Верочка

Старуха Улита Лукинична имела крутой нрав. Разговорам и другим мягким методам воспитания предпочитала один - полено. Им она охаживала за любую провинность всех своих одиннадцать детей. Благо, леса вокруг было много: староверы пришли в глухую тайгу, поднявшись на лошадях с обозами вверх по берегу реки с непонятным названием Зея. Забредавшие с севера эвенки называли её «Дее», что на их языке означало «лезвие». Река и вправду блистала на солнце холодной сталью своих протоков.

Осенив двуперстием пышные заливные луга, бородачи основали на яру поселение из шести дворов. Дали ему название Натальино – по фамилии не дожившего до светлых дней отца Улиты, Луки Петровича Натальина. С годами лес отступил: крепкие деревья ушли на постройку домов для новых поселенцев, подлесок – на дрова. Жили кучно и строго, чужой еды не брали, посуду после гостей отчищали песком, девок замуж выдавали только за своих.

Неспроста Улита была жестокой − натерпелась лиха в детстве. Намоталась по Сибири в переселенческом обозе. Три года кочевья из голодной поволжской земли на Дальний Восток наложили отпечаток на её характер. Закалили и ожесточили. Закутанная в меховые обноски, с торчащим из вороха тряпья носом, маленькой девочкой познала лиха на сибирском тракте. Вместе с родителями тряслась в обозе − от становья к деревне, где можно было попроситься на зимний кошт за мелкую подработку; отогреться, дать отдых лошадям, переждать лютые морозы. С первым ледоходом по Шилке и Амуру снова сплавлялись на плотах в поисках плодородных земель, которых так не хватало на родине, в Поволжье. Малолетние братья в том походе померли, не выдержали холодов и голода. А девчонка сдюжила, обрела внутреннюю силу.

Восьмилетняя Улита крепко запомнила своего отца – седобородого старика Луку, тридцати пяти лет от роду, стоящего на плоту с огромным, как ей казалось, шестом. Отец причаливал к очередной стоянке на широкой реке, преодолевая её бурное течение. Но река оказалась сильнее мужских натруженных рук.

Надорвался и умер. Короткий век у мужчины.

Похоронили на взгорке у соснового бора, соорудили простой крест, поплыли дальше. Семью Луки Петровича сородичи не бросили, помогали вдове, подкармливали осиротевшую Улиту.

Выросла Улита крепкой и жёсткой. В борьбе за кусок хлеба формировался характер. Но была у неё тонкая ниточка внутри души. Теплые отцовские руки не шли из памяти, тянулась девушка к мужской надёжной силе. Да где же её взять? Образ отца так и стоял в глазах подростка, так и бегала Улита на Зею, без надежды высматривая очередной сплав: не появится ли папка? Понимала, что нет, но тосковала, глядя на реку, которая равнодушно текла мимо.

Вместо отца появился Гриша. Молодой, чубатый, озорной, с сильными руками, а песни под гармошку пел – вся деревня в пляс пускалась под его «Камаринского». Не знали тогда слово «любовь», не ходили под ручку до околицы. Заслали сватов и тут же свадьбу скромную сыграли. А до свадьбы дитя не зачать, изгонят из своих – и мыкай горе по тайге.

Гриша водил плоты на зависть всем речникам, словно перенял опыт не дожившего до свадьбы дочери тестя. Молодой лоцман все повороты реки обходил, все стремнины и мели знал. Была у него чуйка, и глазомер набитый: считал метры до берега, учитывал скорость воды и направление ветра. Ни одной аварии, ни одного разбитого плота не допустил.

Только плоты были уже другие. Не те, переселенческие − со скарбом и шалашом-времянкой на борту, похожие на плывущий по реке низкий дом с плоской крышей. Новые, безлюдные плоты нужны были для строительства городов и посёлков, возникающих один за другим по берегам дальневосточных рек. Народ всё прибывал на свободные земли, но теперь уже не сплавом, а по «железке», в вагонах-теплушках. Город неподалеку от Натальино, куда Транссиб не дошел, так и назвали – Свободный. Туда водил по реке огромные коричневые лоскуты связанных между собой деревьев Григорий Корнеев.

Нарожала ему Улита за двадцать лет супружества без малого дюжину детей. Раз не бьёт – значит любит, вот и весь сказ. Управляться с домом и скотиной при таком «выводке», как называла своё потомство многодетная мать, можно было только с помощью силы. В разгар речной работы лоцмана этой силой приходилось быть самой Улите. Сварить, помыть, накормить, убрать – вся домашняя работа делалась без мужа, пока тот кружил с брёвнами по извилистой реке.

Чугунок с картошкой, присыпанной укропом, шмат сала, разрезанный на одиннадцать равных частей, круглый хлеб из печки, кувшины с молоком, разлитым по железным кружкам, не менялись в меню изо дня в день. Гриша соорудил полати вкруг избы для старших детей, а самые маленькие забирались на лежанку, которая прогревалась от топки русской печи. Родительскую постель, чаще всего безмужнюю, отделяла занавеска на веревочке.

Всем детям от Улиты доставалась работа на день. Наколоть дров, подоить корову, задать корму свиньям, убраться в курятнике, подмести засохшей полынью дощатый пол – деревенские хлопоты не кончались никогда. А за любую провинность, непослушание полагалось всё то же полено.

До тридцать седьмого года спокойно жили. А после сгинул Григорий Корнеев, как и не было лучшего лоцмана на реке. Не ту частушку спел перед заезжим коммивояжёром.

Короток век мужчины.

Давай, Улита, выращивай своих деток сама. Командировки мужа научили вести хозяйство в одиночку. Но жить без мужика, на время замерзания реки проявлявшего хоть какую-то заботу о семье, стало неизмеримо труднее. Старшие дети пошли в тайгу, на лесозаготовки, младшие колготились по двору. В школу-семилетку ходили не все, а закончивших её почитали за грамотея.

От голода и беспросвета сбежала Вера, старшая дочь Улиты. Надоело ей мёрзнуть в тайге, ворочать срубленные деревья. Среди мужиков, без бани, со мхом между ног в особые женские дни. В рваной телогрейке, облезлой шапке и стоптанных валенках на тридцатиградусном морозе было не до женской красоты. Грубела кожа и душа. Веса в ней было всего ничего, чуть больше бараньего, но дух крепчал. Закалился характер, а может, передался от Улиты. Рассчитывать только на себя. И выжить – любой ценой.

После того, как от надсадной работы вывалился пупок прямо на матрас с сеном, решилась Верочка бежать. Наслушалась от других женщин, что бесплодной можно стать на брёвнах этих, и ушла по тайге в Свободный, в городскую жизнь.

Пятьдесят километров в одиночку по лесной дороге шла. От деревни к деревне, стараясь добрести к ночи до жилья. Кто картошки в мундирах с собой даст, кто семечек насыплет. Хлеба не давали, самим после войны голодно было. Волки выли в лесу, а Вера их песней отгоняла. Артисткой мечтала стать, в кино сниматься. Рассказывали в лесу про то пришедшие с фронта инвалиды. А других подходящих мужиков там не было. Стар, да млад. Зимой в лесу, летом в колхозе, год за годом, за трудодни…

Приписала Верочка к своим пятнадцати годам ещё два, устроилась подавальщицей в привокзальном буфете. А заодно училась, с семилеткой взяли на кулинара. Быть поваром – значит быть сытой.

В семнадцать лет Вера узнала грубую мужскую силу. В столовой для солдат, куда после училища пошла работать Верочка, её облапал майор Свиридов. Редкостная гнида, как называла его потом Вера Григорьевна. Все её светлые мечты о мужчине-защитнике порушил. Сила-то дурная оказалась, сгрёб её в подсобке, руки за спину вил, слюнявил губищами, отдаться требовал. Упала Вера на колени, просила не трогать: «Достанется от мамки, коли с животом вернусь! Пощади, не трогай меня, я же не знала еще мужской ласки, а ты же позабавиться только хочешь, жениться не будешь!»

Военный зубы стиснул, отшвырнул от себя со словами: «Чтобы завтра здесь твоего духа не было. Ходишь тут, сиськами своими нервы мне треплешь». И уволил на другой день.

Грудь у Верочки и вправду была на загляденье. Отъевшись на столовских харчах, обрела женственный вид. Солнечным водопадом сыпались на спину кудрявые волосы, благодарные воде и мылу. В стылой тайге они не мылись по два месяца, заедаемые вшами. Но с красотой пришло и ожесточение. Надо быть сильной! Бороться не только за кусок хлеба, но и за всю себя. На мужиков надежды нет, им одно только надо.

Вера мечтала стать артисткой. Мечты обрели призрачную надежду, когда застучал на стыках пассажирский поезд с плацкартным вагоном, в котором Вера стала хозяйкой. Поварской работы в городке было мало, а желающих кормиться за казённый счёт − много. Хозяйка дома, где Верочка снимала угол в пристройке к хлеву, посоветовала пойти на железную дорогу. Там своя койка в купе проводников и чай бесплатный. Глядишь, кто подкормит в пути. Или пригреет.

От станции вагоны шли в две стороны: сутки на восток и неделю на запад. Верочка мечтала однажды пойти в дальний рейс, выйти на конечной, в столице, а там кривая вывезет, можно песни петь, в кино сниматься. Пела она хорошо, вся в отца пошла. В тонком теле оказался мощный грудной голос. «Парней так много холостых на улицах Саратова» − распевала Вера на отстойных путях после работы.

В рейсе топила углём вагоны, не привыкать! Носила чай в железных подстаканниках − и этому научилась в людях. Улыбалась и шутила. С ног валилась от усталости, но виду не показывала. Железный стержень внутри не давал согнуться тоненькой берёзке. О парне не мечтала: если все такие, как майор, то зачем он нужен, охальник! Да и женихов-то наперечёт, полегли за Родину. Война хоть и обошла Дальний Восток стороной, но аукнулась в каждой семье, не досчитаться мужского рода.

Однако счастье вывалилось само, полным коробом. Приметил её в депо Коля-машинист, вместе с бронью от фронта сохранивший себя для страны и для женщин. Сверкнула звезда надежды для Верочки: статный, глаза голубые, вон какую махину по железной дороге ведёт! Сколько груза паровоз тащит, не то, что отцовский плот. Оставила мечты о Москве внутри себя, не разбрасываться же мужчинами, которых на всех и так не хватает.

Поженились, дом построили. Детей Вера не хотела вовсе, натерпелась от матери, насмотрелась на нищету многодетную в своей деревне, на битых братьев и сестёр. Росточком своим маленьким, некрупной фигурой надеялась скинуть, не выносить ребёночка, коли случится неожиданно. Любить бы только мужа, нюхать его пот, стирать одежду, пропитанную паровозным углем, метать на стол борщ с пампушками, да подливать самогонки, что пряталась в синеватых бутылях в сенцах за шторкой – от чужого глаза подальше.

Всем хорош был Николаша, да только баб в округе много одиноких. Захаживал к ним, не стесняясь. Как будто отрабатывал мужскую обязанность за себя и за того парня. Добрый, не мог отказать. Глядя на то, Вера Григорьевна не нашла другого способа, как нарожать своему неблаговерному троих детей, с перерывом в пару лет. Не зря сбежала из леса, сохранила в себе самое главное. Женской хитрости хватило на то, чтобы привязать к себе мужика его потомством. А нравы в том небольшом городке, где все знают родословную до третьего колена, просты и незатейливы: от детей не уходят. Мучаются, но живут!

Так и жили. Себя Николай не жалел, к дому для большой семьи пятистенок пристроил. Работал на «железке» ответственно. Огород тянул, двенадцать соток, пятьдесят мешков картошки на зиму выкапывал. Девок окрестных забросил – где силы взять на всё?

Надорвался. Упал в меже. Инсульт. До пенсии не дожил. Недолог мужской век.

Тяни, Верочка, дальше сама.

С дочками хлопот не было. Учились в школе, пятёрки приносили, пионерские галстуки сами гладили себе. Но сын… В Николашу пошёл, к спиртному потянулся. А ведь руки у него золотые были – любую машину починить мог, любой трактор на винтики-болтики разобрать. За то и сгинул. После каждой починки клиенты платили ему «жидкой деньгой» − водкой беленькой, да портвейном красненьким «Три семёрки». А самогона и своего хватало до упития…

Избили собутыльники до полусмерти. Никто и не помог ввечеру, нашли утром в парке под скамьёй, закоченевшего. Похоронила сына, почернела Вера Григорьевна. И жизнь вроде светлая кругом, ни войны, ни голода. Но ни мужа, ни сына у неё теперь.

Не дожили до старости…

Одна надежда у Веры осталась: скорей бы девки замуж вышли, зятьёв привели, да внуки пошли, парней в семье прибавится, фамилию не продлят, да и ладно. Лишь бы звучал в доме мужской голос, лишь бы надежда появилась на помощь и защиту. Не вышло. Как рок какой-то над семьёй витал.

Замуж дочки вышли по старшинству, сначала Лида, потом Светочка.

Старший зять в тайгу на кабана пошёл, мяса на зиму запасти, да не вернулся. Промышлял по пути женьшенем, приторговывал из-под полы. А делянки в лесу размечены, чужое не замай! Видно, напоролся на хозяев, наказали примерно. Слушок потом пустили, что нашли обглоданное зверьём тело, по винтовке опознали, да подсумок с корешочком засохшим приметили. А как было на самом деле – догадайся сам. В тайге свои законы…

Младший зять красив был, кудрявый, как сгинувший Гриша Корнеев, выпить-закусить любил, и работа спорилась. Но девяностые годы, проклятые, накрыли одну шестую часть суши чёрным крылом, и что творилось под ним – дела тёмные. Кто-то вышел с барышами, продал заводы и пароходы, а кто-то слишком дорого заплатил за пачку сухой лапши, что продавалась в киоске у мужа младшей дочки, Светочки. Подошли с пистолетом в его ночную смену и потребовали водки. А зять вступился за своё, не захотел отдавать – так и схоронили, с бумажным венчиком на лбу. Крещёный был. Верил в загробную жизнь, царствие небесное.

И обратился взор Верочки на единственного внука, Богдана. Богом данного ребеночка, от старшей дочки, тоненького, как хилый дальневосточный дубок. Всей женской семьёй растили, один на всех ребёнок случился: младшая Светочка без детей вдовой осталась, и замуж снова не брали.

Богдана баловали сверх меры, все лучшие кусочки – сыну, внуку и племяннику в одном лице. Собрали денег на учебу в институте, тянули, как могли. А когда после учёбы пошёл в армию, молились, чтобы не попал в горячие точки. Но беда пришла совсем с другой стороны – здоровья не хватило. Застудился на плацу, отказали почки.

Поднялась Вера во весь рост: не отдам Богдана! Хватит уже нашей семье гробов! Назубок выучила диагноз внука, повторяла по слогам, чтобы не сбиться: гло-ме-ру-ло-нефрит. Искала врачей, кто тоже знает это слово, брала штурмом закрытые двери. Дошла Вера Григорьевна аж до самого командующего армией, добилась перевода в окружной госпиталь. Долго лечили парня, списали по здоровью. Но зато − живой!

Прервалась черная нить, что вязала натальинский род по мужской линии.

А там, глядишь, и правнуков дождётся Верочка.