду восприятия. А может, просто делала вид.

— Люда, гляди-ка, стихи! — вдруг воскликнула молодая с радостью отчаявшегося путника, который нашёл посреди непролазной чащи заброшенную избушку, и придержала за локоть свою попутчицу.

— Да это же Осенева! — разглядела та имя под портретом.

— Правда?! — удивилась рыжеволосая. — Помнишь, мама читала её стихи в детстве!

— Это я тебе читала, Лида.

— Сначала мама, а потом и ты.

Люда не стала спорить.

— Это ведь она стала прототипом Лидочки в стихотворении Агнии Барто про верёвочку? — спросила рыжеволосая Лида.

— Ну… — замялась Люда, — не знаю. Если так, может, потому и сама начала писать для детей? А это… — и она прищурилась, разбирая надпись на плите рядом, — её муж. Кажется, он был близко знаком с Твардовским и Симоновым.

— «Верная верёвочка свяжет времена! Птичка поседевшая будет не одна!..» — прочитала Лида. — Хм-м… Я этих строк не помню…

— Осенева давно не занималась творчеством: сначала тяжело переживала распад Союза, затем смерть мужа, а потом начались ещё какие-то проблемы, пошатнувшие здоровье. И только в самом конце жизни… А-а! Здесь, на камне, похоже, то самое её стихотворение — единственное, наверное, за много лет! И оно оказалось последним.

— Ну надо же, умерла… — Лида сокрушённо покачала головой. — Никогда не думала, что известные поэты умирают вот так, скромно и незаметно, как обычные люди.

Люда только вздохнула и пожала плечами. Потом вытянула из букета пару гвоздик и, перегнувшись через ограду, бросила к надгробию поэтессы. Младшая сестра посмотрела на старшую, достала ещё два цветка и кинула на могилу рядом.

Женщины помолчали с минуту.

— Осеневу нашли в квартире уже мёртвой, с детской книжкой в руках, — снова заговорила старшая. — И знаешь, она улыбалась. Какое-то по-детски искреннее счастье, говорят, было в её лице…

Михаил Вячеславович Иванов

февраль 2026 г.