Верлибры

наш корабль очутился
в тёмных водах
моря забвения
чья вина не теперь гадать
никто не сознается
штурман путает времена
кок поёт колыбельную кукле
он девочка
боцман вьёт гнездо из канатов
матросы крутят штурвал
как портовую шлюху
и ржут
лишь крысы
сохранили свой зверский разум
мне кажется
у них всё получилось
только они не обучены лоции
не знакомы с розой ветров
никогда не видели
неба
где по ночам
проступают остатки созвездий
имен которых
я уже не припомню
прощайте
допью бутылку
и выброшу это письмо
всё равно они скоро ворвутся
в рубку
собратья по бытию
астролябию и кота
они уже съели

/2015/

В Вене веет сиротством.
Бездомный Шуберт
кормит крошками
стайку песен
возле портика Папагено
а потом бредёт под дождём
по бульвару
где круг за кругом
как форель проплывает
трамвай
с удивленным взглядом очкарика
и в пунцовом камзоле покойного Моцарта —
тоже был неудачник
и тоже порой ошивается
возле входа в свой дом
где музей и подвал с сувенирами
А еще он торгует билетами
рядом с Музикферайн —
все прохожие думают
ряженый шут
и грошовый подёнщик
— такой же как побирушка со скрипкой
на Грабене
у чумного столпа.
Вена ветрена и не верит слезам.
Она любит весёлых
богатых и знатных
— для таких тут играют
бравурные вальсы
и открыты все двери
полночных кафе
с вальяжными словно пингвины

кельнерами
заходи — угощайся — танцуй —
—ум-ца-ца…
Под брусчаткой
исцоканной
клавесинным стаккато
каблуков и копыт
— преисподняя вечного праздника
лабиринты небытия
где Царица Ночи
схоронила Зарастро
мёртвый улей с сотами склепов
воск перга нафталин
ладан смирна и тусклое золото
Мумии герцогинь и графинь
в парчовых нарядах

с фижмами
и скелеты почтенных господ
в париках припудренных тленом
улыбаются каждому гостю
и спрашивают
о здоровье живущих потомков
Чёрт играет на скрипке:
Ах милый мой Августин
Вена великолепна не правда ли
Лишь погода капризна
но кофе и музыка
почти даром
на радость скитальцу
у которого пуст кошелёк
Хочешь вместе споём
под колёсную лиру трамвая
Закольцуем маршрут
вдоль по Рингу
как песенный круг —
зимний путь для далёкой возлюбленной
ей стареющей тоже несладко
куковать из часов одиночества.
Если встретишь вдруг двойника
что рыдает под аркой
не бойся
Либо это обман либо друг
либо ты но с другого витка
Вена выпьет вино твоих вен
и опять обернётся весёлой вдовой
убежать улететь ускользнуть
не получится —
поздно.

/2018/

Теперь я понимаю,
как наступает старость.
В первое время
ещё покупаешь одежду,
а с нею — надежду,
будто кому-нибудь важно,
выйдешь ли ты из дому
нарядной
и даже слегка авантажной —
той самой ягодкой,
которая дразнит горчинкой,
ибо лишь несмышлёнышам,
розовым губошлёпам,
нравится чистая сладость
нецелованного пломбира…

Сахарной ватой
выстлано прошлое —
герметичный мирок
между стёклами
деревенского дома,
с леденцовыми блёстками
детских грёз,
с оберегом от сглаза соседей,
но главное — чтоб не продуло
из Космоса…

В Космосе — вечная ночь.
Карусель Зодиака
под хрустальную музыку сфер.
Девочка, отойди от окошка.
Не то увидишь себя
с землистым лицом
пожилой планеты,
которой уже всё равно,
какие на ней одёжки.
Лишь бы — удобно,
немарко, тепло.

Ах, болят мои скоры ноженьки…

Варежки на резинках
валенки в неуклюжих калошах
бесформенный тёмный кулёк
ковыляет в снегах
Млечный Путь мягко стелет
перины сугробов
сладко пахнущих
мамой манкой ванильным мороженым
старой девочке
больше не нужен
никто

/2017/

Дама гладит серую шляпу
как серую кошку,
фланируя вдоль партера.
Одна.
Видимо, спутник — где то
в срочной важной поездке.
Огни в канделябрах
меркнут.
Антракт закончен.
Дама изящно садится.
Шляпа спит на коленях.

На сцене — кровавая драма.
Тенор поёт о смерти.
Но выглядит он забавно.
Вспотел, теребит подтяжки,
как нашаливший мальчик.
В театре всё — понарошку.

Лишь после спектакля,
включив по привычке реальность,
дама остолбеневает,
уткнувшись в зерцало айфона.
Как та жена Лота.

Шляпа падает на пол —
стремительнее самолёта
пикирующего в море.
— Извините, у вас…
— Спасибо.
— Не за что.
Серой шляпе не больно.
“O mio dolce amore”…

/2017/

Из одиночества в одиночество
как из комнаты в комнату
в доме
брошенном
пылью обросшем
где давно никто не живёт
кроме
шорохов
сквозняков
слизняков
и незримых тварёшек

слышишь тиканье древоточца
это мойра с тобой говорит

или муха
барахтаясь в паутине
дрожит

больше некому
нет вокруг ни души

вот цена твоей воли
не бойся

/2015/

сердце моё молчит

между мраком и светом
акварельный эскиз
июньского вечера

мошкара над прудом
дразнит танцами
птиц и рыб
что почти целуют друг друга
и тотчас бросаются прочь
разрезая лазурь
чёрным росчерком
перьев и плавников

в камышах шуршание
выдра ищет детёнышам пищу
жёлтый ирис как рыцарь с мечом
стережёт звериное логово
под корягой рухнувшей ивы
её узкие листья подобны
серебристым малькам

рыбьи дети таятся в тени
среди тины и трав
прикрывающих омут

скоро ночь
на западе зреет
смарагдовый сгусток циклона

обещают ливни и грозы
местами по области град
с порывами ветра
до пятнадцати метров в секунду
и дальнейшее похолодание

эта ночь ещё будет тихой

моё сердце молчит

/2008/

1.


Мое море.
Маленькое и черное,
словно клякса на карте,
словно след ночного зверька.
Мое море
с фонарями и звездами,
с пестрой толпой
на еще не остывшей набережной,
где смуглый вечер
беспечно прозрачен.
Мое море
с дыханием гор,
с морскими чудовищами,
разбирающими мои каракули
сквозь зеленый мрак
и стекло бутылки,
плывущей куда-то без адреса…


2.

И тогда
возникало Оно –
среди беззвучного сумрака,
среди обжигающих всплесков
ленивой вечерней воды,
когда опьяневшая ночь
выпивала струю горизонта,
начинало казаться, что там,
за спиной,
нарастает самое страшное,
к горлу тянутся жадные щупальца
мертвых рук,
и сейчас…

Проходили мгновения.
Ничего не случалось.

Лишь пьяная ночь
ступала тяжелыми лапами
и пела совсем не в такт
музыке на берегу.


3.

Здесь, на этом берегу,
живешь ощущеньем трагедии.
Дрожь ожиданья – как эхо
в хищных возгласах чаек
и в разъяренном безмолвии
перевороченных гор.


4.

Мое диковатое детство
часто видело вас наяву,
золотые кентавры степей
с дыханьем из чистой полыни.

Я помню, что мне хотелось
сесть на спину из чистого золота
и умчаться к сизым курганам,
чтобы рвать и жевать полынь,
седую от страха и зноя.


4.

Паутиной пахнет тоска.
Ветер в агонии.
Черные руки ночи
опустились на струны дорог.

Я должна. Я уйду.
Непременно сегодня.

Ночь горька,
словно дым от костра,
и остра,
как охотничий нож.
Вот она – моя воля,
чистейшая грязь
непролазных дорог!

Только нет.
Никуда не уйдешь.

/1980-е/