Версальские игры


---


Пролог


Смерть в Лондоне


Октябрь 1750 года. Лондон, Сент-Джеймсский дворец


Черный траурный флаг полоскался на промозглом октябрьском ветру над королевской резиденцией. Внутри, в опочивальне, увешанной потемневшими от времени гобеленами, умирал Георг II — король Великобритании и Ирландии, курфюрст Ганноверский.


Оспа не щадила коронованных особ. Семьдесят шесть лет — возраст почтенный, но болезнь не спрашивает годов. Лицо монарха, ещё неделю назад багровое от гнева на непокорный парламент, теперь превратилось в сплошную корку струпьев. Дыхание вырывалось с хрипом, похожим на скрип корабельных снастей в шторм.


У изголовья стоял наследник — Фредерик, принц Уэльский. Тот самый, которого отец всю жизнь держал в чёрном теле, подозревая в заговорах и интригах. Теперь в глазах принца читалась не сыновья скорбь, а холодный расчёт: сколько продлится агония и успеет ли он получить из рук умирающего хоть какие-то распоряжения прежде, чем виги начнут делить власть.


— Ваше величество, — лейб-медик склонился к уху короля, — быть может, пригласить того самого русского доктора? О нём ходят слухи... Говорят, он спас самого императора Петра двадцать лет назад.


Георг приоткрыл мутные глаза:

— Русский? — голос его был похож на карканье ворона. — Бритты не лечатся у московитов. Пошлите за архиепископом. И завещание... где завещание?


Но завещание уже лежало в кармане у Фредерика, и принц не спешил его доставать.

— Папенька, ну какой же вы бритт? Право слово, даже смешно… — голос Фредерика сочился ядом. — Вы ещё Фридриха Прусского бриттом назовите!


Дверь распахнулась. Вошёл человек в чёрном камзоле без единого украшения, с лицом, не выражающим ни почтения, ни страха, под пышным алонжевым, давно вышедшим из моды, париком. Он миновал придворных, отстранил медика и склонился над королём.


— Поздно, — сказал он тихо, но в тишине спальни его голос прозвучал как приговор. — Час, от силы два.


— Кто вы такой? — вскинулся Фредерик.


Человек выпрямился. Свет свечей упал на его лицо — гладкое, без единой морщины, словно восковое. Только глаза, серые и ледяные, сияли холодом.


— Я тот, кто мог бы его спасти неделю назад. Теперь — бесполезно. Просто непостижимо, почему английский двор не желает принять инокуляцию.


И, не поклонившись наследнику, вышел так же внезапно, как появился.


Фредерик бросился к двери, но в коридоре уже никого не было. Только швейцарский гвардеец у лестницы недоумённо пожимал плечами: никто не проходил.


— Кто это был? — закричал принц.


Никто не знал. Но один старый лакей, ещё помнивший времена королевы Анны, перекрестился и прошептал:

— Брюс... Это был Якоб Брюс. Из тех самых шотландских Брюсов... его называют Чёрный доктор. Я его в Петербурге видел сорок лет назад... он тогда точно так же выглядел.


Наутро Лондон узнал: король Георг II скончался. А по городу поползли слухи о таинственном незнакомце, явившемся в Сент-Джеймсский дворец накануне смерти. Одни говорили — ангел смерти, другие — шпион Стюартов, третьи — сам дьявол.


Истина была куда сложнее.


---


Глава первая


Версальское утро


Ноябрь 1750 года. Версаль


Осеннее солнце горело на золоте дворцовых ворот, когда карета русского посланника подкатила к парадному входу. Иван Алексеевич Долгоруков, князь, некогда всесильный фаворит императора Петра II, а ныне — его чрезвычайный и полномочный посол при версальском дворе, вышел из экипажа и с наслаждением потянулся, разминая затёкшие от долгой дороги ноги.


Сорок два года — возраст для дипломата самый подходящий: уже не юнец, готовый наделать глупостей, но ещё не старик, утративший ясность ума. Долгоруков был высок, строен, с той аристократической небрежностью в осанке, что выдаёт человека, привыкшего к власти с юных лет. Только седина на висках да тонкие шрамы вокруг глаз напоминали о пережитом: ссылка, опала, возвращение, снова ссылка... и наконец — полное прощение и этот почётный пост.


— Ваше сиятельство, — поклонился встретивший его церемониймейстер, — его величество примет вас после полудня. А пока королева Елизавета просит вас пожаловать к ней в малые покои.


Долгоруков кивнул. Королева Франции, урождённая русская царевна, всегда находила время для земляков. Тем более для того, кто знал её чуть ли не с пелёнок.


Малые покои королевы находились в северном крыле, подальше от официальной парадной части дворца. Здесь Елизавета Петровна устроила свой уголок России среди версальской роскоши: тяжёлые парчовые портьеры соседствовали с простыми льняными занавесками, привезёнными из Москвы, на стенах висели не только парадные портреты Бурбонов, но и изображения московских церквей, а в углу стояла изразцовая печь, сложенная по русскому образцу — единственная в Версале. Малые покои королевы — единственное место во дворце, где зимой было тепло, поэтому придворные наперебой старались получить приглашение к её величеству погреться.


Сама королева встретила его в кресле у камина. Ей шёл сорок первый год, и время, так безжалостное к женщинам при дворе, словно пощадило её. Те же живые, лукавые глаза, тот же лёгкий румянец на щеках, та же стать — дочь Петра Великого нельзя было согнуть никаким этикетом. Только в уголках губ залегла лёгкая горечь, да в волосах прибавилось серебра.


— Ванечка! — протянула она руку для поцелуя. — Садись, рассказывай. Как там Петруша? Как дети? Как Филя? Я слышала, третьего сына родила?


Долгоруков опустился в кресло, принял из рук фрейлины чашку шоколада — напитка, вошедшего в моду при версальском дворе, но сам (бросив в ссылке употреблять спиртное) предпочитал старый русский квас, о чём, впрочем, деликатно умалчивал.


— Всё благополучно, ваше величество. Роды прошли легко. Мальчика назвали Павлом. Старшему, Пётру, уже десятый год пошёл, растёт здоровым, крепким. Средненький, Лёшенька, в прошлом году переболел корью — слава богу, легко перенёс. Его величество его лично лечил. Государь деток своих лично осматривает каждый день, никому не доверяет.


Елизавета помолчала, глядя на огонь.

— Лично осматривает... — повторила она задумчиво. — А сам-то он как? Я его сто лет не видала — говорят: не изменился ничуть. Всё те же двадцать лет, словно время над ним не властно.


Долгоруков опустил глаза. Этот разговор возникал каждый раз, когда речь заходила об императоре.

— Ваше величество, я... я не могу этого объяснить. Государь здоров, бодр, работает по двадцать часов в сутки. Сна почти не знает. Говорят, он над книгами засыпает, а просыпается через час — и снова свеж. И ни одной морщинки на челе.


— Он вообще не спит?

— Очень мало. Фрейлины шепчутся, что иногда по ночам его видят... на крыше. Стоит и смотрит на небо. Часами.


Елизавета вздохнула. Тень Брюса, тень той страшной ночи в Сухаревой башне — вот что стояло за этими рассказами. Она сама привела колдуна к умирающему племяннику, сама умоляла спасти его любой ценой. И цена была уплачена…


Королева помолчала, потом спросила:

— А герцогиня Курляндская, Анна Иоанновна, она ведь была в Петербурге в прошлом году. Виделась с Петрушей. Она мне писала, но коротко, боялась, что письмо перлюстрируют. Она тебе ничего не рассказывала?


Долгоруков оживился:

— О, ваше величество, герцогиня была потрясена. Она приехала ко двору с сыновьями — Мориц-младший поступает на русскую службу, его величество обещал ему полк. И когда она увидела государя... она мне рассказывала, что едва не лишилась чувств.


— Отчего?

— Оттого, ваше величество, что государь выглядит точь-в-точь как в 36-м году, когда она видела его в последний раз. Ни одного седого волоса, ни одной морщины. Те же глаза, та же походка. Она подошла к нему, хотела обнять, как родного — и … не смогла. Говорит, холод от него идёт. Не тот холод, что от сквозняка, а другой — словно от ледника, от самой вечности.


— Испугалась?

— Не испугалась, но... встревожилась, ваше величество. Она потом мне говорила...

Тут князь Иван сделал паузу, словно вспоминая что-то важное.


— Она рассказала мне одну историю, ваше величество. Как в первое своё утро в Петербурге, после стольких лет разлуки, она пошла погулять в Летний сад. Было раннее утро, туман. И вдруг она увидела его. Петра Алексеевича. Он сидел на скамейке, совершенно один, и смотрел на фонтан. Смотрел не мигая, не двигаясь, словно статуя. Анна Иоанновна окликнула его, подошла ближе, коснулась плеча... и отдёрнула руку. Плечо было ледяным. Буквально ледяным, ваше величество. Как у мертвеца, пролежавшего в склепе.


— Господи помилуй... — прошептала Елизавета, хватаясь за крест на груди.


— Он тогда обернулся, — продолжал Долгоруков. — Посмотрел на неё своими глазами... и улыбнулся. И сказал: «Здравствуй, тётушка. Извини, задумался. Иногда я слишком глубоко ухожу в себя». И плечо его сразу стало тёплым. Будто ничего и не было. Но Анна Иоанновна мне призналась: она потом три ночи не спала. Всё вспоминала этот холод. И его глаза. Она сказала: «Ваня, я видела его мальчиком, я помню его умирающим, а теперь мне кажется, что передо мной стоит не человек, а памятник самому себе. Красивый, молодой, но... неживой».

Я пытался её переубедить, говорил, что государь здоров, бодр, что у него трое сыновей, что он правит твёрдой рукой. А она только головой качала.


Елизавета слушала, и лицо её становилось всё мрачнее.

— Неживой... — повторила она шёпотом. — Боже мой, что же мы сделали?


Долгоруков осмелился спросить:

— Ваше величество, а что вам известно о том, как его спасали? Я тогда был в ссылке, в Берёзове, и только слышал краем уха...


— Не спрашивай, Иван Алексеевич. — Елизавета поднялась. — Не спрашивай. Этого лучше не знать никому. Даже мне иногда кажется, что я видела сон. Страшный сон.

Долгоруков лишь вздохнул.

— Ладно, — тряхнула королева головой, отгоняя мрачные мысли. — Ты слышал про Лондон?

— Георг скончался. Во Франции теперь будут радоваться? — осторожно спросил Долгоруков.


— Радоваться нечему. На трон взойдёт Фредерик, он ещё более упрям, чем отец. А главное — в Лондоне опять вспышка оспы. Умерли трое детей из королевской семьи, не считая самого короля. — Елизавета помолчала. — Иван Алексеевич, я хочу, чтобы ты понял: то, что сделал для нас Брюс двадцать лет назад, — это единственное, что спасает сейчас Францию. Мы с Людовиком привиты. Наши дети привиты. Весь двор, вся армия — потихоньку, тайно, но мы распространяем инокуляцию по стране. Церковь ворчит, иезуиты плетут интриги, но я не позволю, чтобы мою семью выкосило так же, как английскую.


— Англичане, — заметил Долгоруков, — не захотели слушать Брюса. Он был там накануне смерти короля.

— Был? — Елизавета резко повернулась. — Он в Лондоне?

— Был и уехал. Никто не знает куда. Но я думаю... — Долгоруков понизил голос, — я думаю, он здесь. Во Франции. У него дела в Риме, а путь лежит через Париж.


Королева встала, прошлась по комнате.

— Если он здесь... если он объявится... я должна его увидеть. Двадцать лет я хочу спросить его об одном. Только об одном.


— О чём, ваше величество?

— О том, что будет с Петрушей дальше.

Иван непонимающе посмотрел на королеву — та взмахнула ладонями:

— Впрочем, неважно... это так… мои фантазии.


Королева подошла к высокому окну, выходящему в Большой канал. Ноябрьское солнце золотило опадающую листву, аллеи пустели, готовясь к зимнему сну. Где-то там, за горизонтом, лежала Европа — беспокойная, вечно воюющая, вечно интригующая.

— Ты лучше скажи, Иван Алексеевич, — обернулась она к послу, и голос её приобрёл обычную твёрдость, — что в Европе? Я слышала, Фридрих Прусский опять мутит воду. У него вечно не хватает той земли, что есть, и вечно мало той, что уже захватил.


Долгоруков оживился — тут он чувствовал себя увереннее, чем в разговорах о потустороннем.

— Вы правы, ваше величество. Фридрих только и ждёт повода. Силезия у него в кармане, но ему мало. Он точит зубы на Саксонию, на Богемию, на кого угодно. Австрия в панике, Мария-Терезия ищет союзников. Англичане, как всегда, будут на стороне Пруссии — им лишь бы ослабить Францию.

— Значит, война неизбежна?

— Думаю, года через два-три, не больше. Как Фредерик освоится на троне, так и начнут.

Его величество император Пётр Алексеевич же склоняется к союзу с Веной. Он говорит: Фридриха надо остановить, пока он не сожрал пол-Европы.


Елизавета усмехнулась:

— Мой кузен рассуждает как его дед. Пётр Великий тоже терпеть не мог, когда кто-то слишком усиливается. Что ж, значит, Франция и Россия снова будут вместе. Как в старые добрые времена.


— Если дофин даст согласие, — осторожно заметил Долгоруков.

— А куда он денется? Он умный мальчик и понимает, что Фридрих — угроза для всех. Папеньке перечить не станет. А отец его, как вы знаете, совсем не дурак. Он уже давно присматривается к прусскому орлу. Так что, Иван Алексеевич, готовь депеши. Похоже, большая игра начинается.


Посол поклонился:

— Будет исполнено, ваше величество.


Елизавета отпустила Долгорукова, погрузившись в невесёлые мысли о кузене и его странной судьбе.


---


А в это время на половине короля, в его тайном кабинете, скрытом за библиотекой, разворачивались события, о которых Елизавета даже не догадывалась.


Людовик XV, с трудом отбрыкавшись от герцога Орлеанского (который явился клянчить денег на энциклопедию какого-то Дидро), удалился в свою секретную комнату — небольшое помещение, куда имели доступ лишь двое: он сам и граф де Сен-Флорантен, государственный секретарь, ведавший тайной корреспонденцией.


— Ваше величество, — Сен-Флорантен склонился в поклоне, — курьер из Рима прибыл час назад. Принц Карл готов к действию. Он ждёт лишь вашего слова.


Людовик опустился в кресло, барабаня пальцами по резному подлокотнику.

— Георг мёртв. Фредерик ещё не коронован. Англия в растерянности. Лучшего момента не представится. Напишите... нет, я продиктую сам.


Он продиктовал письмо — краткое, но ёмкое, без лишних подписей и печатей, на простой бумаге. Суть была проста: Франция готова помочь. Деньги, оружие, люди — но только если восстание начнётся одновременно в Шотландии и Англии. Только если якобиты докажут, что они — реальная сила.


— Отправьте это в Рим, — приказал король. — И пусть наш человек в Лондоне встретит принца, если он туда приедет. А он приедет. Я знаю этих Стюартов — они не умеют сидеть на месте, у них в этом самом месте шило!


---


Ноябрь 1750 года. Лондон, особняк на Пэлл-Мэлл


Дождь хлестал по стёклам, когда в дом герцога Бофорта вошёл человек в простом дорожном плаще, с надвинутым на глаза капюшоном. Слуга, проводивший его в малую гостиную, даже не взглянул на лицо гостя — такие визиты здесь были не редкостью, и любопытство не поощрялось.


В гостиной уже собрались несколько человек. Герцог Бофорт — грузный, с тяжёлым взглядом исподлобья, один из богатейших пэров Англии. Сэр Уильям Кинг, доктор прав, служивший связным между английскими якобитами и французским двором. И ещё двое — имена их останутся неизвестны истории, но в тот вечер они решали судьбу трёх королевств.


Гость сбросил капюшон. Перед собравшимися предстал молодой человек лет тридцати, с точеными чертами лица, живыми голубыми глазами и той особой статью, что выдаёт потомка королей даже в самой скромной одежде. Карл Эдуард Стюарт — Бонни Принц Чарли, герой шотландских баллад, идол якобитов и главная надежда всех, кто мечтал увидеть Ганноверов погнанными ссаными тряпками обратно в их немецкое курфюршество.


— Джентльмены, — принц говорил тихо, но отчётливо, — я пришёл к вам не как претендент, не как король в изгнании. Я пришёл как человек, который готов умереть за своё дело. И я знаю, что вы готовы умереть за него со мной.


Бофорт налил вина — всем, включая принца.

— Ваше высочество, мы слышали, что у вас есть... новости?


Карл кивнул и вынул из-за пазухи сложенный лист бумаги. Развернул его, но читать не стал — передал сэру Уильяму.

— Письмо от Людовика Французского. Оно не подписано, но я клянусь честью — это его слова.


Сэр Уильям пробежал глазами текст, и лицо его осветилось надеждой:

— Двадцать пять тысяч ружей? Это же целая армия!

— Этого хватит, чтобы вооружить всех, кто готов встать под мои знамёна, — подтвердил Карл. — Но Людовик ставит условие. Восстание должно быть не только в Шотландии. Нам нужен удар здесь, в Англии. Одновременно. Чтобы Ганноверы заметались, не зная, где главная угроза.


В комнате повисла тишина. Бофорт тяжело поднялся, подошёл к окну, за которым лил холодный декабрьский дождь.

— Ваше высочество, — сказал он, не оборачиваясь, — я люблю вас, как сына. Я готов отдать за ваше дело всё своё состояние. Но... Англия не готова. Пять лет назад, когда вы шли на Дерби, к вам не присоединились. Англичане боятся. Боятся новой гражданской войны, боятся католиков, боятся французов, боятся всего, что нарушит их привычный порядок.


— Тогда что мне делать? — в голосе принца впервые прозвучало раздражение. — Сидеть в Риме и ждать, пока Ганноверы вымрут сами? Георг умер — и что? Пришёл Фредерик, который ничем не лучше.


Сэр Уильям аккуратно свернул письмо:

— Ваше высочество, нам нужно не оружие. Оружие у нас есть. Нам нужны люди. Тысячи людей, готовых выйти на улицы. И... нам нужно, чтобы вы высадились не в Шотландии. В Англии. Чтобы англичане видели вас, ваше лицо, вашу отвагу. Шотландия — это далеко. А здесь, в Лондоне, если бы вы появились с небольшим, но боеспособным отрядом...


— Это самоубийство, — перебил Бофорт. — Высадиться в Англии без армии — значит погибнуть в первый же день.

— Не обязательно, — возразил сэр Уильям. — Если бы Франция послала хотя бы тысячу солдат... Если бы они высадились одновременно с вами... Если бы у них были пушки...


Карл слушал, и в глазах его загорался знакомый всем огонь — тот самый, что пять лет назад вёл шесть тысяч шотландцев от Эдинбурга до самого сердца Англии.

— Я напишу Людовику, — решил он. — Попрошу войска. А вы, джентльмены, готовьте людей здесь. Если французы дадут солдат — я приду. Клянусь памятью моего отца.


Он поднял бокал. Остальные последовали его примеру.

— За Стюартов, — тихо произнёс принц.

— За короля! — ответили ему.


Они пили в молчании, и дождь за окнами заглушал их голоса, но не мог заглушить надежду.


Наутро Карл Эдуард покинул Лондон так же тайно, как и появился. Никто из слуг, никто из случайных прохожих не узнал в скромном путнике человека, чьё имя пять лет назад заставляло трепетать весь британский трон. Он исчез в утреннем тумане, унося с собой письмо Людовика и обещания английских лордов.


---


Глава вторая


Дофин Франции


В тот же день, ближе к вечеру, Долгоруков был принят королём Людовиком XV в его рабочем кабинете — небольшой комнате, смежной с официальным тронным залом, куда допускались лишь избранные.


Королю Франции шёл сороковой год. Он был всё ещё красив — те же большие, с поволокой, чёрные глаза, та же аристократическая тонкость черт, но время наложило свой отпечаток: усталость, разочарование, скука — вечные спутники абсолютных монархов — уже прочертили морщины у губ и залегли под глазами. Однако при появлении русского посла лицо его оживилось.


— Князь Долгоруков, — Людовик говорил по-русски чисто, с лёгким, едва заметным акцентом, — рад вас видеть. Садитесь. Как там кузен? Как его сыновья?


— Всё благополучно, ваше величество. Император шлёт вам братский привет и надеется на скорое свидание — быть может, в следующем году в Берлине, если обстоятельства позволят.


Людовик усмехнулся:

— В Берлине? Сомневаюсь, что Фридрих будет рад нас видеть. Особенно после того, как мы подписали союзный договор. Вы слышали новости из Пруссии?


— До меня доходили слухи о военных приготовлениях.


— Не слухи, князь, — Людовик подошёл к карте Европы, развёрнутой на столе. — Фридрих наращивает армию как бешеный. Австрияки в панике. Мария-Терезия готова на всё, лишь бы вернуть Силезию. А я... я должен выбирать между союзом с Австрией и старыми обязательствами перед Пруссией. Скажу вам честно: я выберу Австрию. Потому что Фридрих слишком опасен. Потому что рано или поздно нам придётся его остановить. И потому, — он понизил голос, — что ваш император тоже склоняется к союзу с Веной. Я прав?


Долгоруков поклонился, не отвечая. Дипломат должен уметь молчать красноречиво.


В дверь постучали. Вошёл камердинер и доложил:

— Ваше величество, его высочество дофин просит разрешения войти.


Людовик кивнул, и в комнату вошёл молодой человек лет двадцати, в мундире офицера королевской гвардии.


Луи-Пьер, дофин Франции, был поразительно похож на деда — те же русские скулы, тот же живой, насмешливый взгляд, та же стать, несмотря на молодость. И огромный рост. Но было в нём и что-то от отца: аристократическая тонкость, изящество манер, умение держать спину так, словно он проглотил шпагу. Он только что вернулся с манёвров, и на щеке его темнел свежий шрам — след от неудачного падения с лошади, которым он, впрочем, страшно гордился.


— Здравствуй, Пьер. — Людовик указал на Долгорукова. — Князь привёз вести от твоего дяди. У него родился третий сын.


Дофин поклонился русскому послу с той почтительностью, какую оказывают лишь близким родственникам:

— Рад слышать. Надеюсь, когда-нибудь мы встретимся с моими кузенами. Говорят, старший, Пётр, очень похож на деда?

По-русски дофин говорил без акцента.


— Похож, ваше высочество, как и Вы. — улыбнулся Долгоруков. — Те же глаза, тот же нрав. В пять лет он уже командовал игрушечным полком и требовал, чтобы ему отдавали честь.


Дофин рассмеялся:

— Узнаю нашу породу! У меня самого двое сыновей, и старший, Луи-Огюст, в четыре года уже пытается командовать мной. А дочь, Мария-Елизавета, вся в мать — красавица и умница.


— Как здоровье ваших детей, ваше высочество? — осторожно спросил Долгоруков.


— Слава Богу, здоровы. И, — дофин переглянулся с отцом, — благодаря инокуляции нашего таинственного доктора, они защищены от той напасти, что унесла английского короля.


Людовик нахмурился:

— Об этом не говорят вслух, сын мой.

— Простите, сир. Но здесь все свои.


Долгоруков понял: речь идёт о прививках. О том, что Брюс двадцать лет назад оставил во Франции не только вакцину, но и методику её распространения. О том, что королевская семья, а за ней и весь двор, вся прислуга, уже давно привиты, и что слухи об этом просочились в народ, породив множество легенд — от святых до дьявольских.


— Ваше величество, — решился спросить Долгоруков, — а правда ли, что в Париже были волнения из-за прививок?


— Были, — вздохнул Людовик. — И будут. Иезуиты не дремлют. Они распускают слухи, что вакцина — это отрава, что она от сатаны, что мы, приняв её, продали души дьяволу. Глупость, конечно, но народ верит. В прошлом году в Париже едва не сожгли дом одного врача, который осмелился привить детей из приюта. Пришлось вводить гвардию. Эта «прививочная фронда» много мне крови попортила.


— А что говорят в Сорбонне?


— В Сорбонне разделились. Молодые профессора — за прививки, старики — против. Идёт настоящая война трактатов. Мой старый друг Вольтер, — при этих словах король усмехнулся, — написал памфлет в защиту инокуляции. Церковь его, разумеется, запретила, но весь Париж читает. Вольтер утверждает, что англичане потому и мрут, что отказались от русского метода.


— Англичане, — заметил Долгоруков, — отказались от помощи Брюса. Он был в Лондоне накануне смерти короля. Его не захотели слушать.


Людовик и дофин переглянулись.

— Брюс в Лондоне? — переспросил король.

— Был. Куда уехал — неизвестно. Но я полагаю... — Долгоруков замолчал, подбирая слова.

— Вы полагаете, он будет в Париже? — закончил за него дофин.

— Я полагаю, ваше высочество, что он уже здесь.


В комнате повисла тишина. Треск свечей да шум ветра за окнами — единственные звуки, нарушавшие её.


— Если он здесь, — медленно произнёс Людовик, — он придёт. Он всегда приходит, когда нужен. Или когда грозит опасность. Я должен его увидеть.


— Мы должны его увидеть, — поправил дофин. — Я хочу взглянуть в глаза человеку, который дал мне жизнь. Буквально дал.


---


Глава третья


Иезуитский след


Спустя неделю после описываемых событий, глубокой ночью в Париже, в ветхом и мрачном особняке на улице Сен-Жак, собрались люди в чёрных сутанах. Генеральный настоятель Общества Иисуса — ордена иезуитов — отец Игнатий Висконти принимал важного гостя.


Кардинал де Тансен, архиепископ Лионский, член Французской академии и тайный советник папы Бенедикта XIV, сидел в кресле напротив настоятеля и барабанил пальцами по подлокотнику. Лицо его, умное и хищное, выражало крайнее беспокойство.


— Этот человек снова во Франции, — говорил кардинал. — Мои люди видели его в Лионе три дня назад. Он направлялся на юг. В Рим.


— В Рим? — Висконти нахмурился. — Зачем ему Рим?

— Не знаю. Но знаю другое: где он появляется, там начинаются чудеса. Или беды. И то и другое одинаково опасно для церкви.


— Вы говорите о прививках?

— Я говорю о власти, отец мой. О власти над жизнью и смертью, которую этот человек — или кто он там — присвоил себе. Посмотрите, что происходит. Король Франции, королева, дофин, вся королевская семья — все привиты его снадобьем. Весь двор. Гвардия. Половина армии. Народ начинает верить, что спасение не в молитвах, не в церкви, не в святых мощах, а в этой... в этой дьявольской жидкости, которую развозят русские эмиссары.


— Вы преувеличиваете, ваше высокопреосвященство.

— Ничуть. В прошлом году в Марселе, когда началась эпидемия, люди бросились не к священникам, а к врачам, обученным русским методом. И — что хуже всего — многие выжили! Вы понимаете? Они выжили, и теперь они смеются над церковью. Говорят: «Где были ваши молитвы, когда наши дети умирали? А русская миссия приехала — и дети выздоровели».


Висконти молчал, обдумывая услышанное.

— Что вы предлагаете?


— Я предлагаю, — кардинал подался вперёд, — перехватить его до того, как он достигнет Рима. Узнать, что он везёт папе. Если это письма, предложения, угрозы — мы должны знать. Если это... субстанция, — он скривился, словно от отвращения, — мы должны её уничтожить.


— Вы предлагаете убить его?

— Я предлагаю остановить его. Любыми средствами. Этот человек опаснее, чем все протестанты, мусульмане и язычники вместе взятые. Протестанты отрицают власть папы — это ересь, но это понятная ересь. А этот... он не отрицает. Он просто существует вне церкви. Он не просит благословения. Он не кается. Он не умирает. Вы слышали — он не стареет! Я наводил справки. Он выглядит точно так же, как шестьдесят лет назад, когда впервые появился при дворе Петра Великого. Шестьдесят лет! Это не человек, отец мой. Это...


— Не произносите этого слова, — перебил Висконти. — Даже здесь. Даже сейчас.


Кардинал откинулся в кресле.

— Как хотите. Но я предупредил. Если этот человек достигнет Рима и встретится с папой — начнутся события, которые мы не сможем контролировать.


Он встал, одёрнул сутану.

— Я уезжаю завтра на юг. В Лион. Буду ждать известий. А вы, отец мой, помолитесь о том, чтобы Господь вразумил нас.


После ухода кардинала Висконти долго сидел неподвижно, глядя на огонь в камине. Потом позвонил в колокольчик. Вошёл секретарь.


— Отправьте отряд в Лион. Пусть наши люди следят за дорогой на Рим. И наймите... надёжных людей. Тех, кто умеет работать быстро и тихо.


— Католическая церковь не должна марать руки, — тихо сказал секретарь.


— Церковь — это мы, сын мой. А мы должны защищать себя. Ступайте.


---


Этим вечером в малых покоях королевы собрались самые доверенные лица. Елизавета, Людовик, дофин и несколько особо приближённых к королю придворных обсуждали новости.


— Итак, — сказал Людовик, — Брюс, похоже, уже во Франции. Кардинал де Тансен уже знает об этом. Иезуиты наверняка готовят засаду.


— Что будем делать? — спросил дофин.


— Мы не можем вмешиваться открыто, — ответил король. — Но мы можем помочь тайно. Я уже отправил людей в Лион. Они будут следить за дорогами. Если Брюса схватят — мы узнаем первыми.


— А если его убьют?


— Его нельзя убить, — тихо сказала Елизавета. — Я знаю это точно. Но его можно задержать. А время сейчас дороже всего.


В дверь постучали. Вошёл граф де Сен-Флорантен с озабоченным лицом.


— Ваше величество, — обратился он к королю, — только что получено донесение из Лондона. Король Фредерик очень болен. Врачи говорят, что развился плеврит от старой травмы.


В комнате повисла тишина.


— Если он умрёт, — медленно произнёс Людовик, — Англия останется без короля. А девятилетний мальчик — не в счёт.


— Стюарты, — выдохнул дофин.


— Именно. — Людовик встал и подошёл к карте. — Если мы успеем вовремя… Если мы высадим войска в Шотландии… Если Карл Эдуард войдёт в Лондон…


— Если, если, если, — перебила Елизавета. — Слишком много если. Но игра стоит свеч.


— Я уже отправил курьера в Рим, — улыбнувшись, признался Людовик. — К старому претенденту. И к его сыну.


— Ты с ума сошёл? — воскликнула Елизавета. — Если об этом узнают…


— Не узнают. — Людовик улыбнулся той самой таинственной улыбкой, которую так боялись его министры. — Это моя тайная дипломатия, Лизон. О ней не знает никто, кроме меня и Сен-Флорантена. Даже ты.


— Даже я? — Елизавета подняла бровь. — Что ж, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.


— Знаю. — Людовик поцеловал её руку. — А теперь, друзья мои, давайте молиться, чтобы всё получилось.


---


Глава четвёртая


Встреча в Фонтенбло


Прошла ещё неделя. Версаль жил своей обычной жизнью: охота, балы, приёмы, интриги. Долгоруков нёс дипломатическую службу, обменивался нотами с министрами, посещал приёмы, писал депеши в Петербург.


Но в глубине души он ждал. Ждал человека, который должен был появиться.


И тот появился.


Вечером 20 ноября, когда королевский двор переехал в Фонтенбло отметить последние тёплые деньки бабьего лета, в спальне королевы Елизаветы раздался тихий стук в потайную дверь, о существовании которой знали лишь трое.


— Войдите, — сказала королева по-русски.


Дверь открылась. В комнату вошёл человек в простом тёмно-зелёном камзоле, без парика, без шпаги, без единого украшения. Он был гладко выбрит, лицо его не выражало ни почтения, ни страха, ни радости. На лице жили только глаза — серые, ледяные, пронзительные — они смотрели на королеву с той же внимательностью, что и двадцать лет назад в Москве.


Яков Вилимович Брюс не изменился ни на день.


Елизавета, готовившаяся к этой встрече двадцать лет, вдруг потеряла дар речи. Она смотрела на него и видела ту ночь 28-го января 30-го года — метель, Сухареву башню, мертвенно-бледного племянника на смертном одре.


— Ваше величество, — голос Брюса был ровен и спокоен, — вы хотели меня видеть. Зачем?


— Я... — Елизавета запнулась, взяла себя в руки. — Да, Яков Вилимович. Садитесь. Прошу вас.


Брюс сел в кресло напротив. Королева потянулась к столику и налила ему чаю собственноручно — жест невероятной близости, невозможный при дворе.


— Вы не меняетесь, — наконец вымолвила она. — Совсем.


— Это свойство моей природы, ваше величество. Не достоинство и не недостаток — просто биологический факт.


— Я так много хочу у вас узнать… но боюсь рассердить… поэтому спрошу о главном: о Петруше. Он тоже не меняется. Достигнув 21 года, он перестал стареть. Это ваша кровь так действует?


— Частично. Ваш племянник получил не просто лекарство. Он получил часть меня. Часть того, что делает меня... тем, кто я есть. Это даёт ему долголетие, почти вечность, устойчивость к любым болезням, нечеловеческую работоспособность. Но это же отнимает у него то, что люди называют нормальной жизнью.


— Он страдает? — тихо спросила Елизавета.


— Не знаю. Страдание — понятие человеческое. Он же уже не вполне человек, но ещё не до конца метаморфировал. Он балансирует на грани. Пока балансирует успешно. У него трое сыновей — и это важнее всего. Династия продолжается.


— А дальше? Что будет с его сыновьями? Унаследуют ли они его... особенности?


— Может быть. Кровь дракона — она непредсказуема. В одном поколении может проявиться полностью, в другом — дремать веками. В одном сыне возникнут метаморфозы, в другом они так и не проснутся… Я, сам того не желая, породил гибридов… Пётр — первый представитель нового вида. Я не знаю, что будет дальше, ваше величество. Я дал ему выбор — и он выбрал жизнь. Остальное — вне моей власти. Сейчас я могу только наблюдать.


Елизавета помолчала, потом спросила о другом:

— Вы были в Лондоне. Зачем?


— Возвращался из Шотландии. Это моя родина. Сентиментальное путешествие последнего в роду. На обратном пути заглянул в Лондон. Предложил помощь. Меня не захотели слушать. Потом было поздно. — В голосе Брюса не было обиды — только констатация факта. — Теперь у Англии новый король, и он, возможно, будет умнее отца. Но время упущено. Оспа отлично чувствует себя в Лондоне, и она будет косить людей, пока не выкосит всех, кто не защищён.


— А Франция защищена?


— Ваша семья — да. Ваш двор — частично. Армия — только начинает. Но этого мало. Нужно прививать всех. Крестьян, горожан, солдат. Нужно, чтобы прививка стала такой же привычной, как крещение. Иначе эпидемии будут возвращаться снова и снова.


— Церковь против. Особенно янсенисты — просто с ума сходят.


— Церковь всегда против всего нового. — Брюс впервые позволил себе лёгкую усмешку. — Я еду в Рим, чтобы говорить с папой. Если удастся убедить его — дело пойдёт быстрее. Если нет — придётся действовать в обход.


— Вы поедете в Рим? — Елизавета изумилась. — Вас же там схватят! Иезуиты уже наверняка знают о вас, они охотятся...


— Пусть охотятся. Они плохо понимают, с кем связались. — Брюс поднялся. — Елизавета Петровна, я пришёл попрощаться. Возможно, надолго. Мой путь лежит через Альпы, через земли, где меня не ждут. Даже если и ждут — засады я не боюсь. Дело, которое я делаю, важнее моей безопасности. И важнее ваших страхов.


— Постойте. — Елизавета встала, подошла к нему. — Мой сын, Пётр... он хочет вас видеть. Он здесь, в Фонтенбло. Позвольте ему прийти.


Брюс помедлил мгновение, потом кивнул.

Королева схватила колокольчик…


Через несколько минут в комнату торопливо вошёл Луи-Пьер. Он был в простом охотничьем камзоле, заляпанном грязью с ног до головы, взволнованный, как мальчишка перед первым свиданием.


— Господин граф, — сказал он по-русски чисто, без акцента, — я много о вас слышал. Вы спасли моих родителей. Вы спасли меня. Моих братьев и сестёр ещё до рождения, когда привили мою мать. Моя семья обязана вам всем! Я... я хочу поблагодарить вас.


Брюс смотрел на молодого человека долгим, внимательным взглядом. Что он видел в нём — его деда, соратником которого он был столько лет? Или просто потомка королей, носителя крови, в которой не было ничего драконьего, но которая была защищена его наукой от ужасной смерти?


— Ваше высочество, — сказал он наконец, — вы красивы, умны и здоровы. Вы поразительно похожи на вашего деда, чьё имя вы носите. У вас двое сыновей и дочь. Ваша династия будет продолжена. Это лучшая благодарность, какую вы можете мне дать.


— Говорят, вы бессмертны, — вдруг сказал дофин. — Это правда?


— Сын мой! — одёрнула Елизавета.


— Нет, пусть, — Брюс поднял руку. — Ваше высочество, бессмертие — это не дар. Это вечное стояние у открытого окна, за которым ветер истории уносит всех, кого ты пытался сберечь. Я стар, гораздо старше, чем вы думаете. Я видел, как рушатся империи, как умирают династии, как гаснут целые народы. И я один. Всегда один. Хотели бы вы такого для себя?


Дофин задумался.

— Нет, — сказал он наконец. — Наверное, не хочу.


— А вот ваш дядя, император Пётр, обречён на подобное существование. И лет через триста он почувствует всю его горечь… Вы же живите свою жизнь, ваше высочество. Любите, воюйте, правьте, старейте. Оставьте вечность тем, кому она по силам.


Он поклонился королеве, дофину и вышел так же тихо, как появился.


Елизавета и Луи-Пьер долго стояли молча, глядя на дверь, за которой скрылся последний дракон Европы.


---


Фонтенбло, неделей позже. Малые покои короля.


Людовик XV принимал ужин в узком кругу — только герцог де Ришельё, старый друг и советник, да Франсуа-Мари Аруэ, более известный как Вольтер. Писатель только что вернулся из Пруссии, где гостил у Фридриха Прусского, и король жаждал новостей.


— Итак, месье Вольтер, — Людовик отрезал кусок паштета, — каков наш берлинский друг вблизи?


Вольтер, худой, с живыми насмешливыми глазами, отпил вина и усмехнулся:


— Ваше величество, Фридрих — гениальный человек. Он пишет стихи, играет на флейте, цитирует Лукреция и мечтает завоевать Силезию, Саксонию, Богемию и, подозреваю, луну, если до неё дотянется. Но он — не вы.


— Комплимент? — усмехнулся Ришельё.


— Констатация факта, герцог. Фридрих — король-философ, но философия его — порох и сталь. А наш король — человек. Это дороже.


Людовик усмехнулся:


— Льстец. Но я позвал вас не для комплиментов. Что в Европе говорят об инокуляции?


Вольтер посерьёзнел:


— Говорят многое, сир. Англичане, которые отказались от предложенной помощи, теперь хоронят детей пачками. В Германии церковь мечется — с одной стороны, папа не благословил, с другой, протестантские попы вопят о дьяволе. Но народ... народ тянется к врачам. Страх смерти сильнее страха ада.


— А вы сами? — спросил Ришельё. — Вы привиты?


— О да, герцог. И горжусь этим. Я написал трактат в защиту инокуляции. Его запретили, конечно, но в Париже он расходится быстрее горячих пирожков. — Вольтер хитро прищурился. — Кстати, сир, говорят, что доктор Брюс недавно был во Франции. Это правда?


Людовик и Ришельё переглянулись.


— Был, — коротко ответил король.


— И вы его видели?


— Видел.


— И... — Вольтер подался вперёд, — каков он? Правда ли, что он не стареет? Правда ли, что он спас императора Петра от смерти, дав ему свою кровь? Правда ли, что он...


— Месье Вольтер, — перебил Ришельё с улыбкой, — вы задаёте слишком много вопросов для одного ужина.


— Простите, герцог, — писатель откинулся на спинку кресла, — но я собираю материал для новой книги. «История Карла XII» уже написана, теперь думаю о всеобщей истории. И этот Брюс... он как персонаж из романа. Из хорошего романа.


— Из романа, который пишет сама жизнь, — задумчиво сказал Людовик. — И знаете, месье Вольтер, я начинаю думать, что жизнь — лучший романист. Потому что только она может придумать такое, от чего у читателя волосы встанут дыбом.


Вольтер внимательно посмотрел на короля:


— Вы что-то узнали, сир?


— Узнал, — Людовик встал. — Но об этом — ни слова. Ни в каких книгах. Пока.


— А когда?


— Когда я умру. Ибо я, в отличие от некоторых, смертен.


Вольтер понял, что разговор окончен. Он поднялся, расшаркался и вышел, унося с собой загадку, которую предстояло разгадать потомкам.


— Опасный человек, — тихо сказал Ришельё, когда дверь закрылась.


— Гениальный, — ответил Людовик. — А гений и опасность — близнецы-братья. Но он нам нужен. Его перо стоит целой армии.


— Вы думаете, он напишет о Брюсе?


— Обязательно напишет. Вопрос только — что именно. И когда…


---


Вольтер вышел из дворца и, не чувствуя холода, долго бродил по парку Фонтенбло. Луна освещала статуи, которые, казалось, насмешливо провожали его взглядами.


— Чёрт возьми, — бормотал он себе под нос. — Русский колдун, который не стареет. Император, который, возможно, уже и не человек вовсе. Прививки, от которых церковь в истерике. Это же готовая энциклопедия! Нет, это больше, чем энциклопедия. Это... это «Кандид», только взаправдашний!


Он остановился у фонтана и посмотрел на своё отражение в тёмной воде.


— Я должен это записать, — решил он. — Не сейчас, конечно. Сейчас меня сожгут вместе с книгами. Но когда-нибудь... когда все эти люди умрут... а они умрут, в отличие от некоторых... тогда можно будет рассказать правду. Или хотя бы ту её часть, которую я сумел разгадать.


Он достал из кармана записную книжку и при свете луны набросал несколько строк:


«1750 год. В Европе появился человек, победивший смерть. Зовут его Яков Брюс. Он русский, шотландец, и, говорят, дракон. Он спас императора Петра II, напоив его своей кровью. Теперь император тоже не стареет. Во Франции королевская семья привита от оспы его методом. Англичане отказались — и потеряли короля от оспы. Стюарты могут снова попытаться вернуть себе трон. Мир сошёл с ума. Или только начинает обретать истинный смысл».


Он захлопнул книжку и спрятал её обратно.


— Назову это «Философские письма», — усмехнулся он. — Или «Трактат о веротерпимости». Нет! Придумаю что-нибудь позже. Главное — не умереть раньше, чем всё это закончится.


Он зашагал прочь, оставляя за спиной тайны, которые суждено будет разгадывать потомкам.


---


Глава пятая


Лионская засада


Дорога на Лион вилась среди осенних холмов, уже затронутых первыми признаками зимы. Простая дорожная карета, без гербов, без ливрейных лакеев, катилась на юг, поднимая тучи жёлтой пыли. Несмотря на осень, дождя тут не было уже давно.


Внутри кареты сидел Брюс и читал книгу — старый том по алхимии на латыни. Сочинение иллюминатов, найденное им в библиотеке короля. Книга была крайне глупой, но иногда проскальзывали интересные формулы. Бывший царский колдун не спал, не ел, не пил уже вторые сутки — ему это было не нужно. Он просто ехал, погружённый в свои мысли, которых никто не мог разделить.


За окнами мелькали деревни, поля, перелески. Франция готовилась к зиме — крестьяне убирали последнее сено, пастухи сгоняли скот с пастбищ, в небе тянулись на юг журавлиные и гусиные стаи.


Внезапно Брюс поднял голову, прислушался. Что-то было не так. Лошади вдруг забеспокоились, кучер прикрикнул на них. Внезапно послышался топот — много лошадей, приближающихся крайне быстро.


— Месье, — кучер просунул голову в окошко, — там впереди... люди. Вооружённые. Что делать?


— Останови, — спокойно сказал Брюс.


Карета встала. Брюс вышел на дорогу.


Навстречу ему скакали всадники — человек двадцать, в чёрных плащах, с лицами, скрытыми капюшонами. У некоторых за спиной угадывались мушкеты, у всех были видны шпаги.


— Вы Якоб де Брюс? — выкрикнул предводитель, осаживая коня.


— Допустим.


— Именем Святейшей инквизиции вы арестованы. Следуйте за нами.


Брюс усмехнулся — той самой ледяной усмешкой, от которой у людей стыла кровь.

— Инквизиция во Франции? Во Франции её нет уже двести лет. Кто вас послал? Кардинал? Иезуиты?


— Не твоё дело, колдун. Вяжите его!


Двое всадников спешились, неторопливо двинулись к Брюсу. Он не сопротивлялся, позволил связать себе руки. Только глаза его — эти страшные, ледяные глаза — смотрели на предводителя с таким спокойствием, что тому стало не по себе.


— Отвезите его в аббатство, — приказал предводитель. — Там разберутся.


Конный отряд, окружив пленника, вернувшегося в карету, двинулся в сторону видневшихся на холме башен старинного монастыря.


Час спустя Брюс сидел в подземелье, прикованный цепью к стене. Сырость, холод, крысиный писк — обычная обстановка для тех, кого церковь считала врагами. Он не пытался бежать, не звал на помощь, не молился. Он просто ждал.


Дверь открылась. Вошёл человек в сутане — ещё не старый, с острым, проницательным взглядом.


— Вы понимаете, где вы? — спросил он по-французски.


— В подвале. Судя по запаху, бывшем винном погребе. Или до сих пор действующем.


— Остроумно. — Священник присел на табурет. — Меня зовут отец Грегуар. Я послан... узнать, кто вы и зачем едете в Рим.


— Я еду в Рим, чтобы говорить с папой. О прививках. О спасении людей от болезней, которые церковь считает карой Господней. И которые она, кстати, не в силах остановить.


— Вы кощунствуете.


— Я говорю правду. — Брюс взглянул на священника. — Вы умны, отец Грегуар. Я вижу это по вашим глазам. Вы понимаете, что я не колдун и не еретик. Почему же вы служите тем, кто хочет меня убить?


— Я служу истине.


— Что есть истина? Кажется, так написано в Писании? Я же спрошу иначе: чьей истине? Бога? Или кардинала де Тансена, который боится потерять власть над душами и телами?


Грегуар молчал, поражённый его осведомлённостью.


— Я знаю больше, чем вы думаете, — продолжал Брюс. — Я знаю, что кардинал приказал меня перехватить. Я знаю, что он боится моего разговора с папой. Я знаю также, что он... боится заразиться оспой. И боится умереть, как умер Георг Английский. Он не хочет прививаться, потому что это значит признать мою правоту. Но он боится смерти. И это противоречие его разрывает.


— Откуда вы... — Грегуар побледнел. — Откуда вы знаете про кардинала?


— Я многое знаю, отец мой. Это моя природа.


Грегуар встал, прошёлся по камере, потом резко обернулся:

— Если вы действительно можете спасать людей от оспы... почему церковь должна этому верить?


— Церковь не должна верить. Церковь должна смотреть. Я готов сделать прививку здесь, в этом подвале, любому, кто согласится. Да хоть вам! Пусть ваши врачи, или как вы их называете, наблюдают. Пусть увидят, что человек не заражается... И потом, через месяц, пусть попробуют заразить его оспой — он не заболеет. Это научный факт, а не чудо.


— Вы предлагаете эксперимент?


— Я предлагаю истину. А истина, как известно, делает людей свободными. Даже от страха перед смертью.


Грегуар долго смотрел на него, потом вышел, не сказав ни слова.


---


Глава шестая


Побег


Три дня Брюс просидел в подземелье. Ему приносили воду и хлеб, но он не притрагивался. На третий день дверь снова открылась — и в подвал торопливо проскользнул молодой человек в простой крестьянской одежде, которая слишком контрастировала с его благородным, взволнованным лицом.


— Господин граф? — спросил он шёпотом. — Я от его высочества дофина. Он узнал, что вас схватили. Наши люди уже здесь. Сейчас...


Снаружи послышался шум, крики, звон оружия. Дверь распахнулась — и в камеру ворвались солдаты в синих мундирах королевской гвардии. За ними, тяжело дыша, появился сам дофин Луи-Пьер со шпагой в руке.


— Живы? — эмоционально воскликнул он, увидев Брюса. — Слава Богу! Развяжите его!


— Ваше высочество, — Брюс поднялся, когда цепи упали, — вы напрасно рисковали. Это может стоить вам отношений с церковью.


— Плевать, — отрезал дофин. — Я не позволю каким-то... — он запнулся, подбирая слово, — каким-то лицемерным попам убивать человека, который спас мою семью. Идёмте. Надо уходить, пока они не опомнились.


Они выбежали во двор монастыря. Там уже кипела схватка — гвардейцы дофина теснили людей кардинала. Кто-то упал, заливая кровью камни двора, кто-то кричал, призывая подмогу.


— Сюда! — дофин указал на ворота, где ждали оседланные лошади.


Они вскочили в сёдла и помчались прочь от монастыря, в сторону видневшихся вдалеке Альп.


Когда опасность миновала, дофин осадил коня и повернулся к Брюсу:

— Куда вы теперь?


— В Рим. Моя миссия не завершена.


— Вас убьют по дороге. Или в самом Риме. Иезуиты везде.


— Меня нельзя убить, ваше высочество. Вы забываете, что я не человек. — Брюс смотрел на него спокойно. — Но я ценю вашу помощь. Вы благороднейший из принцев, как и ваш отец. Передайте ему, что я не забуду этого.


— Я поеду с вами, — вдруг сказал дофин.


— Что?

— Я поеду с вами. До Лиона, до границы, до Рима — сколько смогу. У меня есть преданные мне люди, есть оружие, лошади, деньги. И мне давно хотелось увидеть Италию. Отец поймёт — я напишу ему.


Впервые за сотни лет Брюс смотрел на человека с интересом:

— Вы понимаете, что это опасно?


— Я солдат, господин граф. Опасность — моя профессия. И потом... — дофин улыбнулся той самой улыбкой, что досталась ему от матери, — мне хочется узнать вас получше. Хочется о стольком расспросить. Человека, который не стареет. Последнего дракона. Вы не против компании?


Брюс помолчал, потом кивнул:

— Едемте, ваше высочество. Путь долог, а разговор будет ещё дольше.


---


Глава седьмая


Римский ливень


Декабрь 1750 года. Рим, Ватикан


Зимний Рим встречал путников дождём и ветром. Карета, в которой ехали Брюс и дофин (последний — под видом простого дворянина из свиты русского графа), была оставлена ещё в предместье. Дальше предстояло идти пешком — карета привлекла бы слишком много внимания.

Луи-Пьер с интересом рассматривал город, поминутно восклицая от изумления.

Замок Святого Ангела, чьи стены, высокие и мрачные, возвышались перед ними, подавлял своими размерами. В окнах папского дворца горели огни — Бенедикт XIV, один из самых просвещённых пап XVIII века, работал допоздна.


— Как вы попадёте внутрь? — спросил дофин. — Вас же не пропустят.


— Меня пропустят, — спокойно ответил Брюс. — Я договорился. Не ждите здесь. Прогуляйтесь по Риму. Осмотрите Колизей, Пантеон — здесь столько интересного… а часа через четыре возвращайтесь и ждите. Если к утру не вернусь — уезжайте. Вас не должны связать со мной. Но в любом случае не беспокойтесь — моей жизни ничего не угрожает.


Он двинулся к замковым воротам. Часовые окликнули его, но он показал какую-то бумагу — и его пропустили. Дофин направился в сторону Собора Святого Петра под проливным дождём, кутаясь в плащ и проклиная итальянскую зиму.


Дождь хлестал по лицу, но Луи-Пьер не обращал на него внимания. Рим — Вечный город, о котором он столько читал, столько слышал от отца и старого Джеймса Стюарта, когда тот приезжал в Версаль, — лежал перед ним, и это было важнее любой непогоды.


Он вышел на мост Святого Ангела, обернулся назад и остановился, поражённый. Замок был виден во всей красе — массивная круглая башня, увенчанная статуей архангела с мечом. Тибр, вздувшийся от дождей, шумел внизу, неся мутные воды к морю.


— Замок Святого Ангела, — прошептал дофин. — Бывший мавзолей Адриана. Сколько же историй хранят эти стены…


Он перешёл мост и оказался на узких улочках средневекового Рима. Дома здесь жались друг к другу, образуя лабиринт, в котором легко заблудиться. Но дофин не боялся заблудиться — он хотел заблудиться. Хотел впитать этот город каждой клеточкой.


Вот церковь Сан-Лоренцо ин Лучина — говорят, здесь отпевали великого Караваджо. Вот фонтан Треви — маленький пока что (не тот грандиозный, что построят через сто лет), но уже шумящий водой, которую пьёт весь квартал. Вот Испанская лестница — ещё совсем новая, построенная всего тридцать лет назад на деньги Этьена Геффье, французского дипломата, кстати.


— Чёрт возьми, — выдохнул Луи-Пьер, останавливаясь у подножия лестницы и глядя на церковь Тринита-деи-Монти на вершине, — как же здесь красиво. Даже под дождём. Особенно под дождём.


Он поднялся по лестнице, считая ступени. Их было сто тридцать семь — он знал это из книг, но проверить было приятно. Наверху он обернулся и замер. Весь Рим лежал перед ним как на ладони: купола, башни, крыши, сады, и над всем этим — серое, низкое небо, из которого лил и лил дождь.


— Я вернусь сюда, — пообещал он себе. — Обязательно вернусь. С женой, с детьми. Покажу им всё это. И пусть тогда сияет солнце!


Он спустился вниз и побрёл дальше. Вот Пантеон — древний храм всех богов, превращённый в церковь. Дофин вошёл внутрь и ахнул. Огромный купол, открытый в центре, пропускал внутрь столп дождя, который падал на мраморный пол и уходил в невидимые стоки. Свет, проходя сквозь водяную завесу, создавал невероятную игру теней.


— Боже мой, — прошептал он, глядя вверх, — как же это… как же это…

Он замолчал, понимая, что ему не хватает слов.


Рядом оказался старый священник, который, увидев промокшего до нитки молодого человека, подошёл и заговорил по-итальянски. Луи-Пьер, знавший итальянский благодаря усилиям матери, ответил.


— Вы впервые в Риме, сын мой?


— Впервые, отец.


— И уже промокли до костей. — Священник улыбнулся. — Это хорошо. Рим любит тех, кто не боится его дождя. Дождь здесь — благословение.


— Почему?


— Потому что он смывает пыль веков, и город становится моложе. Рим вечно молод, сын мой. Как и те, кто его любит.


Луи-Пьер улыбнулся в ответ и вышел из Пантеона, чувствуя, что этот город навсегда останется в его сердце…


---


Внутри замка Брюса провели по бесконечным коридорам, мимо стражи, мимо спящих слуг, мимо бесценных сокровищ искусства, на которые он даже не взглянул. Наконец они остановились перед дверью, обитой красным бархатом.


— Его святейшество ждёт вас, — сказал провожатый и исчез.


Брюс вошёл.


Папа Бенедикт XIV — Просперо Ламбертини, семидесятипятилетний старик с умными, живыми глазами, сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Он поднял голову и долго смотрел на вошедшего.


— Вы тот человек, о котором ходят легенды? — спросил он на латыни.


— Я тот человек, который хочет говорить с вами о жизни и смерти миллионов, — ответил Брюс на том же языке.


— Садитесь. — Папа указал на кресло. — Мне докладывали, что вас пытались убить по дороге. Мои люди... не всегда слушаются меня.


— Я знаю. Ваши иезуиты действуют сами по себе.


— К сожалению, это правда. — Папа вздохнул. — Я стар, я немощен, и я не всегда могу контролировать то, что творится в моём доме. Но я хочу вас выслушать. Говорите.


И Брюс говорил. Долго, обстоятельно, без лишних эмоций. Он говорил о природе оспы, о способах защиты от неё, о том, что прививка — не колдовство, а наука. О том, что церковь может либо проклясть эту науку и потерять миллионы душ, либо благословить её и спасти эти миллионы для жизни и для веры.


— Вы предлагаете мне объявить инокуляцию богоугодным делом? — спросил папа, когда Брюс закончил.


— Я предлагаю вам не мешать тем, кто это делает. Ваше молчание будет достаточным благословением.


— А если я откажусь?


— Тогда люди всё равно будут прививаться — тайно, в страхе, без благословения. И они запомнят, что церковь была против их спасения.


Папа молчал долго. Потом встал, подошёл к окну, за которым лил дождь.


— У меня был племянник, — сказал он тихо. — Молодой, красивый, умный. Он умер от оспы в прошлом году. Если бы тогда... если бы я знал... если бы мне предложили...


Он обернулся.

— Я благословлю ваше дело. Не публично — это вызовет раскол. Но тайно я дам указания епископам не препятствовать распространению прививок. Этого довольно?


— Этого довольно, ваше святейшество.


— Тогда ступайте. И помните: церковь не прощает врагов, но она помнит благодетелей. Вы спасаете людей — это угодно Богу. Даже если вы сами... — он запнулся.


— Даже если я сам не человек? — спросил Брюс.


Папа перекрестил его:

— Даже если так.


---


Луи-Пьер брёл по узким улочкам Рима, не замечая дождя. Он уже осмотрел Колизей, поразившись его размерами, постоял в Соборе Святого Петра, восхищаясь куполом, и теперь направлялся к Форуму, где, по слухам, ещё торчали колонны древних храмов.


— Ваше высочество! — окликнул его кто-то сзади.


Дофин обернулся. Перед ним стоял пожилой кардинал в слегка промокшей от дождя сутане, с умным, чуть насмешливым лицом. Молоденький служка неумело держал над ним большой зонт.


— Не бойтесь, я не ищейка инквизиции, хотя и являюсь секретарём Верховной Священной Конгрегации — улыбнулся старик. — Я кардинал Пьетро Оттобони, библиофил и ваш поклонник. Я видел вас в театре Пале-Рояля в прошлом году в Париже. И легко узнал.


— Ваше высокопреосвященство, — Луи-Пьер склонился к его руке, — я польщён.


— Бросьте, молодой человек. Я старик, мне скучно, а тут такой случай — французский дофин гуляет по Риму без охраны. Не хотите ли выпить вина и послушать старые истории?


Через полчаса они сидели в маленькой траттории у подножия Капитолия, пили терпкое итальянское вино и смотрели на дождь за окном.


— Вы знаете, — говорил кардинал, — этот город — как слоёный пирог. Снизу — этруски, потом римляне, потом варвары, потом папы. Каждый строил на костях предыдущих. И так — почти три тысячи лет. А люди всё те же. Рождаются, любят, убивают, творят шедевры.


— И только город остаётся, — задумчиво сказал дофин.


— И только город, — кивнул кардинал. — И ещё несколько избранных, кому суждено жить дольше. — Он хитро посмотрел на Луи-Пьера. — Вы, кажется, знакомы с одним таким.


— С кем?


— С одним русским графом, который не стареет. О нём весь Рим говорит. Прямо сейчас он у папы, говорят, договаривается о чём-то. Иезуиты в бешенстве, кардиналы шепчутся. А он — как с гуся вода.


— Вы верите, что он бессмертен?


— Я старый человек, сын мой. Я видел, как умирали папы, короли, генералы. Я видел чуму, оспу, голод. Я видел всё. И я знаю одно: в этом мире возможно всё. Даже то, что кажется невозможным.


Он допил вино и встал.


— Передайте вашему другу, что кардинал Оттобони желает ему долгих лет. Очень долгих. И пусть он бережёт российского императора и его сыновей.


— Откуда вы знаете про всех?


— В Риме всё знают, сын мой. Особенно старые кардиналы. Удачи вам, ваше высочество!


Он кликнул служку. Тот распахнул зонт, и кардинал Оттобони исчез в пелене дождя, оставив дофина в глубокой задумчивости.


---


Глава восьмая


Тайна Сен-Дени


Март 1751 года. Версаль


Прошло четыре месяца. Весна вступала в свои права, парк Версаля зеленел, фонтаны снова били, и двор готовился к очередному сезону балов и празднеств.


В малых покоях королевы собралась почти в полном составе королевская семья. Елизавета, Людовик, с невесткой — дофиной Марией-Жозефой Саксонской, и её дети — трое малышей, резвившихся на ковре у камина под личным присмотром Елизаветы. Старший внук, Луи-Огюст, семилетний крепыш с отцовскими глазами, важно командовал младшими братом и сестрой. Те кидались в него кубиками и дразнились. У камина читала первый том только что вышедшей энциклопедии принцесса Мария-Елизавета, младшая из дочерей короля.


— Он вернулся, — сказал Луи-Пьер, входя в комнату. — Брюс в Париже. Остановился в русском посольстве. Говорят, завтра уезжает.


— Куда? — спросил Людовик.


— Говорит, в Петербург. Хочет видеть императора и его сыновей.


— Они общаются? — Елизавета подняла бровь. — Он говорил, что только наблюдает издали.


— Матушка, — дофин улыбнулся, — Брюс говорит многое. Но что из этого правда — знает только он.


Вошла фрейлина Елизаветы:

— Ваше величество, там... граф де Брюс просит аудиенции.


— Пусть войдёт.


Брюс вошёл в той же тёмно-зелёной одежде, с тем же бесстрастным лицом. Он поклонился королевской семье, взглянул на детей, игравших у камина.


— Я пришёл прощаться, — сказал он. — Мой путь лежит на север.


— Вы видели папу? — спросил Людовик.


— Видел. Он дал своё благословение. Обещал сдерживать псов господних. Теперь дело за вами, ваше величество. Прививайте армию, прививайте народ. Чем быстрее, тем лучше. Война с Пруссией не за горами — и солдаты, не боящиеся оспы, будут вашим преимуществом.


— Война? — Людовик нахмурился. — Вы знаете что-то?


— Я знаю, что через пять лет Европа будет гореть. Фридрих слишком силён, чтобы его терпеть, и слишком слаб, чтобы победить всех сразу. Война будет долгой и кровавой. А прививки спасут тысячи жизней.


— А наши дети? — спросила дофина, прижимая к себе младшую дочь.


— Ваши дети защищены, ваше высочество. Как и их будущие дети. Вакцина, которую я оставил, будет действовать ещё много лет. Главное — чтобы её применяли правильно.


Он помолчал, глядя на детей.

— Старший, — сказал он вдруг Людовику, — очень похож на вашего прадеда, государь. Одно лицо. Та же стать, тот же взгляд. Берегите его. Его не зря назвали Августом.


Елизавета вздрогнула:

— Вы видите в нём что-то... особенное?


— Я вижу в нём будущего короля Франции. Достойного, умного, сильного. А большего и не нужно.


Он поклонился и пошёл к двери. У порога остановился, обернулся к дофину:

— Ваше высочество, спасибо за Лион. Вы спасли мне драгоценное время. И жизнь — хотя я в этом и не нуждался. Но я ценю ваш порыв.


— Я бы сделал это снова, — улыбнулся дофин.


— Я знаю. — Впервые за весь разговор в глазах Брюса мелькнуло что-то тёплое. — Вы хороший человек, Луи-Пьер. Будьте хорошим королём. Когда придёт время.


И вышел.


В комнате повисла тишина, нарушаемая только детским смехом.


Детский смех затих, когда маленькая принцесса Мария-Елизавета вдруг захлопнула книгу и резко поднялась. Ей было двенадцать лет — возраст, когда дети превращаются в подростков и начинают мыслить самостоятельно, не так, как хотелось бы их родителям. Принцесса смотрела на дверь, за которой скрылся Брюс, и в её глазах читалась странная задумчивость.


— Mon père, — обратилась она к Людовику, — этот человек... он всегда такой?


— Какой — такой? — приподнял бровь король.


— Холодный. Будто всё вокруг ему безразлично. Даже когда он сказал «спасибо» брату — голос остался ровным. Только глаза... на миг в них что-то мелькнуло. А потом снова лёд.


Людовик и Елизавета переглянулись.


— Мари, — мягко сказала королева, — ты слишком наблюдательна для своих лет.


— А вы хотите, чтобы я была слепой? — девочка отложила книгу. — Я читаю ваши лица лучше, чем эту энциклопедию. Вы все чего-то боитесь. Чего?


— Мы не боимся, — начал было дофин.


— Ну хорошо — не боитесь, — перебила сестра. — Благоговеете! Ты, папа, мама, брат — все. Боитесь этого человека. И одновременно уважаете. Почему?


Елизавета вздохнула. Она знала этот взгляд, этот упрямый изгиб губ — точно такой же был у неё самой в двенадцать лет.


— Потому что он спас твоего кузена, — сказала она. — Потому что он спас всех нас. Потому что без него ты бы сейчас не читала свою энциклопедию, а лежала в могиле вместе с десятками тысяч других, кого скосила бы оспа.


— Я знаю, — кивнула Мария-Елизавета. — Вы мне рассказывали сто раз и при этом ничего не рассказали. Но я хочу не только знать — я хочу понять. Как можно прожить столько лет и не сойти с ума? Как можно видеть смерть всех вокруг и оставаться спокойным?


— Это называется бессмертие, дитя моё, — тихо сказал Людовик. — И это страшная штука.


— Я хочу поехать с ним.


В комнате повисла мёртвая тишина.


— Куда?! — воскликнул дофин, вскакивая с кресла.


— В Петербург, — спокойно продолжала Мария-Елизавета, будто не замечая его реакции. — К кузену Петру. Хочу увидеть его. Поговорить с ним. Узнать, что с ним сделала... та штука, которую ему дал Брюс.


— Мари, ты понимаешь, что говоришь? — Людовик подошёл к дочери. — Это опасно. Это безумно.

Юная принцесса подошла и села рядом с отцом. Ласково взяла его за руку.

— А жить в золотой клетке — не безумно? — девочка посмотрела королю прямо в глаза. — Вы, папенька, всю юность мечтали вырваться из-под опеки регентов. Мама сбежала из России во Францию. Кузен Пётр... он вообще умер и воскрес. А я? Я должна сидеть здесь и ждать, пока меня выдадут замуж за какого-нибудь немецкого князька, которого я в глаза не видела? Спасибо большое, но что-то совсем не хочется.


Людовик хотел ответить, но Мария-Елизавета ещё не закончила. Она снова вскочила, и вдруг стало заметно, какой высокой она стала.


— А вы знаете, — продолжала принцесса, и голос её зазвенел, — Людовик Четырнадцатый, ваш великий прадед, он всю жизнь просидел тут, в Версале, как дракон в пещере с золотом — и совершенно не повредился рассудком! Даже перед самой смертью занимался делами государства. И жил он, как вокруг многим казалось, вечно! Люди рождались, жили и умирали — а он всё правил и правил... Семьдесят два года на троне, папенька! Сколько страшных болезней перенёс, сколько сложнейших операций... всё выдержал, всё превозмог! Всю семью пережил: и детей, и внуков, и правнуков! Как такое возможно?


В комнате воцарилась мёртвая тишина. Даже малыши перестали возиться на ковре и с интересом уставились на свою тётку.


— А человек ли он? — Мария-Елизавета понизила голос до шёпота, но в тишине этот шёпот звучал как гром. — А умер ли он? Скажите, папенька: кто видел его похороны? Вы?


Людовик побледнел. Он открыл было рот, но так и не произнёс ни звука и снова его закрыл.


— Вас не взяли на погребение... — продолжала его дочь. — Разве не так? Кто видел Людовика Четырнадцатого в гробу? Герцог Орлеанский? — он давно умер. Герцог дю Мэн? А он сознается? Хоть о чём-нибудь расскажет? Обратите внимание: он удалился к себе в поместье и тоже всё живёт и живёт себе, как и его коронованный отец. Может, Людовик Четырнадцатый и не умер вовсе? Может, улетел куда-нибудь в Альпы, в пещеру с золотом?


— Мари, что ты несёшь? — попытался вмешаться дофин, но сестра остановила его жестом.


— А я вам вот что скажу, — торжествующе произнесла она. — Я ездила в Сен-Дени. В прошлом месяце, когда вы думали, что я навещаю эту дуру — принцессу Конде. Пробралась в склеп. И пробила молотком крышку гроба Великого Короля.


Елизавета вскрикнула и прижала руку к груди. Людовик вскочил с кресла.


— Что ты сделала?!


— Аккуратная такая вышла дыра, — хихикнула Мария-Елизавета. — Сантиметров десять. Я в неё посветила, заглянула, и вот что я вам скажу: там никого нет! Могила пуста!


— Этого не может быть! — Людовик заметался по комнате. — Ты лжёшь! Мне подробно рассказывали о похоронах прадеда. Как закрытый гроб везли...

Тут король в ужасе осёкся.


— Я не лгу, папенька. Спросите у аббата Сен-Дени, если не верите. Он меня застукал, когда я уже вылезала. Думал, что это воровка. А когда узнал, кто я... — она усмехнулась, — пришлось припугнуть его, что пожалуюсь вам о том, что он меня домогался. Но я видела своими глазами. Гроб пуст. Там только пара каких-то тряпок. И всё!


Елизавета перекрестилась. Дофин стоял бледный, как полотно. Его супруга тихо всхлипнула. Людовик остановился посреди комнаты и долго смотрел на дочь.


— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо.


— Затем, что хочу знать правду. О жизни. О смерти. О том, можно ли... пережить всех. — Мария-Елизавета подошла к отцу и взяла его за руку. — И вот об этом я тоже хочу поговорить с мессиром Брюсом. Он должен что-то знать. Он слишком долго живёт на этом свете, чтобы не знать таких вещей. Я хочу поехать с ним. В Петербург. И познакомиться с императором Петром.


— Ты сошла с ума, — выдохнул дофин.


— Может быть, — согласилась девочка. — Но безумцы иногда видят то, что скрыто от нормальных.


— Ты ещё ребёнок, — начал было дофин.


— Я ребёнок, который умеет читать, писать и говорить на четырёх языках и стрелять из пистолета не хуже брата. — Мария-Елизавета гордо упёрла руки в боки и вскинула подбородок. — И я хочу сама выбирать свою судьбу. Хотя бы попытаться.


Елизавета смотрела на дочь и видела себя — себя тридцать лет назад, точно такую же отчаянную, такую же непокорную.


— Дитя моё, — сказала она тихо, — ты понимаешь, что это не прогулка? Через Австрию, через Пруссию, где нас ненавидят, через Польшу — земли, полные разбойников и шпионов. Ты можешь не вернуться.


— Могу. — Мария-Елизавета встретила взгляд матери. — А могу вернуться и стать чем-то большим, чем просто «дочь короля». Или остаться в Петербурге и выйти замуж за наследника престола. Я — прекрасная партия. Стоит рискнуть.


— Она права, — вдруг сказал Людовик. Все обернулись к нему. — Я сам в её возрасте чуть не сбежал от дю Мэна. Но у меня не хватило смелости. А вот у неё — хватило.


— Но как? — Луи-Пьер всё ещё не мог прийти в себя. — Брюс уже ушёл. Он завтра уезжает. Мы не успеем...


— Успеем, — перебила Мария-Елизавета. — Я поеду сейчас. В русское посольство. Поговорю с ним сама. Если он согласится меня взять — значит, судьба. Если нет — значит, я невезучая дура.


Она уже направилась к двери, когда голос матери остановил её:


— Доченька! Постой.


Девочка обернулась. Елизавета подошла к ней, взяла за руки.


— Ты очень похожа на меня, — сказала она тихо. — В твои годы я точно так же рвалась из России во Францию. Тоже не слушала никого. Тоже хотела сама решать свою судьбу. — Она вздохнула. — И знаешь что? Я ни разу не пожалела. Поезжай.


— Матушка...


— Поезжай. И передай Петруше... — голос королевы дрогнул. — Передай, что я его люблю. Что бы с ним ни стало. Он — моя родная кровиночка.


Мария-Елизавета обняла мать, потом отца, потом брата.


— Я вернусь, — сказала она. — Обещаю.


И выбежала из комнаты, прежде чем кто-то успел её остановить.


---


Через час Мария-Елизавета стояла перед дверью в кабинет русского посланника. Сердце её колотилось, но виду она не подавала. Без стука она резко распахнула дверь и вошла.


Брюс сидел в кресле у камина с книгой в руках. Это был точно такой же первый том энциклопедии Дидро. Увидев принцессу, он не выказал ни удивления, ни интереса — только отложил книгу и откинулся в кресле.


— Господин граф, — начала Мария-Елизавета, стараясь говорить твёрдо, — я хочу ехать с вами в Петербург.


— Зачем? — голос Брюса был ровен.


— Хочу увидеть кузена. Хочу понять, что с ним стало. Хочу... — она запнулась, но договорила, — хочу узнать, можно ли жить вечно и не сойти с ума. И ещё... — она помолчала. — Я была в Сен-Дени. Заглянула в гроб Людовика Четырнадцатого. Пробила дверку в крышке. Он пуст. Вы знали?


Впервые за последние двести лет на лице Брюса мелькнуло нечто похожее на удивление.


— Вы пробили гроб покойного короля? — переспросил он. — В двенадцать лет?


— А вы в двенадцать лет уже, наверное, принцесс из башен похищали, — парировала девочка. — А насчёт «покойного короля»… что-то я сильно в этом покойнике сомневаюсь.


Брюс усмехнулся — той самой ледяной усмешкой, от которой у придворных Петра Великого подгибались колени, но Мария-Елизавета даже глазом не повела.

— А ещё я хочу, чтобы цесаревич Пётр Петрович взял меня в жёны! — выпалила она и покраснела.

Ледяная улыбка колдуна внезапно стала гораздо теплее и человечнее. Повисла длинная пауза. Брюс с интересом рассматривал девочку в пышном придворном платье.

— Хорошо, ваше высочество, — сказал он наконец. — Я возьму вас с собой. Но запомните одно: слушаться меня беспрекословно. Что бы ни случилось, что бы вы ни увидели — ни слова поперёк. Никаких возражений и сожалений. Договорились?


— Договорились.


— Тогда завтра на рассвете я вас жду. И... — он помолчал. — Не рассказывайте больше никому про Сен-Дени. Это знание опасно.


— Почему?


— Потому что некоторые тайны лучше хранить в могиле. Даже если могила пуста.

И, кстати, ваши родители знают?


— Они отпустили меня. Спросите у них, если не верите.


Брюс снова усмехнулся — второй раз за всё время знакомства с этой семьёй.


— Верю. Только такая мать могла родить такую дочь.


---


Утро было серым и холодным. У кареты, запряжённой четвёркой лошадей, собралась вся королевская семья. Мария-Елизавета, одетая в дорожный костюм, обнимала каждого по очереди.


Луи-Огюст, её семилетний племянник, стоял насупившись:


— Тётя Мари, ты обещала научить меня читать по-русски. А теперь уезжаешь.


— Научу, когда вернусь, — улыбнулась она, гладя его по голове. — Привезу тебе русскую азбуку. И научу писать слово «царь».


— А мне саблю! — крикнул пятилетний Луи-Станислас. — Ты обещала!


— Привезу, привезу.


Трёхлетняя Мария-Клотильда, единственная на данный момент дочь дофина, подбежала и ухватила тётку за юбку:


— А мне куклу? С золотыми волосами?


— Самую красивую, моя хорошая.

— А что такое «царь»? — дёргал её за подол Луи-Огюст.

Луи-Пьер обнял сестру крепко, по-мужски:


— Береги себя, Мари. Если что — сразу пиши. Мы вытащим.


— Знаю.


Людовик XV подошёл к дочери, поцеловал в лоб:


— Ты — моя гордость. Моя отчаянная, безумная, прекрасная гордость. Возвращайся.


— Вернусь, папа. Но только в том случае, если не выйду замуж за цесаревича.

Людовик поперхнулся.


Елизавета долго смотрела на дочь, потом обняла и шепнула на ухо:


— Смотри на него. Смотри на Петрушу. Во все глаза. И запоминай всё. Всё, что увидишь. Когда вернёшься — расскажешь мне. Мне одной.


— Обещаю, матушка.


Мария-Елизавета села в карету. Брюс уже был внутри, с энциклопедией в руках.


— Тронулись, — сказал он кучеру.


Карета покатилась, унося французскую принцессу навстречу неизвестности.


В окно она видела, как тают фигуры родных, как исчезает в тумане Версаль, как начинается новая жизнь.


— Не бойтесь, ваше высочество, — сказал Брюс, не отрываясь от книги. — Всё будет хорошо.


— Я не боюсь, — ответила Мария-Елизавета. — Мне просто интересно.


— Это лучше, чем страх.

Принцесса полезла в свой саквояж и вытащила такой же том энциклопедии.

— Я смотрю, вам нравится Дидро?

— Безусловно! Он такой новатор.


И карета скрылась за поворотом, оставив позади Францию, детство и всё, что было раньше.


---


Конец марта 1751 года. Сен-Дени.


Ночь опустилась на Париж тяжёлым сырым покрывалом. Луна то выныривала из-за туч, то снова пряталась, словно не желала быть свидетельницей того, что затевалось в аббатстве Сен-Дени.


Король Людовик XV стоял у входа в усыпальницу, кутаясь в тёмный плащ. Рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу юный Луи-Филипп, герцог Шартрский, внучатый племянник Великого короля. Ему было двадцать пять, но сейчас, в неверном свете факелов, он казался толстым испуганным мальчишкой.


— Ваше величество, — голос герцога дрожал, — умоляю вас, одумайтесь. Это святотатство. Церковь проклянёт нас. Папа...


— И мама! — перебил Людовик жёстко. — Папа сидит в Риме и понятия не имеет, что здесь творится. А если и имеет — молчит. Как молчат все, кому я задавал вопросы последние двадцать лет.


Он повернулся к герцогу, и в свете факела лицо короля казалось высеченным из камня.


— Ваш дед, герцог Филипп, — начал Людовик, — он вам ничего не рассказывал о похоронах моего прадеда?


Герцог побледнел ещё сильнее:


— Мой дед... он умер за два года до моего рождения.

— Ну а отец, герцог Луи?


— Что-то рассказывал, когда я был ребёнком, сир. Я мало что помню.


— А что помните? — настаивал король. — Любую мелочь. Разговоры, которые вы случайно слышали. Обрывки фраз. Ваш отец был сыном члена регентского совета, который организовывал эти похороны. Неужели он ему никогда ни о чём не обмолвился?


Герцог задумался, наморщив лоб. Потом, словно вспоминая что-то давно забытое, произнёс:


— Был один случай... Мне было лет шесть. Я забежал в кабинет отца, когда он разговаривал со старым регентом — герцогом дю Мэном. Они спорили. Я не понял тогда, о чём, но запомнил фразу отца: «Если правда выйдет наружу, мы все сгорим в аду».


— И всё?


— Всё, сир. Больше они при мне не говорили. А через час регент уехал.


Людовик долго смотрел на него, потом кивнул рабочим, почтительно стоящим в отдалении.


— Открывайте.


Четверо дюжих мужчин с ломами подошли к саркофагу, на котором было выбито: «LUDOVICUS MAGNUS REX, 1638-1715». Тяжёлая мраморная крышка, украшенная королевскими лилиями, казалась несдвигаемой. Но железо есть железо.


— Начали.


Скрежет металла о камень, глухие удары, крепкая ругань рабочих — звуки, никогда прежде не слышанные в этом святом месте. Луна спряталась за тучи окончательно, будто отвернулась от происходящего.


Крышка дрогнула, сдвинулась, потом с оглушительным грохотом рухнула на каменный пол, поднимая тучи пыли, копившейся здесь десятилетиями. Герцог Шартрский закашлялся и перекрестился. По его румяному полному лицу в три ручья струился пот.


Людовик шагнул к саркофагу, выхватив факел у одного из рабочих. Пламя осветило внутренность гробницы.


— Боже милостивый... — выдохнул герцог и попятился.


В саркофаге не было ничего, кроме двух скомканных тряпок — когда-то роскошной парчи, теперь истлевшей в серые лохмотья. Ни черепа, ни костей, ни даже праха, который можно было бы принять за останки.


— Пусто, — сказал Людовик, и голос его прозвучал в гулкой тишине как похоронный звон. — Здесь совершенно пусто.


Он протянул руку и вытащил одну из тряпок. Парча рассыпалась в пальцах, оставив только золотые нити, тускло блеснувшие в свете факела.


— Здесь никогда ничего не было, — тихо, без выражения, произнёс король. — Понимаете, герцог? Никогда.


— Но как же... — залепетал Шартр. — Гангрена... операция... агония... придворный этикет... похороны... весь Париж видел...


— Весь Париж видел то, что ему показывали, — оборвал Людовик. — Закрытый гроб. Опускание в склеп. Траурную церемонию. А что было внутри — кто проверял?


Он швырнул тряпку обратно в саркофаг и обернулся к герцогу. Глаза его горели.


— Выходит, вся эта эпопея с гангреной, с мучительной смертью, с последними, обращёнными ко мне, словами, которые записали мемуаристы — всё это фикция? Устав царствовать, этот старый жулик просто сбежал, прихватив с собой тайну?


— Но куда, сир? Зачем? Ему было семьдесят семь лет, он едва ходил...


— Кто сказал, что он едва ходил? — Людовик усмехнулся нехорошей усмешкой. — Он же сам и сказал! Разве нет? Или придворные врачи? Те, кто потом получал пожизненное жалованье от регента? Вы правда верите всему, что пишут в газетах?

И почему регентом стал герцог дю Мэн, а не ваш дед, который должен был им стать по праву происхождения?


Король отошёл от саркофага, прошёлся между надгробиями, разглядывая статуи усопших монархов.


— Знаете, Луи-Филипп, я всю жизнь считал своего прадеда великим королём, но человеком — обычным. Даже скучным человеком! Старым, больным, умирающим среди клистиров и грелок. А теперь... — он обернулся, — теперь я думаю: а был ли он вообще человеком?


Герцог стоял ни жив ни мёртв, не в силах вымолвить ни слова.


— Мой прадед, Людовик Четырнадцатый, — продолжал король, будто размышляя вслух, — семьдесят два года на троне. Пережил всех — жену, детей, внуков, правнуков. Всех любовниц, будь они неладны! Болел тифом и ещё какими-то гадостями, от которых люди мерли сотнями, но он всегда выздоравливал. Перенёс жуткие операции, от которых другие отдавали богу душу ещё в процессе самих операций. И снова поправлялся! И умер он только тогда, когда... а когда, собственно?


— Когда пришло время? — робко предположил герцог.


— Или когда захотел уйти, — закончил Людовик. — А может, не уйти, а просто... улететь.


Он замолчал, и в тишине склепа послышался странный звук — будто далёкий шелест огромных крыльев. Или это просто ветер завывал в старых стенах? Герцог перекрестился снова.


— Знаете что, кузен? — Людовик положил руку на плечо Шартру. Тот вздрогнул. — Пора нам навестить месье дю Мэна.


— Герцога дю Мэна? — выдохнул Луи-Филипп. — Но ему... ему восемьдесят! Он едва дышит!


— А кто вам это сказал? — усмехнулся король. — Он едва дышит последние двадцать лет, но до сих пор почему-то жив. А ведь он является бастардом моего прадеда, признанным, узаконенным. Он стал регентом, перехватив власть у вашего деда. Он присутствовал при кончине Великого Короля. Он закрывал ему глаза.


— Вы думаете, он знает правду?


— Я думаю, он — единственный, кто может её рассказать. Если захочет. — Людовик направился к выходу из склепа, но на пороге остановился и обернулся. — Привезите его во дворец завтра к вечеру. Незаметно. И заранее предупредите, что если он будет молчать — мы вместе вернёмся сюда и закопаем его живьём в этом саркофаге. В компании тряпок его любимого папаши.


— Сир, это жестоко...


— Жестоко? — король усмехнулся. — Мой прадед, если верить всему, что мы тут с вами раскопали, не был человеком. А кем он был, кровь Христова?!

Мой кузен вот стал полу-драконом. Всё просто и понятно — правда?! Моя дочь сейчас едет к нему в гости, чтобы разгадать тайну бессмертия. И я даже не догадываюсь, чем это может закончиться. А вы говорите о жестокости. Мы, оказывается, живём в мире, где могилы пусты, где колдуны не стареют, где короли улетают в закат. Какой, к дьяволу, тут может быть разговор о жестокости?


Он вышел, оставив герцога одного среди надгробий их общих предков. Рабочие потянулись за ним.

Факел догорал, тени плясали на стенах, и казалось, что статуи умерших королей шевелятся, провожая живого властелина взглядами, полными вековой мудрости и такой же вековой лжи.


Герцог Шартрский перекрестился в последний раз и бросился догонять короля.


Мраморная крышка так и осталась лежать на полу, а в пустом саркофаге тихо шелестели на сквозняке две скомканные тряпки — единственное, что осталось от «самой пышной похоронной процессии в истории Франции».


Ветер завывал в стенах аббатства, а где-то далеко, в Альпах, в тёмной пещере, на груде золота, может быть, спал тот, кого тридцать пять лет назад оплакивала вся Франция. Или не спал. Или его там никогда и не было…


Тайна оставалась неразгаданной, и это выводило короля из равновесия.


Но завтра предстоял разговор с восьмидесятилетним герцогом дю Мэном. И Людовик XV был полон решимости вытрясти из старика правду, какой бы невероятной она ни оказалась. А в том, что она будет невероятной, он был уверен.


---


Глава девятая


Путешествие


Перевал через Вогезы оказался испытанием, которое Мария-Елизавета запомнила на всю жизнь. Дорога вилась серпантином по краю пропасти, снизу шумела река, сверху нависали скалы, с которых то и дело срывались камни.


— Держитесь, ваше высочество, — сказал Брюс, когда карета остановилась перед особенно крутым подъёмом. — Дальше пойдём пешком.


Они шли часа четыре. Ноги скользили по мокрым камням, холодный ветер пробирал до костей, но Мария-Елизавета не жаловалась. Она смотрела по сторонам и впитывала красоту — снежные вершины, зелёные долины внизу, облака, плывущие прямо над головой.


— Красиво, — выдохнула она, когда они остановились на привал.


— Красиво и опасно, — ответил Брюс. — Здесь каждый год гибнут люди. Срываются в пропасть, замерзают, попадают под лавины.


— А вы боитесь?


— Я? — Брюс усмехнулся. — Нет. Мне нечего бояться. Я не могу умереть. Но я могу застрять здесь на сотню лет, если меня завалит снегом. А это скучно.


— А вы помните, как впервые увидели горы?


Брюс замолчал надолго. Мария-Елизавета уже решила, что он не ответит, но вдруг он заговорил:


— Я родился в горах. В Шотландии. Другой мир, другие горы — ниже, зеленее, но такие же древние. Я помню, как впервые взлетел над ними. Мне было... неважно сколько. И я помню, как смотрел вниз и думал: вот он, мой дом. Навсегда.


— А теперь?


— Теперь мой дом — везде. И нигде.


Они долго сидели молча, глядя на закат, золотивший вершины. Мария-Елизавета чувствовала, что этот момент она запомнит навсегда. Что она прикоснулась к чему-то огромному и вечному.


— Пойдёмте, — сказал Брюс, поднимаясь. — Надо успеть до темноты.


Они пошли дальше, и девочка чувствовала, что за спиной у неё — не просто человек, а целая вечность.


---


Дорога через Германию оказалась опаснее, чем предполагал Брюс. За ними следили. Не только иезуиты, но и неизвестные люди в серых плащах, появлявшиеся на горизонте каждый раз, когда карета останавливалась на ночлег.


— Кто это? — спросила Мария-Елизавета, вглядываясь в темноту.


— Не знаю, — ответил Брюс. — Но подозреваю, что наши старые знакомые.


На четвёртую ночь, когда они остановились в маленькой деревушке под Аугсбургом, нападение произошло. Человек десять в масках окружили гостиницу, где ночевали путники.


— Выходите, граф фон Брюс! — закричал предводитель по-немецки. — Отдайте нам девочку, и мы вас не тронем!


Мария-Елизавета вздрогнула и прижалась к Брюсу.


— Не бойся, — сказал он спокойно. — Сиди здесь и не высовывайся.


Он вышел во двор. Луна освещала его фигуру — высокую, стройную, неестественно спокойную.


— Вы ошиблись адресом, — сказал Брюс. — Я никому и никогда не отдаю маленьких детей.


— Тогда умрёшь! — закричал предводитель, и бандиты бросились в атаку.


То, что произошло дальше, Мария-Елизавета запомнила на всю жизнь. Брюс не двигался. Он просто стоял, и вдруг... воздух вокруг него замерцал. Тени зашевелились, вытянулись, превратились в нечто живое. И когда бандиты приблизились, тени обрушились на них с такой силой, что люди попадали на землю, крича от ужаса.


— Убирайтесь, — сказал Брюс. — И передайте тем, кто вас послал: со мной шутки плохи.


Бандиты бежали, забыв о лошадях и оружии. Мария-Елизавета, дрожа, вышла из гостиницы.


— Что это было? — спросила она.


— Просто тени, — ответил Брюс. — Мои верные слуги. Иди спать, дитя. Завтра мы въезжаем в Пруссию.


---


В Пруссии их ждал сюрприз. Король Фридрих II, узнав о том, что через его земли проезжает знаменитый русский учёный, пожелал встретиться с ним лично. Брюс согласился — отказать королю было бы недипломатично.


Сан-Суси, летний дворец Фридриха, поразил Марию-Елизавету своей лёгкостью и изяществом. Никакой помпезности Версаля — только виноградники, террасы и небольшой дворец в итальянском стиле.


Сам король встретил их в библиотеке. Фридриху было под сорок, но выглядел он старше — войны, интриги и бессонные ночи сделали своё дело. Однако глаза его горели живым, острым умом.


— Граф Брюс, — сказал он по-французски, — наслышан о вас. Очень наслышан. Садитесь. А это кто с вами?


— Моя ученица, ваше величество. Принцесса Мария-Елизавета Французская.


Фридрих поднял бровь:


— Французская принцесса путешествует инкогнито с русским учёным? Это звучит как начало романа. Хорошего романа.


— Это звучит как необходимость, ваше величество, — спокойно ответила Мария-Елизавета. — Я еду к моему кузену, императору Петру.


— Ах да, ваш знаменитый кузен. — Фридрих усмехнулся. — Который не стареет. Который правит железной рукой. Который, говорят, собирается воевать со мной.


— Я ничего не знаю о политике, ваше величество, — сказала принцесса. — Я просто маленькая девочка и еду к родственникам.


Фридрих расхохотался:


— Умная девочка. Всячески опекайте её, граф. Она далеко пойдёт.


Они проговорили несколько часов. Фридрих расспрашивал Брюса о прививках, о науке, о России. Брюс отвечал односложно, но по существу. К концу разговора король сказал:


— Знаете, граф, я понимаю, почему вы не на моей стороне. Вы служите России. Но если когда-нибудь захотите перейти — двери моего дворца открыты для вас. И для вашей прелестной ученицы тоже.


— Благодарю, ваше величество. Но я не служу никому. Я просто делаю свою работу.


— Работу? — Фридрих усмехнулся. — Спасать людей от смерти — это работа? Я бы назвал это миссией.


— Называйте как хотите. — Брюс поднялся. — Нам пора. Дорога дальняя.


На прощание Фридрих подарил Марии-Елизавете томик Вольтера с собственноручной дарственной надписью.


— Прочти, — сказал он. — Это сделает тебя умнее. Хотя ты и так достаточно умна.


---


Апрель 1751 года. Петербург, Зимний дворец


Ночью, пока город спал, на крыше Зимнего дворца неподвижно стоял человек. Он смотрел на застывшую Неву, на шпиль Петропавловского собора, на тёмные громады только что построенных дворцов. Огромная полная луна отражалась в Неве, спокойной как зеркало.


Внезапно рядом с ним появился другой человек — в простом офицерском мундире, без знаков отличия, но с осанкой, выдающей властелина. Появился и замер так же неподвижно, глядя на луну.


— Ты был в Риме, — сказал император Пётр II, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, без тени усталости, хотя стояла глубокая ночь. — Я знаю.


— Я был в Риме, — ответил Брюс. — Говорил с папой. Он согласился не мешать.


— А Франция?


— Франция будет привита. В этом можно даже не сомневаться.


Они снова замолчали, слушая ночь. Перед ними раскинулся сонный Петербург — город, построенный волей и кровью. Внезапно Пётр обвёл рукой горизонт.


— Посмотри, — сказал он. — Тридцать лет назад здесь было болото. Дед гонял мужиков, как сидоровых коз, заставлял таскать брёвна и забивать сваи. Тысячи умерли. Десятки тысяч. А теперь… — он указал на шпиль Петропавловской крепости, на здание Двенадцати коллегий, на Адмиралтейство, чей золотой шпиль только начинал золотиться в лучах восходящего солнца, — теперь это столица империи. Красивейший из городов Европы. И всё это — на костях.


— Все великие города построены на костях, — спокойно ответил Брюс. — Рим — на костях этрусков, Париж — на костях галлов, Лондон — на костях бриттов. Кости — лучший фундамент. Кстати, Версаль построен и на костях, и на болоте. Твой дед был не оригинален.


— Циник.


— Реалист.


— Вон там, — Пётр указал налево, — Летний сад. Я люблю там гулять ночью, когда никого нет. Фонтаны молчат, статуи белеют в темноте. Иногда мне кажется, что они оживают. Что дедова коллекция античных богов начинает двигаться, стоит мне отвернуться.


— Галлюцинации?


— Нет. Просто… особое зрение. Я вижу больше, чем другие. Особенно ночью. — Пётр повернулся к Брюсу. — Это от твоей крови?


— Возможно. Драконы всегда хорошо видели в темноте. Нашим предкам приходилось охотиться по ночам, когда мир принадлежал только им.


— А теперь мир принадлежит людям.


— Теперь мир принадлежит всем, — поправил Брюс. — Людям, драконам, тем, кто между. Мы все делим одну планету. По крайней мере, пока.


Пётр указал на запад, где за горизонтом лежала Европа:


— Там сейчас творится чёрт знает что. Фридрих готовится к войне, Мария-Терезия ищет союзников, Людовик мечется между нами и ними. Англия вот-вот без короля — Фредерик при смерти, говорят. Стюарты уже точат зубы.


— Знаю. Я был в Лондоне, когда умирал Георг. Предлагал помощь — не захотели. Теперь будут расхлёбывать.

— Я думаю — стоит помочь Стюартам. Надо вмешаться.

— Хорошая мысль.

— А ты? — Пётр посмотрел на Брюса. — Ты вмешаешься?


— Я уже вмешался. — Брюс усмехнулся. — Я уговорил папу не мешать прививкам. Я привил пол-Европы. Остальное — дело политиков.


— И моих сыновей?


— Твои сыновья — отдельная история. Им не нужна прививка. Они — моё самое интересное творение. Если не считать тебя.


Пётр повернулся. В свете луны было видно его лицо — всё то же юное лицо двадцатилетнего безусого юноши, хотя ему давно уже шёл тридцать шестой год. Только глаза — те же глаза, что и у Брюса: ледяные, пронзительные, с холодным огнём на дне, выдавали, что перед вами давно уже не юноша.


— Мои сыновья, — повторил он. — Ты видел их?


— Видел издали. Они здоровы. Старший растёт похожим на тебя. И на твоего деда.


— Они унаследуют... это?


— Не знаю. Скорее всего. Кровь дракона — она непредсказуема. В ком-то просыпается, в ком-то дремлет веками. Ты — первый в новой линии. Дальше — тайна.


Пётр молчал, глядя на небо. Там, в разрывах облаков, мерцали звёзды — холодные, далёкие, вечные.


— Я устал, — вдруг сказал он. — Ты знаешь, я не сплю уже двадцать лет. Вообще не сплю. Я работаю, правлю, читаю, воюю — и никогда не отдыхаю. Иногда мне кажется, что я уже умер, а это — просто такой круг ада.


— Возможно, это и есть твой ад, — тихо сказал Брюс. — Ты выбрал жизнь. Любой ценой. Помнишь?


— Помню. И не жалею. Но иногда...


— Что?


— Иногда я хочу быть просто человеком. Устать по-настоящему. Поспать хотя бы час. Утром проснуться и поесть клубники. Влюбиться. Состариться. Умереть.


Брюс молчал. Что мог он ответить тому, кто разделил его участь?


— Тебе надо побывать в Шотландии. В горах моего рода, моего вида... вдохнуть дух и силу, которой в Петербурге ты просто не можешь ощутить. Поверь, ты почувствуешь себя совсем иначе, — сказал он наконец. — А когда вернёшься — почувствуешь, что ты не один. С тобою вся сила и мудрость моего вида. А ещё — я. Я здесь. Всегда. Где бы я ни был — я буду знать, что ты есть. И ты будешь знать, что я есть. Это немного. Но это очень важно.


— Это всё, — ответил Пётр. — Это всё, что нам осталось.


Они стояли на крыше, глядя на спящий город, на великую империю, построенную их волей и их кровью. Два дракона — старый и молодой, учитель и ученик, творец и его творение.


Где-то внизу, в детской, спали трое мальчиков — наследники, в чьих жилах текла та же странная, древняя кровь. Им предстояло править, воевать, любить — и, может быть, тоже когда-нибудь выйти на крышу и посмотреть в небо, где мелькнёт тень огромных, невидимых миру крыльев.


Тень над Петербургом. Тень над Версалем. Тень над всей Европой, где люди учились побеждать смерть — и не платить за это самую высокую цену.


Брюс уже собрался было уходить, как вдруг остановился и, не оборачиваясь, тихо спросил:


— Ты помнишь, Пётр Алексеевич, тот день, когда ты впервые увидел тень на стене? Свою собственную тень, которая вдруг стала жить своей жизнью?


Пётр вздрогнул. Он помнил. Это случилось через несколько месяцев после его коронации. Он вышел прогуляться по ночному Петербургу, и вдруг луна упала ему за спину, отбросив на стену Адмиралтейства огромный, нечеловеческий силуэт. Силуэт с крыльями.


— Помню, — ответил он глухо. — Я тогда чуть с ума не сошёл. Думал, что это... наваждение. Или что я уже умер и вижу свой ад.


— А теперь?


Пётр медленно повернулся. В лунном свете Брюс увидел его лицо — и впервые за долгие годы прочёл на нём не холодную маску императора, а живую, человеческую боль.


— А теперь я не знаю, Яков Вилимович. Иногда мне кажется, что крылья — это свобода. Что я могу улететь от всего этого, от дворцов, от интриг, от вечной, бесконечной государственной работы. А иногда... в те редкие драгоценные минуты моего сна, я просыпаюсь от собственного крика. Мне снится, что я падаю. Падаю с огромной высоты, и земля летит на меня, а я не могу раскрыть крылья. Потому что во сне я — человек. Но это видение теперь бывает всё реже и реже.


Брюс подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Жест, невероятный для них двоих.


— Это пройдёт, — сказал он. — Страх пройдёт. Останется только небо. И чувство, что ты — его часть. Это стоит того, Пётр Алексеевич. Поверь мне. Я знаю.


Они стояли так несколько мгновений — два существа, запертые в вечности, глядя на спящий город, построенный людьми для людей.


— Я верю тебе, — прошептал Пётр. — Ты единственный, кому я вообще могу верить.


Брюс кивнул и, наконец, растворился в темноте, оставив императора наедине с луной и его мыслями, глядящего в небо, где уже занималась заря.


---


Глава десятая


Петербургское утро


Апрель 1751 года. Санкт-Петербург, Зимний дворец


Мария-Елизавета проснулась рано. За окном её комнаты в Зимнем дворце серела набережная Невы, по которой уже ходили первые прохожие — чиновники спешили в присутствия, торговки тащили корзины на рынок, гвардейцы мерным шагом сменяли караул. Город просыпался и делал это не так, как Версаль. Версаль просыпался лениво, с кофе и круассанами. Петербург вскакивал рывком, будто по свистку боцмана.


Она оделась быстро, не дожидаясь горничной — сказалась долгая дорога, где на сборы давали минуты, а не часы. Простой шерстяной плащ, тёплые сапоги, никаких фижм и корсетов. Брюс сказал: «В Петербурге не до церемоний. Там либо мёрзнешь, либо двигаешься». Она выбрала двигаться.


Принцесса вышла на балкон. Петербург раскинулся перед ней — строгий, геометричный, непохожий ни на один город Европы. Прямые линии каналов, разноцветные фасады дворцов, золотой шпиль Адмиралтейства, на котором отражалось утреннее солнце. Всё было новым, свежим и вкусно пахло древесиной, словно город только что вынули из ящика, отряхнули стружку и поставили на болото.


— Нравится?


Она обернулась. В дверях на балкон стоял он — кузен Пётр, император, тот самый мальчик, которого спасли двадцать лет назад. Он выглядел ненамного старше её брата. Даже младше — потому что у Луи-Пьера после долгой дороги в Рим под глазами залегли тени, а у него кожа была гладкой, как у младенца. Только глаза — тёмные, глубокие, с холодным огоньком на дне — выдавали, что перед ней не юноша, а нечто гораздо более древнее.


— Очень, — честно ответила она. — Это совсем не похоже на Версаль. Это другое.


— Версаль — это женщина, — усмехнулся Пётр, подходя к перилам. — Красивая, капризная, вечно молодая, но требующая бесконечного ухода. А Петербург — мужчина. Суровый, прямой, иногда жестокий. Но честный. Что видишь, то и есть.


— Как вы.


Пётр удивлённо поднял бровь:


— С чего ты взяла?


— Граф Брюс сказал. Сказал, что вы — самый честный человек из всех, кого он встречал. Потому что вам незачем врать. Вы и так всё можете.


— Брюс слишком хорошо обо мне думает. — Пётр помолчал. — Я много чего не могу. Например, спать.


— Ой! Вы и правда не спите по ночам? — всплеснула руками Мария-Елизавета. — Мне Брюс рассказывал. Так это правда?


— Правда. — Пётр вздохнул. — Я не сплю уже двадцать лет. Иногда задремлю на час-другой, но это не сон. Это так... забытьё. Сидишь в кресле, закрываешь глаза, а мысли всё равно бегут. Планы, указы, войны, интриги. Голова никогда не отдыхает.


— Как вам живётся?


— Странный вопрос для двенадцатилетней девочки.


— Я не простая девочка. Я ваша двоюродная сестра. И я хочу знать.


Пётр посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул:


— Вечером приходи на крышу. Там поговорим. А сейчас — завтракать. Императорский завтрак — это тоже часть жизни. Даже бессмертной.


---


Столовая в Зимнем дворце поразила Марию-Елизавету размерами — она была раза в три больше, чем в Версале, но при этом почти пустой. Длинный стол, два десятка стульев, и только три человека: император, его старший сын Пётр Петрович (десятилетний крепыш с отцовскими глазами) и она.


— А где императрица? — спросила Мария-Елизавета, присаживаясь.


— Филиппа с младшими в Петергофе, — ответил Пётр. — Там воздух лучше. А мы с Петрушей тут, дела правим. — Он кивнул на сына. — Познакомься, тёзка.


Юный цесаревич с интересом разглядывал гостью:


— Вы правда из Франции? — спросил он по-французски с лёгким акцентом.


— Правда.


— А вы видели Версаль? А короля? А дофина?


— Видела, — улыбнулась Мария-Елизавета. — Я там родилась. Король — мой отец. Дофин — мой брат.


— Ого! — царевич восхищённо присвистнул. — А вы замужем?


— Пётр! — одёрнул его отец, но без строгости.


— А что такого? — насупился мальчик. — Мне интересно. Ей уже двенадцать. В нашем роду в двенадцать уже невесты были.


Мария-Елизавета расхохоталась — звонко, по-детски, впервые за долгое путешествие.


— Нет, Пётр Петрович, я ещё не замужем. А вы сватаетесь?


Царевич покраснел до корней волос и уткнулся в тарелку. Император едва сдерживал улыбку.


— Не смущай мне сына, — сказал он шутливо. — Он у меня серьёзный, государственный.


— А я как раз тоже очень серьёзная и государственная, — парировала Мария-Елизавета. — И вообще, кузен, я с вами хочу поговорить. О деле.


— О каком?


Она отложила вилку, вытерла губы и посмотрела императору прямо в глаза:


— Я хочу выйти замуж за вашего старшего сына.


Тишина повисла такая, что было слышно, как за окном чайка кричит над Невой. Царевич поперхнулся кашей и закашлялся. Пётр II медленно поставил чашку на стол.


— Прости, я не ослышался?


— Нет, ваше величество. Вы всё правильно расслышали. Я хочу стать вашей невесткой.


— Но... — Пётр обвёл рукой пространство, будто искал там аргументы. — Ему десять лет! А тебе двенадцать! Вы дети!


— Ему десять, — спокойно согласилась Мария-Елизавета. — А через пять лет будет пятнадцать. Мне будет семнадцать. Самый возраст для свадьбы. А пока я поживу здесь, научусь православию, изучу вашу страну. Брюс сказал, что я могу остаться сколько захочу.


— Брюс сказал? — Пётр прищурился. — Брюс много чего говорит. А что скажут твои родители?


— Скажут: «Мари, ты с ума сошла». Но они всегда так говорят. А потом соглашаются. — Она улыбнулась той самой улыбкой, которую Пётр обожал у своей тётки Елизаветы. — Мама точно согласится. Она мечтает, чтобы наши династии ещё крепче породнились. А папа... папа согласится на всё, что скажет мама.


Пётр молчал, разглядывая двоюродную сестру с новым интересом.


— Ты хоть знаешь, какая это жизнь — быть женой русского императора? Это не Версаль, где можно просыпаться к обеду. Здесь встают в пять утра, работают до ночи, мёрзнут зимой, сохнут летом, терпят сплетни двора, интриги министров, грубость гвардейцев.


— А вы терпите? — спросила Мария-Елизавета.


— Я — да.


— Значит, и я стерплю. Я не боюсь работы, государь. Я не боюсь холода. Вы даже не представляете, что иногда творится в Версале зимой! Вино в бокалах замерзает. Я не боюсь даже ваших министров. У нас в Версале такие интриги, что ваши покажутся детским праздником!


Пётр вдруг расхохотался — громко, искренне, впервые за много лет.


— Боже мой, — сказал он, вытирая слёзы, — ты вылитая бабка. Моя бабка, Екатерина Первая. Такая же бесстрашная, такая же наглая, такая же... неотразимая.


— Спасибо, кузен. Это комплимент?


— Это предупреждение. — Он повернулся к сыну, который всё это время сидел с открытым ртом. — А ты что молчишь? Тебя сватают, между прочим. И вытри ты кашу с физиономии!


Царевич побагровел, потом побледнел, потом снова побагровел и выдавил:


— А... а она правда хочет?


— Правда, — ответила Мария-Елизавета, глядя на него с улыбкой.


— И... и она останется?


— Останется.


— И... — мальчик замялся, — и она будет меня учить французскому?


Пётр II закатил глаза:


— Господи, за что мне это? Он думает о французском, когда ему предлагают невесту! Ты в кого такой негосударственный? В прадеда?


— Французский — это важно, — серьёзно сказала Мария-Елизавета. — Будешь знать язык — сможешь читать книги, разговаривать с послами, писать письма моим братьям. Я научу.


— И... и целоваться тоже научишь? — ляпнул царевич и тут же закрыл лицо руками.


Пётр II расхохотался так, что сбил со стола кофейник. Мария-Елизавета покраснела, но вида не подавала.


— Этому, Пётр Петрович, — сказала она с достоинством, — учат после свадьбы. А до свадьбы мы будем учить географию и историю. Договорились?


— Договорились, — прошептал царевич из-под ладоней.


Император отдышался, бросил в кофейную лужу на столе льняную салфетку и посмотрел на племянницу с уважением:


— Знаешь, Мари, я думал, что после Брюсовой куклы из цветов меня уже ничем не удивить. Но ты удивила. Серьёзно, по-настоящему. — Он помолчал. — Хорошо. Поживи здесь. Присмотрись. Познакомься с Петрушей поближе. Если через год ваша... симпатия... не угаснет — поговорим с твоими родителями. Идёт?


— Идёт, кузен.


— Только одно условие.


— Какое?


— Если он будет тебя обижать — жалуйся мне. Я ему быстро мозги вправлю.


— А если я буду обижать его? — лукаво спросила Мария-Елизавета.


Пётр посмотрел на сына, который всё ещё прятал лицо, потом на двоюродную сестрицу:


— Тогда я всё равно буду на твоей стороне. Мужчины должны уметь постоять за себя. А невест — беречь.


Царевич наконец отнял руки от лица и посмотрел на свою будущую — точнее, уже нынешнюю — невесту с восхищением и ужасом одновременно.


— Мари... можно, я буду звать вас Мари? — спросил он робко.


— Можно, Петя. А я тебя буду звать Петя.


— А по отчеству? — уточнил император. — Всё-таки царевич.


— По отчеству он станет, когда женится. А пока — Петя. Так теплее.


Пётр II вздохнул и развёл руками:


— Сдаюсь. Эта девочка сломает любого. Даже меня.


— Не сломаю, — пообещала Мария-Елизавета. — Я приехала строить, а не ломать.


— Ну-ну. — Император поднялся. — А теперь, дети мои, — он сделал ударение на «дети», — доедайте завтрак и ступайте гулять. Петя, покажи гостье город. Только без глупостей.


— Без каких глупостей, батюшка? — возмутился царевич.


— Сам знаешь. Без падения в Неву, без драк с поварятами, без попыток залезть на шпиль. Всё как обычно.


— Обещаю, — сказал мальчик, но глаза его горели таким азартом, что император только рукой махнул.


— Идите уж. А я — работать. Государство, знаете ли, само себя не построит.


Мария-Елизавета встала, церемонно присела перед императором, взяла цесаревича под руку и вышла из столовой.


— Ну, Петя, — сказала она, когда они оказались в коридоре, — показывай свой город. И смотри не урони меня в Неву. Я плавать не умею.


— Научу! — с готовностью отозвался мальчик. — У нас в Неве холодно, но быстро привыкаешь. Я сам в семь лет уже тонул, ничего, выплыл.


— Ты тонул? — Мария-Елизавета с интересом посмотрела на него.


— Ага. Батюшка тогда сказал: «Молодец, теперь будешь знать, что вода плотная». И велел ещё раз прыгнуть. Я прыгнул — и уже не тонул.


— Суровое у вас воспитание.


— Зато честное. Как сам Петербург.


Они шли по набережной Невы, и Пётр Петрович, забыв о своей роли наследника, показывал гостье город с неподдельной гордостью.


— А это Кунсткамера, там батюшка велит всякие диковинки собирать. А это здание Двенадцати коллегий, там министры сидят. А это...


Вдруг он замолчал и остановился, глядя на шпиль Петропавловского собора, золотившийся в лучах солнца.


— Мари, — сказал он неожиданно серьёзно. — А вам снятся странные сны?


Мария-Елизавета удивлённо посмотрела на него:


— Всем снятся сны, Петя. А ты о чём?


— Нет, не такие. — Он понизил голос. — Мне часто снится, что я лечу. Не на качелях, не во сне, а по-настоящему. Высоко-высоко, над городом. Я вижу всё: Неву, дома, людей — они маленькие, как муравьи. И мне так хорошо, так свободно, что просыпаться не хочется. А иногда... иногда мне снится, что я не один. Рядом со мной летит кто-то огромный, тёмный. Иногда их даже двое. Я не вижу его лица, но знаю, что это мой отец. И тот другой... тот, который приехал с вами. Мессир Брюс.


Мария-Елизавета внимательно слушала, чувствуя, как по спине пробегает холодок.


— А ты рассказывал это отцу?


— Рассказывал. — Петя вздохнул. — Он сказал: «Спи спокойно, сынок. Это просто сны». Но по глазам его я видел, что это не просто сны. Он что-то знает, но не говорит. А Брюс... я боюсь Брюса, Мари. Он добрый, я знаю, но он... другой. Как и отец. И я, наверное, тоже буду другим, когда вырасту.


Мария-Елизавета взяла его за руку.


— Знаешь, Петя, — сказала она мягко. — Мой папа говорит, что все люди разные. Кто-то умный, кто-то сильный, кто-то добрый. А кто-то умеет летать во сне. И это не делает их плохими. Это делает их особенными.


— Вы правда так думаете? — в его глазах затеплилась надежда.


— Правда. А теперь пошли дальше. Показывай свой город. И обещай, что если ещё что-то приснится — расскажешь мне. Договорились?


— Договорились, — улыбнулся Петя, и они побежали дальше, оставляя тайны на потом.


Мария-Елизавета обернулась и посмотрела на шпиль Петропавловки. Ей вдруг показалось, что на самой его верхушке мелькнула тень. Огромная, крылатая тень, растаявшая в солнечном свете.


«Интересно, — подумала она, — что снится моему кузену?»


Они вышли к Бирже, и солнце, наконец пробившееся сквозь тучи, залило город золотом. Мария-Елизавета смотрела на Ростральные колонны, на Неву, на гранитные набережные, на своего маленького спутника — и чувствовала, что жизнь только начинается.


Самая интересная и прекрасная жизнь.


---


Июнь 1751 года. Санкт-Петербург


Нынче ночью Брюс не пошёл в отведённые ему покои. Вместо этого он поднялся на самую верхнюю площадку на крыше Зимнего дворца — туда, где даже слуги не появлялись, где ветер гулял свободно, не встречая преград.


Ночь была странной. Луна висела над городом огромным серебряным щитом, отражаясь в тысячах окон. Ни облачка. Ни ветерка. Только тишина — звенящая, прозрачная, почти неземная.


Брюс стоял неподвижно, глядя на север. Там, за заливом, простирались леса, болота, бескрайние равнины — его новая родина, которую он выбрал сам. Странная страна. Странные люди. Странная судьба для последнего дракона.


Он думал о Петре. О мальчике, который двадцать лет назад лежал при смерти, а теперь стоял на этой же крыше и смотрел на звёзды. О крови, что текла теперь в его жилах — такой же древней, такой же чужой, такой же одинокой.


— Ты чувствуешь это? — прошептал Брюс в пустоту. — Ты чувствуешь, как просыпается внутри тебя то, что спало тысячи лет?


Ответа не было. Только тишина.


И вдруг...


Брюс замер. Что-то изменилось в ночном небе. Луна чуть померкла — словно лёгкое облачко набежало на неё. Но облаков не было. Небо оставалось чистым, звёздным, прозрачным.


А тень — была.


Огромная, чёрная, стремительная — она пронеслась над шпилем Петропавловской крепости, заслонив на миг луну, и растаяла в ночи. Но не совсем. Через мгновение тень вернулась, сделала круг над Зимним дворцом, над Адмиралтейством, над Невой — и снова ушла ввысь.


Брюс смотрел, не отрываясь. Его глаза, обычно ледяные и бесстрастные, вдруг потеплели. В них мелькнуло что-то, чего не видел никто и никогда за тысячи лет его существования.


Гордость.


— Ну здравствуй, брат, — прошептал он. — Здравствуй, сын. Здравствуй, тот, кто пришёл вслед за мной.


Тень сделала ещё один круг — шире, выше, свободнее. Она парила над городом, как парит орёл над гнездовьем, как дракон над своими владениями. В ней чувствовалась сила — древняя, дикая, необузданная. И в то же время — удивительная гармония. Будто Пётр наконец нашёл себя. Нашёл ту форму, в которой ему суждено было существовать вечно.


Крылья — огромные, перепончатые, отливающие в лунном свете тёмным серебром — распахнулись во всю ширь. Они закрывали полнеба, когда дракон делал поворот. Они трепетали на ветру, который, казалось, рождался от самого их движения.


Брюс смотрел и вспоминал. Вспоминал свои первые полёты над горами Шотландии, над туманными долинами, над замками предков. Вспоминал, как впервые почувствовал, что небо — его дом. Как впервые понял, что земля — только временное пристанище.


Теперь это чувствовал Пётр.


Тень приблизилась. Материализовалась в десятке метров от колдуна. Огромная голова с горящими глазами наклонилась к нему, и Брюс увидел в этих глазах — узнавание. Человеческое и нечеловеческое одновременно. Пётр смотрел на него и улыбался. По-настоящему, впервые за двадцать лет.


— Я знал, что ты придёшь, — сказал Брюс.


— Я всегда здесь был, — ответил дракон. Голос его звучал в голове Брюса, минуя уши — древняя магия, доступная лишь их роду. — Я просто боялся.


— Чего?


— Себя. Того, кем становлюсь.


— А теперь?


— Теперь я понял. Это не проклятие. Это дар. Ты мне его дал. Спасибо.


Брюс кивнул. Ему не нужно было слов. Они понимали друг друга лучше любых речей.


— Лети, — сказал он. — Лети, пока можешь. Пока небо зовёт. Пока есть силы.


— А ты?


— Я подожду здесь. Я всегда жду.


Дракон кивнул, взмахнул крыльями и взмыл в ночное небо. Тень его пронеслась над Петербургом — над шпилями, над куполами, над спящими людьми, которые никогда не узнают, что этой ночью над их городом парило чудо.


Брюс смотрел ему вслед, пока тень не растаяла в звёздной вышине. Потом повернулся и пошёл прочь.


Новый день начинался над империей. И он обещал быть прекрасным.


---


Эпилог


«ПРИНЦ ЗА ОКЕАНОМ»


(Лондон, 1751)


---


Часть первая


Смерть на Лестер-сквер


31 марта 1751 года. Лондон, Сент-Джеймсский дворец


Дождь барабанил по свинцовым переплётам окон, когда король Фредерик I умирал в своей постели. Прошёл ровно год с тех пор, как он взошёл на трон после смерти отца, Георга II. Год тяжёлого правления, год борьбы с парламентом, год интриг и заговоров. И теперь — бесславный конец…


Восемнадцать месяцев назад, играя в крикет в Кливдене, своём загородном поместье в Бакингемшире, он получил страшный удар мячом в левый бок. Тогда отделались синяком да дурным предзнаменованием — никто не придал значения. Но удар оказался роковым: внутренняя гематома переродилась в нарыв, а нарыв прорвался в лёгкое. Теперь плеврит пожирал его заживо.


— Ваше величество, — лейб-медик Джордж Ли вытирал лоб платком, — быть может, пригласить того самого русского... то ли доктора, то ли колдуна? О нём ходят удивительные слухи... Он спас Российского императора, французскую королевскую семью, он был в Лондоне в прошлом году, когда умирал ваш отец...


— Русский доктор? — Фредерик приоткрыл мутные глаза. В них, сквозь муку, мелькнула усмешка. — Который прививает людей оспой и не стареет? Мой отец не захотел его слушать — и умер. Я не хочу умирать. Пригласите его в Лондон.


Но было поздно. Курьер, посланный в Петербург, опоздал…


В три часа пополудни, когда дождь усилился и превратился в настоящий ливень, король Фредерик I, правивший всего один год, испустил дух. Рядом с ним рыдала его вдова, принцесса Августа Саксен-Готская, которой теперь предстояло стать регентшей при девятилетнем сыне — наследнике, которому ещё только предстояло стать Георгом III.


Весть о смерти короля разнеслась по Лондону со скоростью лесного пожара. В Вестминстере ударили в колокола — мрачно, глухо, безнадёжно. Народ зашептался о проклятии, висящем над Ганноверами.


Но в эту же ночь из порта Дюнкерк вышли французские корабли. И на борту одного из них находился человек, который ждал этого часа тридцать пять лет.


---


Часть вторая


Старый претендент


Апрель 1751 года. Ла-Манш, французский фрегат «L'Intrépide»


Седой как лунь старик стоял на палубе, вглядываясь в туманную линию горизонта. Ему шёл шестьдесят третий год, годы согнули его спину, но не сломили духа. Джеймс Фрэнсис Эдуард Стюарт — он же Яков III, он же «Старый Претендент», единственный сын короля Якова II, изгнанного в 1688 году — смотрел на берега Англии, которые не видел почти полвека.


Рядом с ним стоял его старший сын — тридцатилетний Карл Эдуард Стюарт, Бонни Принц Чарли, герой шотландских баллад, чьё лицо ещё хранило следы той отчаянной кампании 1745 года, когда он дошёл до Дерби и едва не взял Лондон. Теперь, шесть лет спустя, судьба давала ему второй шанс.


— Отец, — тихо сказал Карл, — вы должны войти в каюту. Ветер холодный, вам нельзя простужаться.


— Пустяки, сын мой. — Голос старика был слаб, но в нём звучала та же гордость, что и в дни его молодости, когда он пытался высадиться в Шотландии в 1708 и 1715 годах. — Я ждал этого мгновения всю жизнь. Тридцать пять лет изгнания, унижений, пустых надежд... И вот теперь, когда Ганноверы мёртвы — и старый Георг, и его сын Фредерик — Господь наконец сжалился над нами.


Джеймс говорил правду. Весть о том, что Фредерик при смерти, застала их в Париже, куда они прибыли по приглашению Людовика XV. Французский король, давно вынашивавший планы реставрации Стюартов, действовал стремительно: за три дня была снаряжена эскадра, погружены пять тысяч солдат, припасы, оружие, артиллерия.


— Англия в смятении, — продолжал старый претендент. — Король мёртв. Наследнику девять лет. Регентский совет будет делить власть, пока не передерется. Армия растеряна. Шотландия ждёт нас. Якобиты в Англии тоже не дремлют.


Карл смотрел на отца с любовью и тревогой. Он знал, что это — последняя попытка. Если не сейчас, то никогда.


— Мы высадимся в Шотландии, как в сорок пятом, — сказал Карл. — Горцы поднимутся. Оттуда — на юг, через границу. Английские якобиты встретят нас. Герцог Бофорт обещал поднять восстание в Лондоне, как только узнает о нашем прибытии.


— Бофорт — надёжный человек? — спросил Джеймс.


— Надёжнее не бывает, отец. Он рисковал головой ради нас в ноябре, когда я тайно приезжал в Лондон. Он и сэр Уильям Кинг — вот кто держит нашу партию в Англии.


Старый претендент кивнул и вдруг схватился за грудь. Карл подхватил его под руку.


— Вам нужно отдохнуть, отец. До Шотландии ещё два дня пути.


— Два дня... — прошептал Джеймс. — Два дня, и я, наконец, ступлю на землю моих предков. Если я умру завтра — я умру королём.


---


Часть третья


Лондон в смятении


Апрель 1751 года. Лондон, Сент-Джеймсский дворец


В тронном зале, где ещё пахло ладаном от вчерашней панихиды по усопшему королю, собрался Тайный совет. Герцог Ньюкасл, первый министр, стоял у карты, нервно теребя кружевной платок.


— Джентльмены, нам донесли: французский флот вышел из Дюнкерка. Курс — на север. Похоже, они нацелены на Шотландию.


— Стюарты, — глухо сказал граф Гранвиль. — Опять Стюарты. Яков, этот старый дурак, который тридцать лет живёт в Риме на папские деньги... И его сынок, красавчик Чарли, которого мы разбили при Каллодене пять лет назад.


— Разбили, но не добили, — возразил Ньюкасл. — Он бежал во Францию, и теперь французы дали ему войска.


— Сколько?


— Около пяти тысяч. И это примерно. Плюс шотландские кланы, которые, несомненно, к ним присоединятся.


— А наш маленький король? — спросил кто-то.


Все взгляды обратились к портрету девятилетнего мальчика, висевшему на стене. Джордж, принц Уэльский, будущий Георг III, сейчас играл в детской, не ведая, что судьба трёх королевств висит на волоске.


— Регентство должно быть объявлено немедленно, — твёрдо сказал Ньюкасл. — Принцесса Августа станет регентшей, а мы будем править от её имени. И первое, что мы сделаем — соберём армию, чтобы встретить этих... горцев.


— А герцог Камберленд? — спросил Гранвиль. — Он во Фландрии, с войсками. Ему нужно время, чтобы вернуться.


— Значит, будем держаться своими силами. У нас есть гарнизоны в Шотландии, есть ополчение. И помните: если Стюарты высадятся, мы повесим каждого пятого лорда, который к ним присоединится. Иначе повесят нас!


Совет зашумел, заспорил. Решалась судьба династии.


---


Часть четвёртая


Высадка в Шотландии


15 апреля 1751 года. Западное побережье Шотландии, бухта Лох-Шилдайг


Туман стлался над водой, когда французские корабли бросили якоря вдали от берега. Шлюпки одна за другой отчаливали от бортов, увозя на берег солдат в синих мундирах, пушки, бочки с порохом, ящики с ружьями.


Старый Джеймс Стюарт сошёл на берег одним из первых. Ноги его увязали в мокром песке, холодный ветер пробирал до костей, но он не чувствовал ничего, кроме ликования.


— Шотландия, — прошептал он, опускаясь на колени и целуя землю. — Земля моих предков. Я вернулся.


Карл стоял рядом, вглядываясь в холмы. Где-то там, за туманом, ждали кланы: Макдональды, Камероны, Стюарты из Аппина. Те самые, что пять лет назад шли за ним на верную смерть. Многие из них погибли при Каллодене, многие были сосланы или казнены. Но те, кто выжил, помнили. И ненавидели всё так же сильно.


К вечеру к месту высадки начали стекаться горцы. Сначала поодиночке, потом группами, потом целыми кланами во главе с вождями. Старый Макдональд из Гленгарри, которому было под семьдесят, обнял Карла и заплакал:


— Принц Чарли! Мы думали, вы не вернётесь. После Каллодена... после всего, что герцог Камберленд сделал с нами... мы думали, вы забыли нас.


— Забыть вас? — Карл сжал его плечо. — Никогда. Я помню каждую каплю крови, пролитую за мою семью. И сегодня мы поклянёмся: либо свобода, либо смерть.


Через неделю под знамёнами Стюартов собралось уже около четырёх тысяч горцев. Французские офицеры обучали их строиться в линии, стрелять залпами, действовать артиллерией. Армия росла, и весть о ней разносилась по всей Шотландии как лесной пожар.


---


Часть пятая


Письмо из Лондона


Май 1751 года. Где-то в Северной Англии, лагерь якобитов


Армия Стюартов медленно, но верно продвигалась на юг. Шотландские низины встречали их настороженно, но открытого сопротивления не оказывали. Английские гарнизоны, застигнутые врасплох, отступали, не принимая боя.


В ставке претендентов царило воодушевление. Старый Джеймс, несмотря на возраст, каждый день объезжал войска, вдохновляя солдат. Карл командовал авангардом, его имя гремело по всей стране.


И в этот момент пришло письмо из Лондона. От герцога Бофорта.


Карл развернул его дрожащими руками и прочёл вслух:


«Ваше высочество! Извещаю вас, что Лондон готов. Тысячи наших сторонников ждут лишь сигнала, чтобы подняться. Как только вы перейдёте границу и войдёте в Англию, мы ударим изнутри. Ганноверцы в панике: король мёртв, а регентство слабо, герцог Камберленд ещё не вернулся из Фландрии. Сейчас или никогда».


— Слышите, отец? — Карл сиял. — Англия ждёт нас!


Старый претендент сидел в кресле, укутанный в пледы. Поход давался ему тяжело, он кашлял и слабел с каждым днём. Но в глазах его горел тот же огонь, что и тридцать пять лет назад.


— Сын мой, — сказал он тихо, — я, возможно, не доживу до конца этого похода. Моё сердце... оно слабеет. Но ты должен идти. Ты должен войти в Лондон. Ты должен занять трон, который принадлежит нам по праву.


— Отец, не говорите так...


— Говорю, ибо это правда. — Джеймс взял сына за руку. — Помни: я всегда буду с тобой. Даже если моё тело останется здесь, душа моя будет в Лондоне, в Вестминстерском аббатстве, где покоятся мои предки.


Наутро армия двинулась дальше. Старый претендент ехал в повозке, укутанный в меха, и смотрел на бескрайние английские поля.


Он знал, что это его последний путь.


---


Часть шестая


Сражение при Престоне


Июнь 1751 года. Окрестности Престона, Ланкашир


Армия Стюартов перешла границу и углубилась в Англию на пятьдесят миль, когда на горизонте показались правительственные войска. Ими командовал сэр Джон Лигонье, опытный генерал, ветеран кампаний во Фландрии, спешно переброшенный на север с небольшим, но дисциплинированным корпусом.


Карл выстроил свои войска на холме, господствовавшем над дорогой. Девять тысяч шотландцев и французов против шести тысяч англичан. Силы были примерно неравны. И это вселяло надежду.


— Ваше высочество, — подъехал к нему французский генерал де Пюизье, — позвольте артиллерии открыть огонь. У нас больше пушек, мы можем расстрелять их с дистанции.


— Нет, — покачал головой Карл. — Шотландцы не умеют стоять под огнём. Мы пойдём в атаку. Как при Престонпансе. Как при Фолкерке.


Он обернулся к горцам, выстроившимся позади него с обнажёнными палашами.

— Сыны Шотландии! — закричал он. — Сегодня мы решаем судьбу нашей родины! Сегодня мы покажем англичанам, что такое настоящая доблесть! За мной! За Стюартов!


И горцы ринулись вниз с холма, издавая тот самый жуткий боевой клич, от которого у англичан кровь стыла в жилах.


Атака была страшной. Шотландцы врезались в английские линии, как раскалённый нож в масло. Закипела рукопашная — страшная, кровавая, беспощадная. Англичане дрогнули, начали отступать, потом побежали.


— Победа! — закричал Карл, врубаясь в гущу врагов. — Победа!


К вечеру поле боя осталось за якобитами. Англичане потеряли убитыми и ранеными около двух тысяч человек, шотландцы — вдвое меньше. Дорога на юг была открыта.


---


Часть седьмая


Лондонский заговор


Июль 1751 года. Лондон, особняк герцога Бофорта


Герцог Бофорт метался по комнате, как тигр в клетке. Весть о победе при Престоне достигла Лондона, и теперь сотни якобитов ждали лишь его сигнала, чтобы выйти на улицы.


— Нам нужно действовать, — говорил он сэру Уильяму Кингу. — Армия Лигонье разбита, Камберленд ещё не вернулся, регентский совет в панике. Если мы ударим сейчас, Лондон наш.


— А Тауэр? — спросил Кинг. — В Тауэре гарнизон, пушки, боеприпасы. Если они откроют огонь по городу...


— Тауэр возьмут наши люди. У меня есть ключи от одних ворот. И триста солдат, готовых перейти на нашу сторону.


В этот момент в комнату вбежал слуга:

— Ваша светлость! Там... там королевские гвардейцы! Они окружают дом!


Бофорт бросился к окну. Действительно, улица заполнялась красными мундирами. Кто-то выдал их.


— Бегите, — крикнул он Кингу. — Бегите через чёрный ход! Я задержу их.


— Но вы...


— Я герцог Бофорт, чёрт возьми! Меня не посмеют казнить без суда. А вас убьют на месте. Бегите!


Кинг бросился прочь. Бофорт остался один, выпрямился перед дверью, ожидая удара.


Через час его в кандалах везли в Тауэр. Лондонское восстание было обезглавлено до того, как успело начаться.


---


А через неделю после ареста Бофорта, когда армия Стюартов стояла под Ноттингемом, а Лондон лихорадочно готовился к обороне, в устье Темзы вошли корабли.


Русские.


Восемь тысяч солдат в зелёных мундирах сошли на английский берег. Ими командовал молодой генерал Мориц Саксонский-младший, старший сын герцога Курляндского, тот самый, что год назад поступил на русскую службу. Отряд двинулся на соединение с армией Карла, не встречая сопротивления — правительственные войска были стянуты к северу и не успели перекрыть дороги.


В ставке Стюартов появление русских вызвало ликование. Сам Карл выехал навстречу и обнял молодого генерала как брата.


— Император Пётр шлёт вам свою помощь, ваше величество, — сказал Мориц-младший, вручая письмо. — Он сказал: «Стюарты — наши родственники. А родню в беде не бросают».


Карл прочёл письмо, и глаза его заблестели:


— Передайте императору, что я этого не забуду. Никогда.


Восемь тысяч русских штыков влились в армию якобитов, увеличив её почти вдвое. Весть об этом разнеслась по Англии, и те, кто ещё колебался, потянулись к лагерю Стюартов.


Ганноверцы притихли.


Регентский совет в панике метался: с севера надвигались шотландцы с французами, с юга — русские. Армия была деморализована. Путь на Лондон оказался открыт.


— Теперь победа будет, — сказал Карл, глядя на замершие в строю русские полки. — Теперь — точно.


---


Часть восьмая


Смерть старого короля


Август 1751 года. Лагерь Стюартов под Ноттингемом


Старый претендент умирал.


Он лежал в походной палатке, укутанный в шотландские пледы, и смотрел на полотняный потолок мутнеющими глазами. Рядом стоял Карл, сжимая его холодную руку.


— Отец... — прошептал он. — Мы уже близко. Ещё немного, и мы войдём в Лондон.


— Я не дойду, сын мой. — Голос Джеймса был слаб, как шелест листвы. — Но я и так уже дошёл дальше, чем мог мечтать. Я ступил на английскую землю. Я видел, как наши знамёна развеваются над английскими городами. Я умираю счастливым.


— Отец, не покидайте меня...


— Я никогда не покину тебя. — Старик сжал руку сына с неожиданной силой. — Помни: ты теперь король. Карл Третий. Править тебе придётся в тяжёлое время, но, как и твой предок, Карл Второй, ты справишься. Ты сильнее меня. Ты смелее меня. Ты победишь.


— Я люблю вас, отец.


— И я тебя, сын мой. А теперь... дай мне уснуть. Я очень устал.


Он закрыл глаза. Дыхание его становилось всё тише, всё реже, пока не остановилось совсем.


Джеймс Фрэнсис Эдуард Стюарт, он же Яков III, король в изгнании тридцать пять лет, а теперь — король на походе, умер на руках у сына, в двадцати милях от Ноттингема, так и не увидев Лондона.


Карл поцеловал отца в лоб и вышел из палатки. Солдаты, увидев его лицо, поняли всё без слов. Тысячи горцев и французов опустились на колени.


— Король умер, — сказал Карл громко. — Да здравствует король! Я — Карл Третий, король Великобритании и Ирландии. И я поведу вас на Лондон!


Армия взорвалась криками.


---


Часть девятая


Триумфальное вступление


Сентябрь 1751 года. Лондон, дорога на Вестминстер


Армия Стюартов вошла в Лондон без боя. Городские ворота открылись перед ними, улицы заполнились народом — кто с цветами, кто с настороженным любопытством, кто с ненавистью, но большинство — с надеждой. Регентский совет, узнав о приближении якобитов, бежал в Ганновер, прихватив с собой маленького Георга и его мать. Лондон остался без защиты.


Впереди процессии ехал Карл Эдуард Стюарт на белом коне, в парадном мундире, с орденом Подвязки на груди — тем самым орденом, который когда-то носили его предки. За ним, в открытой карете, везли гроб с телом его отца — старый претендент возвращался в столицу, которую покинул младенцем шестьдесят три года назад. Возвращался с победой, пусть и мёртвым.


— Посмотри, отец, — прошептал Карл, оборачиваясь к гробу. — Посмотри на этот город. Он наш.


Процессия двинулась к Вестминстерскому аббатству, где уже ждали епископы и пэры, готовые короновать нового короля.


---


Эпилог


Коронация


15 сентября 1751 года. Лондон, Вестминстерское аббатство


В густом мареве ладана, под сводами древней церкви, где покоились его предки, Карл Эдуард Стюарт стоял на коленях перед алтарём. Архиепископ Кентерберийский, скрепя сердце согласившийся совершить обряд, возложил корону Эдуарда Исповедника на его голову.


— Божиею милостью, — провозгласил он, — Карл Третий, король Великобритании и Ирландии, защитник веры и прочее.


Собор взорвался криками «God save the King!». Карл поднялся и повернулся к собравшимся.


Он смотрел на лица лордов, епископов, генералов — и видел в них смесь почтения, страха и расчёта. Он знал, что многие из них ещё вчера служили Ганноверам, и завтра, если понадобится, снова переметнутся. Но сегодня — сегодня он был их королём.


За его спиной, в специально установленном катафалке, покоился гроб с телом его отца. Старый претендент наконец-то присутствовал на коронации своего сына.


— Отец, — тихо сказал Карл, оборачиваясь к гробу, — мы сделали это. Мы вернулись.


В Версале Людовик XV праздновал победу. В Петербурге Пётр II, услышав новости, задумчиво смотрел на запад. В Риме папа Бенедикт XIV служил мессу по усопшему королю-католику.


А в Лондоне начиналась новая эпоха. Эпоха Карла III Стюарта.


---


После коронации Мориц-младший вручил Карлу письмо от императора Петра II:


«Брат мой и кузен. Поздравляю с победой. Оставляю подмогу — на всякий случай. Если Ганноверы вздумают вернуться — встретите их достойно. Если нет — солдаты помогут навести порядок в Шотландии, где, говорят, опять неспокойно. Жму руку. Твой Пётр».


Карл прочёл письмо и улыбнулся.


— Передайте императору, — сказал он молодому генералу, — что я его должник. И что русские солдаты всегда желанные гости в Англии.


Мориц-младший поклонился:


— Они останутся, ваше величество, сколько потребуется. Император велел: «Без приказа не возвращаться».


— Долгий получится постой, — усмехнулся Карл.


— А мы не спешим, — ответил молодой генерал с улыбкой, так похожей на улыбку его отца.


Восемь тысяч русских штыков встали лагерем под Лондоном, и весть об этом быстро разнеслась по Европе. Ганноверы, собиравшие было армию для вторжения, притихли. Англия вздохнула спокойно.


---


Коронация свершилась, но Карл III знал: это только начало. Англия — протестантская страна, а он — католик. И если он не хочет повторить судьбу своего деда Якова II, изгнанного именно за приверженность католицизму, нужно действовать быстро и решительно…


Через неделю после коронации Карл созвал Тайный совет. Лорды, епископы, генералы — все ждали, что скажет новый король.


— Джентльмены, — начал Карл, — я благодарю вас за верность. Но я знаю, что многих из вас тревожит вопрос веры. Я — католик. Англия — протестантская страна. И я не хочу, чтобы это стало причиной новой смуты.


В зале повисла напряжённая тишина. Лорды переглядывались. Что он задумал?


— Я много думал об этом, — продолжал Карл. — И я вспомнил историю моего великого предка, Генриха Наваррского. Он сказал: «Париж стоит мессы». И сменил веру, чтобы стать королём Франции.


Карл подошёл к окну, за которым сиял лондонский день.


— Я скажу иначе, джентльмены. Лондон стоит спасения Англии от гражданской войны. Я принимаю протестантство. Я становлюсь главой Англиканской церкви. И я прошу вас — примите меня таким.


В зале взорвались крики. Кто-то аплодировал, кто-то возмущался, но большинство — ликовало. Король-католик, перешедший в протестантство — это было то, что нужно, чтобы объединить нацию.


Карл поднял руку, призывая к тишине.


— Я буду Генрихом Наваррским наоборот, — сказал он с усмешкой. — Ибо Лондон не стоит мессы. Лондон стоит мира. И я дам вам этот мир.


Архиепископ Кентерберийский, стоявший в первом ряду, опустился на колени.


— Ваше величество, — сказал он дрожащим голосом, — вы мудрый правитель. Да благословит вас Бог.


Карл подошёл к нему и помог подняться.


— Благословит, — сказал он тихо. — Обязательно благословит.


Но когда архиепископ удалился, а зал опустел, Карл вышел на балкон Сент-Джеймсского дворца и посмотрел на город, который только что стал его.


Рядом бесшумно появился Мориц Саксонский-младший.


— Ваше величество, — тихо сказал он. — Поздравляю. Вы сделали невозможное.


— Сделал, — согласился Карл. — Но это только начало, Мориц. Посмотри вниз.


На улицах Лондона было неспокойно. Где-то на окраинах вспыхивали драки, слышались крики «Долой паписта!», хотя Карл только что отрёкся от католической веры. В окнах домов зажигались свечи — кто-то в знак приветствия, кто-то, чтобы осветить баррикады.


— Они не любят меня, — сказал Карл. — И никогда не полюбят. Я для них — чужак. Шотландец, католик в прошлом, приведший с собой французов и русских. Мне придётся править железной рукой, чтобы удержать корону.


— Или бархатной перчаткой, ваше величество, — возразил Мориц. — Мой отец всегда говорил: «Можно завоевать корону шпагой, но удержать её можно только умом и добротой». Кстати, ваш двоюродный дед, Карл Второй, именно так и делал.


Карл усмехнулся:


— Твой отец — мудрый человек. Передай ему, что я последую его совету. А пока... Мориц, сколько твоих солдат могут патрулировать улицы сегодня ночью?


— Сколько прикажете, ваше величество.


— Пришлите тысячу. Пусть лондонцы видят, что у их нового короля есть сила. И пусть знают, что я не боюсь использовать эту силу для защиты порядка.


Мориц поклонился и исчез.


Карл остался один, глядя на ночной Лондон.


— Отец, — прошептал он. — Ты говорил, что править трудно. Ты был прав. Но я справлюсь. Ради тебя. Ради Стюартов. Ради Шотландии и Англии. Я справлюсь.

Он повернулся и вошёл во дворец, где его ждали новые заботы, новые интриги и новая, бесконечно тяжёлая жизнь короля.


КОНЕЦ

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги