Вершина

Старик наконец взобрался на вершину горы и расплакался от переполнявших его чувств. Он сделал всё, о чём мечтал в жизни. И последнее, о чём он мечтал, — это умереть на вершине.

Родных у него не было. Любимых — тоже. Даже те, кто мог бы поминать его, давным-давно умерли. Даже его первая и единственная жена умерла в аварии вместе с его единственным и последним человеком, ради которого можно было бы жить.

(Старик вытер горькие слезы как мог и сел на большой камень, чтобы отдаться памяти об утрате.)

Рей — так он назвал его. Коротко и звучно. Не Реймонд, как назвал бы его давно почивший отец. Не Раймонд, как предложила мать. А просто Рей. Рей как Рей. Но в этом имени заключалась вся его любовь к нему, всё, что он заслуживал, и всё-всё-всё, что он мог дать ему.

Он был плодом любви двух созданий, и ещё четырёх, и восьми, и шестнадцати. Он был англом на двадцать процентов, немцем — на пятнадцать, итальянцем — на тринадцать, француженкой — на сорок; может быть, немного гречанкой с маминой стороны и шведом — с папиной. Он был всем и вся.

(Старик отдался безудержным слезам, обдумывая буквально всё, что в голову взбредёт.)

При первой встрече с ним, тогда, в роддоме, он был подобен ангелу с небес, от него пахло молоком, он был таким хрупким, таким невинным. При виде его мне хотелось визжать и выть от счастья, он был даром, он был сердцем, я был счастлив тогда как никогда... теперь-то я начинаю понимать своего отца, сколько горя и счастья ему пришлось пережить из-за меня...

Мой мальчик был похож на мать, его глаза не светили голубизной, как у меня, а наоборот, были молочно-шоколадному цвету, какой был у его матери. Наверное, этим и объяснялась его любовь к шоколаду.

В три года он был резвым, как ужаленный пчелой, я никогда не мог за ним уследить, и только дорогая мне жена могла успокоить его пыл. Ох, помнится, отец тогда ещё мне говорил, как же он был похож на меня, в то время как тесть твердил о том, как он похож на мать, — вкратце, запутанная история.

Бывало, отвлекусь я на минуту, а Рея уже и след простыл, а в следующее мгновение вдруг появляется сзади с криком, да так, что пугает меня до учащённого пульса, маленький шалунишка. Таким он был до пяти.

В четыре он пошёл в садик. Мы с женою тогда не могли позволить себе роскошь проводить с ним много времени, и поэтому нам пришлось отдать его в садик.

Помнится мне его первый поход: мы с женой улыбались ему и махали ему вслед рукой, а он поворачивался, и его лицо было заплаканным, будто бы мы могли оставить его там навсегда, — настолько сильно он не хотел покидать нас.

Но вскоре, подружившись с другими детьми, он настолько привык, что даже просился съездить туда на каникулах.

(Старик рассмеялся от счастливых воспоминаний, пока его руки медленно коченели.)

Помню я, как он пошёл в школу в шесть лет. Тогда был яркий солнечный день, и мне пришлось надеть плотный чёрный костюм, из-за которого было невыносимо жарко. Просто моей жене показалось, что в такой праздник следует приходить при параде, поэтому она настояла на этом.

Но, несмотря на это, мне было тогда хорошо как никогда: мы всё-таки провожали Рея в его первый день знаний.

Мы с его матерью тогда хорошенько поплакали, улыбаясь и маша Рею вслед. В то время как он сам совсем не рыдал, как в первый поход в садик. Мальчик уже был опытен и знал, что новое — не значит плохое, поэтому с видимым интересом заходил внутрь школы, которую так часто называют вторым домом.

Ещё помнится, как примерно в то же время, как он пошёл в школу, он начал заниматься спортом и читать книги. Да, ещё в детстве для него моя дорогая супруга читала французские сказки на ночь, но сейчас, в возрасте чуть меньше семи лет, подросший мальчик сам начал читать мировую литературу, от сказок до рассказов.

Тогда ещё паренёк говорил мне, как мечтает стать великим писателем и самому рассказывать миру свои великие произведения. Но тогда я только посмеялся, сказав что-то вроде: «Хах, подумать только, Рей Майерс, писатель и рассказчик, ха-ха».

(Старик уже не чувствовал конечностей, но продолжил вспоминать прошлое.)

В семь лет мы впервые посетили родину моей жены и матери Рея — тёплый французский городок на побережье Средиземного моря, древний и великий Марсель.

Там же обитала многоуважаемая родня жены, которая держала семейный ресторанчик, доставшийся им от прапрадеда аж с начала девятнадцатого века — по крайней мере, так мне говорил тесть, статный француз с роскошными седыми вихрами, в гордой кепи — признаке его участия в военных действиях времен Второй мировой, о котором он так смело рассказывал мне и сыну за обедом, за ужином и даже в разговоре.

По его же словам, в молодости он был сержантом батальона и возглавлял наступление на Германию. Я понимал, что это вряд ли была правда, — старый маразматик и не такое выдумывал, — но в то, что он участвовал в войне, я верил, так как у него висела фотография прямо с тех самых времён.

Ещё помню я, что в Марселе у жены была прямо-таки огромная потребность встретиться со всеми своими подругами детства, чтобы поболтать и показать им своё дитя, из-за чего я был в некоторой мере не нужен их компании. И поэтому большую часть времени я проводил в обществе родни моей супруги. Но всё же, когда я расспрашивал Рея, как прошёл день, по его рассказам выходило, что он постоянно питался сладостями и играл со сверстниками — детьми маминых подруг.

(Старик медленно умирал, его тело почти полностью окоченело, и ему оставалось совсем недолго.)

Помню я и тот злополучный день в Марселе, когда жена пожелала в одиночку съездить в какой-нибудь бутик на новом авто шурина, и Рей, без четырёх месяцев восьмилетний малец, попросился поехать с мамой, так как в доме тестя было в основном нечем заняться. Та с радостью согласилась взять его с собой, сказав мне, что «всё будет хорошо», — из-за чего я их отпустил.

Я, проводив их до авто, видел, как они вместе сели в машину, оба на переднем сиденье, и после тихонько уехали.

Рей тогда махал мне ручкой через окно,как бы игриво прощаясь со мной, из-за чего я сам медленно махал ему в ответ и улыбался. Я не знал тогда, что это было его последнее прощание...

...

Со слов очевидцев, водительница красного авто не справилась с управлением на перекрёстке, проехала на красный и врезалась лобовой частью в проезжавшую мимо серую машину, из-за чего оба сидевших спереди пассажира получили смертельные ранения и умерли, не дождавшись скорой помощи.

В тот день я потерял семью и потерял себя.

По жене плакали все — и родные, и друзья. Но над обоими телами дольше всех плакал я.

Тесть не позволял себе волноваться, он смело держался и лишь хмурился, в отличие от своей половины, которая рыдала не меньше меня.

Тёща винила во всём всех и вся: она бранила и производителей автомобилей, и водителя другой машины, и своего сына, купившего машину по дешёвке у перекупщиков, и всех, кто попадался ей на глаза.

Шурину было хуже всех: до этого дня он долго держался и не пил, но после случившегося пьянствовал всю неделю, стараясь не показываться дома.

Поминки длились долгие две недели, чтобы их смогли посетить все друзья и родственники жены.

Все они говорили столько добрых, утешительных слов. Вспоминали её, перечисляли все её хорошие черты. Но никто — слышите, никто! — не сказал ни слова о Рее.

Тогда же родня жены решила похоронить покойных на местном кладбище Сент-Пьер, и я, всё ещё объятый горем, молча согласился с ними.

Похороны прошли тихо, были слышны лишь всхлипы и монотонные молитвы.

Громко горевали по ним всё так же лишь я и тёща, которую, в свою очередь, нежно прижимал к себе всё так же мрачный тесть.

После похорон я вернулся из Марселя домой, и моя жизнь превратилась в унылое, серое и пасмурное существование. Небо заволокли тучи, а прохожие словно стали хмурее.

Мне думалось тогда, что ничто не может меня исцелить и никто не может мне помочь.

И тогда, в долгих мучениях, я всё-таки решил: если могилой моей семьи стало местечко на кладбище Сент-Пьер, то моей могилой будет вершина самой высокой горы, на какую только смогу взобраться.

Для всех остальных это была безумная цель.

(Старик был на грани смерти.)

И я понимал, что это было так...