Верность зверя

Прошло уже больше десяти лет, а в воздухе до сих пор висит запах гари и расплавленного металла – едкий, как память о том дне, когда небо раскололось. Мы называем это «Небесной Цугой». Хвост гигантской кометы, состоящий не изо льда, а из мелкой радиоактивной пыли и обломков с чужой планеты, протаранил атмосферу. Катастрофа пришла без вспышек и грохота – небо не пылало. Его медленно и беззвучно вытесняла стена радиоактивной пыли, пока солнце не скрылось за непроглядным ядовитым туманом. Месяцами над планетой висело тёмно-красное марево, сквозь которое едва пробивалось солнце, окрашивая всё в багрово-чёрные тона.

Сама комета пролетела мимо, но ее хвост – тот самый «шлейф Проклятия» – окутал Землю. Это положило начало медленной, но неумолимой перезагрузке мира.

Сначала отказала техника. Любая сложная электроника – смартфоны, компьютеры, машины с инжектором – навсегда замолкла. Но самое страшное ждало впереди. Пыль делала что-то с материей. Металлы, особенно сплавы, теряли прочность. Сталь крошилась в руках, как сухая глина, алюминий гнулся от слабого усилия. Мир, построенный на металле и технологиях, буквально рассыпался в прах.

А потом «Пыль Проклятия» добралась и до нас. До людей. Она стала катализатором чудовищных мутаций. Это была лотерея с смертельными исходами. Кого-то изменения убили сразу. Кто-то превратился в нечто невообразимое – монстра из кошмаров, чье тело не подчинялось больше законам биологии. Немногие, самые стойкие или самые везучие, обрели странные, зачастую бесполезные, а порой и пугающие способности. Но большинство не выдержало ни вида своих близких, изменившихся до неузнаваемости, ни ужаса нового мира. Они сгинули в хаосе первых лет, сломленные страхом и отчаянием.

Я, Артём, и моя младшая сестра Маша выжили чудом. Мы нашли пристанище в заброшенном посёлке, судьба которого оказалась переплетена с нашей.

Наше существование свелось к тщательно выверенному алгоритму, где любое отклонение грозило смертью. Мы больше не жили – мы поддерживали в себе лишь минимальные признаки жизни, как два смотрителя заброшенного музея, бережно сохраняющих экспонаты, на которые уже никто и никогда не придёт посмотреть.

Основой нашего бытия была вода. Она ценилась дороже пищи, дороже патронов, дороже всего на свете. Мы добывали ее из старой скважины, вода в которой была насыщена взвесью ржавчины и ядовитыми кристаллами Пыли. Процесс ее очистки представлял собой многоходовую операцию, выверенную до мелочей. Сначала мы отстаивали жидкость в бочке, дожидаясь, пока тяжелые частицы осядут на дно густым илом. Затем воду медленно процеживали через самодельный фильтр – старую кастрюлю с пробитым дном, заполненную слоями промытой гальки, прокаленного речного песка и, наконец, плотного слоя угля и хлопковой ткани. Но даже после этого мы не пили ее сразу – последним этапом было длительное кипячение на медленном огне, которое отнимало драгоценные дрова, но хотя бы частично уничтожало органические примеси. После долгой очистки вода приобретала особый статус – мы пили её не спеша, с чувством выполненного долга, будто это была не обычная вода, а награда за наш труд.

С продовольствием дело обстояло не лучше. Запасы из давно разграбленных магазинов встречались все реже, и нашей основной пищей стало то, что мы могли добыть сами. Я мастерил ловушки из распущенных электрических кабелей и расставлял их в подвалах и разрушенных тоннелях, где водились слепые мутировавшие грызуны. Их мясо было жестким и отдавало металлом, но другого источника белка у нас не было. Каждую тушку приходилось долго вымачивать в подсоленной воде, а затем жарить на огне до состояния угля, пытаясь уничтожить возможные патогены. Иногда Барс приносил более крупную добычу – птицу с деформированными крыльями или кролика, чья шерсть отливала неестественным блеском. Ко всей такой дичи мы относились с крайней осторожностью – я всегда первым пробовал небольшой кусок и несколько часов наблюдал за реакцией своего организма, прежде чем разрешить есть Маше.

Наше убежище требовало не менее тщательной заботы. Мы законопатили все щели в стенах и рамах смесью глины и измельченной травы, создавая барьер против вездесущей Пыли. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала – мы протирали все поверхности влажными тряпками, сметая розоватый налет, что неизбежно просачивался внутрь за ночь. Эта Пыль была опасна для всего живого, поэтому мы поддерживали чистоту в доме, как в полевом госпитале – от этого буквально зависела наша жизнь.

У нас была крыша над головой, мы могли развести огонь и у нас был Барс. Но это не было жизнью в полном смысле слова – лишь ее бледной имитацией, бесконечной цепью обязанностей, где любая ошибка могла стать роковой. Мы не жили – мы отсчитывали дни, стараясь оттянуть тот момент, когда силы или удача окончательно покинут нас.

И всё было относительно спокойно, пока сегодня утром Маша не закричала.

Крик сестры прозвучал так, словно её самый страшный кошмар стал реальностью. Я ворвался в её комнату и застыл на пороге. Её рука, лежавшая на одеяле, была покрыта странным, полупрозрачным налётом, похожим на кристаллический иней. Он медленно полз вверх по предплечью, и с каждым его движением Маша бледнела от боли, кусая губы до крови.

– Артём... – её голос был хриплым шёпотом. – Что со мной? Мне так холодно... внутри...

Сознание помутнело от нахлынувшей паники. Мутация. Проклятая Пыль добралась и до неё. Не превращение в монстра, а медленное, мучительное окаменение заживо.

Я выскочил на улицу, и слепящее солнце, едва пробивавшееся сквозь вечную багровую дымку, на мгновение заставило меня ослепнуть. И тут же я почувствовал знакомый, влажный толчок в ладонь и тихий, полный беспокойства скулёж. Это был Барс. Мой лохматый спаситель, мой верный друг. Помесь овчарки и, чёрт знает, может, даже волка – в этом новом мире уже никто не разберет. «Небесная Цуга» изменила и его: теперь его шерсть отливала тусклым, словно старая сталь, металлическим блеском, а в сумерках его глаза светились мягким таинственным светом, как два маленьких изумрудных озера. Но внутри он остался прежним – тем самым псом, что когда-то вытащил меня из-под обрушившейся фермы, порвал глотку двуглавому мутанту и вывел нас с Машей из гиблой зоны, где от самого воздуха звенело в ушах и сводило зубы. Он был не просто питомцем – он был частью нашей семьи, нашим защитником и лучшим охотником. Его преданность была тем якорем, что держал меня в этом безумном мире.

– Чуешь беду, дружище? – я потрепал его за ухом, и он тыкнулся головой в мою ногу, предлагая действовать.

Надежды почти не было, но я пошёл. Первым был старик Петрович. Его хижина, сложенная из обломков ржавых гаражей, стояла рядом, присыпанная розоватой пылью, что вечно висела в воздухе. Он сидел, сгорбившись, на ящике из-под патронов, пытаясь зажечь костёр с помощью кресала – спички давно стали неслыханной роскошью.

– Мутация? – он хрипло рассмеялся, и звук этот был похож на скрежет камней. – Значит, и до вас добралось. Никого не минует, вот что я тебе скажу. – Он протянул ко мне свои руки, и у меня сжалось внутри. Его пальцы срослись в сплошные, покрытые серой, грубой чешуей ласты, между которыми виднелась тугая, бледная перепонка. – Красиво, а? Дар «Небесной Цуги». Ловил бы сейчас рыбу, будь у нас хоть одна живая река. А так... – он бессильно хлопнул своими ластами по колену, – так, украшение.

– Петрович, нет ли у тебя чего? Лекарств, каких-нибудь... – я не знал, как назвать то, что могло бы помочь.

– Лекарств? – он фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко той же розовой пыли. – От мутации? Да ты что. Это не болезнь, мальчик. Это новое состояние. Кто-то деревенеет, кто-то обрастает шерстью, а кто-то, как я, превращается в склизкую морскую тварь. Нету от этого пилюли.

Старик замолк, заметив, как я побледнел и сжал кулаки. Он тяжело вздохнул, огляделся по сторонам и, наклонившись ко мне, уже тише кивнул в сторону зарослей ржавой колючки.

– Ступай к Степану. К тому, что на выселках живёт. В бывшей будке охранника. – Петрович оглянулся, будто боясь, что его услышат. – Шепчутся, будто он... не такой. Не мутировал. Ну, снаружи. А внутри... Говорят, у него мозги не поплыли, как у всех. Он старый мир помнит. И у него есть штуки оттуда. Может, и найдётся чего полезного.

Степан. Это имя всегда произносили шёпотом. Холодок пробежал по моей спине. Он жил на самом отшибе, там, где посёлок уже переходил в мёртвую зону – поле, усеянное скелетами машин, которые медленно превращались в рыжую труху.

Барс, почуяв направление, сразу насторожился. Шерсть на его загривке встала дыбом, обнажая стальной подшёрсток. Из его глотки вырвался низкий, вибрирующий рык, который я слышал лишь однажды – когда мы столкнулись с двухголовым медведе-волком. Он чуял то, чего не мог учуять я.

– Тихо, дружище, – прикрикнул я на него, но внутри всё похолодело. Если Барс так реагирует, то легенды о Степане – не просто сказки. Мы пошли по едва заметной тропе, и с каждым шагом мир вокруг становился всё тише. Даже вездесущие сверчки-мутанты, стрекотавшие на свой лад, смолкли. Воздух густел, становясь тяжёлым и сладковатым на вкус. Казалось, сама «Пыль Проклятия» здесь была гуще.

Степан сидел на корточках и что-то чинил. В его руках детали не крошились.

– Тебе чего? – бросил он, не глядя.

У меня перехватило горло. Я сглотнул, пытаясь выдавить из себя слова.

– Степан... это я, Артём. Моя сестра... с ней что-то не так. Мутация не как у всех... её кожа... покрывается каким-то прозрачным налётом... как иней... только твёрдый... – я говорил сбивчиво, путаясь в определениях, и сам слышал, как безнадёжно это звучит.

Только тогда он оторвался от работы и посмотрел на меня. Его глаза были не злыми – они были пустыми, в них не было ни капли сочувствия.

– И что? Скоро станет красивым памятником. – Он пожал одним плечом. – Лучше, чем сгнить заживо. Проваливай!

– Нет! – сорвался я. – Ещё можно что-то сделать! Нужны лекарства, препараты, подавляющие изменения! Ты же что-то знаешь! Я всё отдам! Патроны, еду…

Он усмехнулся и плюнул. Плевок на пыльной земле тут же покрылся мелкими кристалликами.

– Мне твоего барахла не надо.

В этот момент Барс, не выдержав, громко залаял. Степан резко повернул голову, и его обычно бесстрастное лицо исказилось внезапной заинтересованностью.

– А это кто? Твой зверь? – он протянул руку. Барс оскалился, но не отступил. – Сильный. Не боится. Интересно.

– Что? – у меня похолодели руки.

– Он меня не боится, – сказал Степан с каким-то странным удивлением. – Все боятся. А он – нет. – Он поднялся и скрылся в будке, вернувшись с ампулой, внутри которой виднелась мутная жидкость. – Вот. Экспериментальный подавитель. Остановит процесс на время. Меняю на пса.

Реальность на мгновение расплылась, потеряв чёткие очертания.

– Ты спятил, это же собака! Он мне как брат!

– Для тебя – собака, – его голос был стальным. – Для меня – возможность. Он не боится меня. Возможно, через него я смогу... почувствовать хоть что-то. Выбирай. Или твоя сестра, или твой друг. Быстрее, не трать моё время!

Всю ночь я сидел с Машей, гладил её здоровую руку и смотрел, как кристаллы медленно ползут выше. Она бредила, звала маму, плакала от холода, который никто не мог согреть. Барс сидел у моих ног, положив голову мне на колени, и смотрел преданными глазами. В них не было ни страха, ни подозрения, только тревога за нас.

– Помнишь, как ты вывел нас из-под обрушившегося моста? – шептал я ему. – А как ты отогнал того двухголового шакала? Ты всегда был рядом. А я сейчас...

Я плакал. Я ненавидел Степана. Ненавидел этот проклятый мир, эту Пыль, эту болезнь, которая отнимала всё.

Утром я не выдержал. Я надел на Барса поводок. Он радостно подпрыгнул, думая, что мы идем на охоту. Его доверие разрывало моё сердце на части.

– Прости, – хрипел я, таща его к частоколу. – Прости, я должен... она моя сестра...

Степан ждал. Увидев нас, он молча протянул ампулу.

– Отстегни поводок. И уходи. Не оборачивайся.

Я посмотрел в глаза Барсу. В них было недоумение, тревога. Я разжал пальцы. Поводок упал.

– Беги! – закричал я ему. – Беги!

Но Барс лишь наклонил голову, не понимая. Степан свистнул – коротко и резко. И пёс, повинуясь древнему инстинкту, сделал неуверенный шаг к нему. Этот шаг был хуже ножа в сердце.

Я схватил ампулу и побежал, не оглядываясь, пытаясь заглушить вой, который поднялся у меня за спиной.

Препарат сработал. Через день кристаллы остановились, а потом и вовсе начали медленно рассасываться. Маша пришла в себя, слабая, бледная, но живая. Она улыбнулась мне, и в тот момент я попытался убедить себя, что оно того стоило. Но пустота в доме и в моей груди была громче любых оправданий.

– Артём, а где Барс? – прошептала она.

– На прогулке, – солгал я, и в доме повисла мёртвая, давящая тишина.

Прошла неделя. Эта тишина сводила меня с ума. Я сидел на пороге, не в силах двинуться с места. И вдруг услышал лай. Сначала не поверил. Потом – ещё. Знакомый, радостный лай.

Я рванул к калитке. На пороге сидел Барс. Исхудавший, с сорванным ошейником, но с тем же преданным взглядом.

Я рухнул на колени, обнимая его, и слёзы вырвались наружу сами собой. И тут я увидел Степана. Он стоял поодаль.

– Как? – выдавил я, не в силах вымолвить больше.

– Привёз, – коротко бросил он. – Он выл. День и ночь. Не ел. Не пил. Только смотрел на дверь, ждал тебя. – В его голосе не было злости, лишь усталое недоумение. – Я пытался... но он не мог меня принять. Его преданность – это тоже мутация. Самая сильная из тех, что я видел. Её не сломать. – Степан повернулся и пошёл прочь. – Он твой. Я ошибся.

Я сидел на земле, обнимая Барса. Его сердце билось рядом с моим. Ценой оказалась не его свобода. Ею оказалась последняя попытка Степана остаться человеком. И он, в конце концов, не смог её переступить. В этом мире, полном хаоса, лишь верность пса оставалась чистой и неизменной.