ВЕРШИТЕЛИ-2

Декабрь 1983 г.

Офицер личной охраны Генерального секретаря Партии кивком головы разрешил Горбачёву войти в больничную палату. Открыв дверь, Михаил Сергеевич подобострастно согнулся и поздоровался с пациентом.

То, что он увидел, поразило его. Казалось, на кровати полулежал не «железный генсек», каким он был еще пару месяцев назад, а совершенно другой человек – осунувшийся, с отёчным лицом серовато-воскового цвета и поблекшими глазами. Горбачёву стоило больших усилий скрыть смятение, жалость к вождю и охватившее беспокойство за собственное будущее. Чуть дрогнувшим голосом он поздоровался:

– Добрый день, Юрий Владимирович!

Андропов слабым движением руки указал посетителю на стул и с трудом заговорил:

– Здравствуй Миша. У меня к тебе будет особая просьба – не упускай из вида Яковлева и его компанию. По сути, все они простые советские карьеристы, только с либерально-еврейским кукишем в кармане, и хороши лишь под надежным контролем.

Михаил Сергеевич не ожидал подобной оценки соратников по партии именно здесь и сейчас от человека, который собственно и был инициатором выдвижения товарища Яковлева. Оказавшись в неловком положении, Горбачёв смиренно слушал и лишь преданно хлопал глазами.

Андропов остановился перевести дыхание. Затем продолжил:

– Не приведи бог, если они или им подобные дорвутся до власти. Несомненно, они способны всколыхнуть народ, но при этом также легко способны потерять страну и даже не поймут этого, искренне продолжая видеть себя великими реформаторами и благодетелями.

– Всё сделаю как надо, Юрий Владимирович, не беспокойтесь, – решился ответить Горбачёв, не уточняя, что именно он подразумевал под словами «как надо». В тот момент он и сам этого толком не понимал.

– Чебрикову я уже дал соответствующие распоряжения, но ты моё особо доверенное лицо. Не подведи.

– Не подведу, Юрий Владимирович, слово коммуниста. Но я очень надеюсь на ваше скорое выздоровление и нашу советскую медицину.

– Мы предполагаем, а господь располагает. Если я окончательно слягу, слушай Черненко. Это честный и принципиальный коммунист и у него имеются весьма неплохие идеи для будущей перестройки. И запомни, главное – это наша преданность коммунистической Партии, вера в учение Ленина и забота о нашем многострадальном советском народе.

– Наш народ способен на многое, я бы даже сказал – на великое…

– Вот именно, – остановил Андропов словесный энтузиазм соратника. – Поэтому твоя задача в ближайшем будущем направить его в нужном направлении. И постарайся меньше болтовни и больше дела – это наша извечная проблема.

– Всё сделаю, Юрий Владимирович, согласно вашим заветам.

Наблюдая за подобострастием Горбачёва, «железный генсек» хотел что-то добавить, но промолчал. Он знал, что уже сегодня стенограмма их разговора ляжет на стол одного из самых авторитетных членов Политбюро ЦК КПСС Андрея Андреевича Громыко.

Даже сейчас, фактически полуживой Андропов оставался верен себе и своим планам, включающим дезинформацию некоторых членов Политбюро о своём возможном преемнике. Но сам Андропов видел после себя другую фигуру – независимого, принципиального, обладающего личной порядочностью и феноменальной памятью Григория Васильевича Романова.

Недюжинный организаторский ум, способность осознать государственную значимость текущей работы и поднять её на максимально высокий уровень выделяли Романова среди многих руководителей высшего звена. В личном отношении Романов производил впечатление человека глубоко порядочного, что особенно ценил в людях Андропов. Григория Васильевича отличала ровность в обращение с людьми вне зависимости от их ранга и положения в обществе, да и в семье у него царила добрая, тёплая атмосфера.

В период правления Брежнева, благодаря своим личным качествам Романов являлся одним из конкурентов Андропова на престол. Но придя к власти и испытывая острую нехватку в идеологических союзниках, Юрий Владимирович забыл старые разногласия и летом 1983 года перевел «питерца» из Ленинграда в Москву. Романов был убеждённым коммунистом и сторонником активного реформирования советской экономики на социалистических принципах, что также было созвучно с далеко идущими планами «железного генсека».

* * *

Январь 1984 г.

Федор Михайлович Летянин сидел на складном стульчике в центре живописного озера и ловил рыбу. К рыбалке вообще и к зимней в частности он относился равнодушно, но это было хорошим предлогом смыться из Москвы и на природе спокойно поразмыслить о делах насущных и будущих.

После той памятной встречи летом прошлого года с майором КГБ Валентином Семеновичем Корнеевым чекисты оставили его в покое, но он каждый день, каждый час и каждую минуту чувствовал на своем затылке их всевидящее око. Подобное состояние доводило до безумия, и Летянин стал подозревать себя в паранойе.

Каждый день, ожидая разрешения выезда заграницу в сопровождении своей «племянницы», но, так и не дождавшись, Федор Михайлович уже не знал, что и подумать. Но и о том, чтобы явиться на Лубянку для выяснения отношений не могло быть и речи. Оставалось ждать и пить горькую.

Летянин достал из старенького кожаного портфеля бутылку водки, открутил колпачок и сделал большой глоток. Выждав минуту, глотнул еще раз и закусил соленым огурцом. В портфеле лежал обед рыболова, состоящий из шпрот, нарезки колбасы и четвертинки хлеба, но в данный момент хотелось только выпить.

От спиртного заметно полегчало, и Федор Михайлович с особым удовольствием послал к едрёна-фене всех коммунистов и им сочувствующих во главе с уважаемым Папой.

После последних чисток в верхних эшелонах власти и потери большей части своих людей, сам Папа остался на плаву и продолжал героически трудиться на дело Партии и народа. Из чего Летянин сделал два вывода – либо продался подлый перевертыш, либо изначально был засланным казачком с целью провокации. Впрочем, Федора Михайловича это не удивило. В той клоаке, в которой он ежедневно вращался, каждый был сам за себя, а если и сбивался в стаю единомышленников, то лишь до определенного момента, когда можно всех предать и вылезти в лидеры.

Но то было лирическим отступлением, а вот что действительно волновало Федора Михайловича, так это собственные счета заграницей. В отличие от тех оппозиционеров, что уже отбывали свой срок или были поставлены к стенке, и чьи счета переводились на других «партийных кассиров», сбережения товарища Летянина пока не трогали. Видимо еще время не пришло, и Федор Михайлович с трепетом ожидал, когда же и на его богатства наложит лапу всемогущий КГБ.

Словно отвечая на его мысли, среди величественных елей на противоположном берегу озера показалась черная «волга». Из салона вышел человек в штатском и, скользя по прозрачному льду, направился к одинокому рыболову. По мере его приближения, Летянин узнал в нем своего куратора – майора КГБ Корнеева.

«Недаром я сегодня вспомнил о нем. Прямо как чувствовал», – Летянин протяжно вздохнул и снова потянулся к бутылке.

Тем временем Валентин Семенович дошел до рыбака и приветливо поздоровался:

– Здравствуйте уважаемый Федор Михайлович! Вот вы где уединились. Красивое место.

– Приветствую вас, товарищ майор. Или уже подполковник?

– Пока майор, но надеюсь с вашей помощью получить и полковника.

– Плох тот генерал… – криво усмехнулся Летянин. – Водочки не желаете?

– Отчего же, с удовольствием.

В быту Корнеев не пил спиртное, а на работе прикладывался только если того требовала оперативная обстановка.

Выпив по глотку, мужчины уставились друг на друга, и майор приступил к делу:

– Ориентировочно в мае готовьтесь выехать заграницу. Но перед этим вам необходимо выполнить одну нашу небольшую просьбу, и именно от её исполнения будет напрямую зависеть ваше новое место жительства.

– Магадан или Багамы? – невесело усмехнулся Летянин.

– Вот видите, Федор Михайлович, вы и сами всё прекрасно понимаете. С вами приятно иметь дело.

«А мне-то как приятно!» – Летянин выдернул из лунки очередную рыбку и в ожидании распоряжений от майора, стал нервно цеплять наживку.

* * *

Прочитав утреннюю лекцию, новоиспеченный полковник Валерия Михайловна Зварич вышла из института КГБ и села в ожидавшую её служебную «волгу». Очередное звание женщина получила в канун Нового года, что не было для неё сюрпризом, но стало приятным дополнением к новогодним подаркам.

Полковник удобно уселась на заднем сидении, положила кейс с документами рядом с собой и назвала водителю адрес:

– В кремлёвку[1].

Впереди предстояла непростая встреча, отменить которую нельзя ни под каким предлогом. Зварич была готова к разговору, но всё же тягостное состояние не покидало её, и она знала почему.

Она могла видеть будущее, но не могла что-либо изменить даже в рамках одной личности. В Кремле её внимательно слушали и в ряде случаев предпринимали попытки повлиять на будущее, но Вселенная тут же вносила поправки, и люди неизменно возвращались к своим знаковым точкам. В конце концов, Зварич окончательно осознала главное – важны не сами события и их значимость в контексте мировой истории – важны человеческие поступки и тот жизненный опыт, который приобретают наши души, проходя сквозь пространство и время своей земной жизни.

Учитывая принцип развития цивилизации по спирали, событийный ряд всегда повторялся, ибо Вселенная не слишком заморачивается на разнообразие сюжетов, меняя лишь декорации применительно к конкретному месту и времени. Что же касалось индивидуумов, то, как правило, чем выше чиновник поднимался по иерархической лестнице, тем сильнее проявлялась в нем слепая вера в собственное величие и безграничные силы. Но к Андропову это относилось в меньшей степени – себя он оценивал так же строго, как и других и это тоже являлось его кармой.

Офицер охраны провел Зварич в палату генсека. Последние несколько дней Юрию Владимировичу стало лучше, но экстрасенс знала, что это её последний доклад этому сильному, уважаемому и смертельно больному человеку, знала, что это их последняя встреча в этой жизни и еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

Сглотнув ком в горле, она вежливо поздоровалась:

– Добрый день, Юрий Владимирович. Разрешите?

– Добрый день, Лера, прошу к моему шалашу. Ты уж извини старика, что не встаю и не подаю руки, но сама видишь… – он перевел взгляд на капельницу.

– Не беспокойтесь, Юрий Владимирович, главное – это ваше здоровье.

– Присаживайся, – генсек указал на стул. – Приступим к делу, пока и в этой процедурной не установили прослушку.

– Вы шутите?

– В каждой шутке есть доля шутки. Докладывай.

Зварич открыла кейс, но Андропов остановил её:

– Давай сегодня без бумаг. Доложи устно.

Полковник поставила кейс у своих ног и приступила к докладу:

– Третий Прометей ушел в свободное плавание. В ближайшее время ожидаем его успешное внедрение в интересующие нас круги на Западе.

– Что с обратной связью? Без неё все наши усилия бессмысленны.

– Связь готовим, но произошла непредвиденная задержка – наша «Малютка» ждет ребенка.

– Когда?

– Срок в середине марта. Время еще есть, но затем придется форсировать операцию.

– В марте, говоришь, – в глазах Андропова отразилась тоска человека, понимающего, что до весны он может не дожить. – Хорошо, пусть будет март. Продолжай…

Доложив о результатах очередного этапа многоходовой операции «Прометей», она вежливо умолкла, в ожидании комментариев или дальнейших указаний.

Некоторое время Андропов молчал. Затем, видимо отвечая на собственные мысли, медленно произнес:

– Я не ошибся в тебе. Жалею только, что не всегда прислушивался к твоим словам.

Она поняла его. Отдыхая в сентябре минувшего года в Крыму, Юрий Владимирович всё-таки не уберег свое здоровье, несмотря на все её предупреждения. Простуда вызвала осложнение тяжелого хронического заболевания, ему сделали вполне успешную операцию, но сам послеоперационный период проходил крайне сложно – швы не заживали. В ЦКБ у палаты Андропова круглосуточно дежурили реаниматоры – двое профессионалов, и один терапевт широкого профиля, закончивший реанимационные курсы.

После непродолжительной паузы Юрий Владимирович с чуть заметной грустью сказал:

– Всякий раз ты раскрываешь мне мое будущее, мои контрольные точки, но крайне мало и туманно говоришь о будущем страны. Я понимаю, что любая империя, как и её император, имеет свой расцвет и свой закат – это диалектика. И всё же…

«Сказать ему правду? – Зварич перевела взгляд на березы за окном палаты. В этом году снега в Москве практически не было, и пейзаж больше напоминал осенний. – Или пусть уходит со спокойной душою и верой в светлое будущее. Наверно так будет правильно».

Полковник уверенно посмотрела в глаза генсека:

– Не скажу, что преобразования пройдут гладко. Человеческий фактор, особенности нашей страны, советское воспитание и мышление определенного круга граждан по принципу «всё вокруг советское, всё вокруг моё» наложат свой отпечаток. Но в конечном итоге Россия станет великой державой.

– Россия? Почему не Советский Союз?

– На референдуме весь советский народ поддержит новую Конституцию и решение Партии вернуть прежнее название единой и неделимой России. Союзные республики приобретут статус губерний.

– У руля власти останутся коммунисты?

– Да, – не моргнув глазом успокоила полковник. – Демократы и либералы, как им и положено, останутся в контролируемой оппозиции. Благодаря тем направлениям экономического и социального развития, что вы заложили в Программу перестройки, страна преобразится в новое великое государство под руководством Коммунистической Партии России.

– А что император?

– Император покинет этот мир на пике популярности, и всё прогрессивное человечество будут искренне сожалеть о его безвременной кончине.

Слабая улыбка отразилась на лице Андропова:

– Пожалуй, ради этого стоит умереть раньше времени.

– Простите великодушно Юрий Владимирович, но у Вселенной нет понятия «раньше времени». Наш мир четко структурирован, упорядочен и не терпит хаоса. Хотим мы этого или нет, но у каждого свой срок уйти в иной мир.

– А он существует?

– Несомненно.

Андропов закрыл глаза. Только теперь перед лицом скорой смерти он понял истинный смысл «проклятья» всех королей – находясь на вершине пирамиды, повелевая странами и народами, им не дано управлять собственной судьбой. Судьба как строгий конвоир ведет их по жизни, не позволяя делать шаг в сторону, но заставляя совершать те или иные поступки, исправлять ошибки других и ошибаться самим, чтобы в конечном итоге воплотить в жизнь неведомый даже Вершителям замысел нашего Создателя.

«Всё могут короли, всё могут короли», – мысленно пропел Андропов строчки из известной песни и вслух прошептал: – Диоклетиан.

– Простите, Юрий Владимирович, я не расслышала.

– Римский император, оставивший трон, чтобы выращивать капусту и быть просто счастливым.

– У каждого свой путь познания жизни.

– А каков ваш ответ?

– Смысл жизни в самой жизни и в каждом прожитом нами дне.

* * *

В Кремле уже явственно чувствовались похоронные настроения. Все знали, что Андропов обречен, и дело лишь во времени.

В кулуарах поговаривали о Горбачёве как о весьма вероятном преемнике, но с недавних пор на подмостки вышел и второй андроповский ставленник – Григорий Васильевич Романов. Таким образом, у постели полуживого генсека, Горбачев и Романов оказались практически в одинаковом положении и имели почти равные возможности унаследовать трон. Оба потенциальных преемника начали показывать свои клыки, и чем хуже становилось состояние здоровья Андропова, тем сильнее «наследные принцы» давили друг другу на горло.

* * *

Февраль 1984 г.

Народ в растерянности. Не успели похоронить Брежнева, как снова остались без рулевого. Старушки в магазинных очередях и у подъездов домов лепетали дрожащими голосами, что уж теперь-то наверняка на нас попрут китайцы, а заодно и самураи с янычарами. Более рассудительные старики скептически шмыгали носами и возражали старушкам, что китайцы еще помнят «русский напалм», а вот проклятые американцы обязательно попытаются забросать нас атомными бомбами. Самые же мудрые поправляли рассудительных, уточняя, что бомбы будут не атомные, а нейтронные, ибо буржуи умеют считать деньги, и им незачем уничтожать природные богатства СССР.

Но все сходились в одном – Андропов бы им этого не позволил. Простые граждане сожалели о смерти «железного генсека», понимая, как ему нелегко было бороться с преступностью и сколько еще врагов советской власти предстоит выявить и обезвредить новому кормчему. Да и будет ли новый хозяин Кремля так же усерден в борьбе с коррупцией, как и его предшественник. А потому слухи о покушении на Андропова ложились на благодатную почву и распространялись со скоростью нынешнего интернета.

В отличие от предыдущего генсека, Андропова оплакивали вполне искренне. Народ хорошо помнил, с каким страшным грохотом дорогого Леонида Ильича Брежнева сбросили в могилу. Над Юрием Владимировичем не смеялся никто. Он был вождем, вождем умер и вождем остался. О нем говорили либо хорошее, либо не говорили вообще, что в корне меняло традиции нашего общества поливать грязью покойных вождей.

А за кремлевскими стенами были свои проблемы. Андропов умер 9-го февраля и шел уже четвертый день фактического безвластия. Согласно Конституции 1977-го года высшим органом власти был Верховный Совет, который собирался два раза в год, а в перерывах его обязанности исполнял Президиум ВС. Формально главой государства являлся Председатель Президиума Верховного Совета, а фактически – Генеральный секретарь ЦК КПСС. Как и его предшественники, Андропов совмещал две эти должности, поэтому после смерти вождя его заменило второе лицо в государстве, то есть первый заместитель Председателя Президиума Верховного Совета. С 1977-го года этот пост занимал Василий Васильевич Кузнецов, по словам современников – большой умница и трудяга. Но на тот момент ему уже шел девятый десяток и, хотя он вполне подходил на роль «свадебного генерала», Политбюро не решилось пугать советский народ и зарубежных партнеров столь глубоким старцем.

Еще ни одного генсека не оплакивали так долго, как Андропова, но то были вынужденные меры. В смертельной схватке за трон сошлись Горбачев и Романов, но никто так и не смог одержать победу – оба пока не обладали достаточным политическим весом, а точнее определенным количеством голосов членов Политбюро. Схватка могла затянуться надолго, а народ и без того уже в тревоге и смятении три дня ожидал нового вождя.

Дальнейшее затягивание выборов стало опасным. Тем не менее, каждый из претендентов продолжал играть свою роль, и Горбачев не являлся исключением. Именно поэтому, помимо протокола, он забежал в частном порядке в Колонный зал Дома Союзов и как-то особенно по-семейному посидел у гроба с вдовой покойного Андропова, подтвердив тем самым перед миллионами советских и зарубежных телезрителей личную преданность своему покровителю и учителю.

Заранее подготовленные средства массовой информации всячески этому подыгрывали, поэтому на панорамных фотоснимках Михаил Сергеевич выделялся среди серой массы членов Политбюро, как бы заранее подготавливая всех к мысли о возможном наследии, а точнее, подтверждая эту мысль.

Но и оппозиция не дремала, и по другую сторону от Горбачева всегда стоял Григорий Васильевич Романов. Пока Андропов был жив, Горбачев и Романов прекрасно дополняли друг друга, а во время болезни генсека заменяли его, несмотря на взаимную вражду. Но Юрий Владимирович умер, а оставшийся без хозяина трон невозможно было поделить между двумя претендентами. При жизни Андропова «наследные принцы» вынуждены были сдерживать свои политические страсти, поэтому теперь их прорвало с особой силой. Политическая дуэль Горбачева и Романова у гроба общего патрона оказалась настолько жестокой, что даже Воротников, Алиев и Чебриков пытались урезонить противников, призывая их к разуму, уступчивости и альтруизму. Но не тут-то было! Каждый из «принцев» понимал – уступи он сейчас, он уступит навсегда. Поэтому оба предпочли голосовать за подставного Черненко, чем за своего соперника.

Почтенный возраст Константина Устиновича Черненко и его многочисленные болезни говорили о том, что «днепропетровец» продержится у власти в лучшем случае год. За это время Горбачев или Романов должны были успеть перегруппировать и консолидировать свои силы и «цивилизованно» захватить власть в стране.

В итоге 12 февраля состоялось совещание неофициального «малого» Политбюро ЦК КПСС, в котором участвовали старейшие и самые влиятельные члены руководства СССР. В состав «малого» Политбюро входили: генеральный секретарь ЦК КПСС (в настоящий момент это кресло пустовало), председатель Совета Министров СССР, секретарь ЦК КПСС, председатель КГБ, министр иностранных дел и министр обороны. Во время совещаний принимались важнейшие решения, которые затем формально утверждались на голосовании основного состава Политбюро, где зачастую голосовали заочно.

В этот раз на повестке дня стоял всего один вопрос – выборы нового Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза. Вступительную речь произнес товарищ Тихонов. Вкратце обрисовав картину, он сделал несколько соответствующих выводов, которые все поняли однозначно: раз никто из претендентов на престол не набрал достаточно сил, чтобы победить, а на это необходимо время, то время это надо предоставить. На престол же посадить временного вождя, дабы успокоить родной народ, мировую общественность и, самое главное – дать время молодым претендентам для подготовки к решающей схватке.

На удивление все слушали внимательно, и лишь изредка раздавалось приглушенное покашливание или чей-то тяжелый вздох. Члены устали. Они отвыкли от такого галопа и теперь были рады поднять руку за кого угодно, лишь бы поскорее наступили обычные спокойные будни. Праздники и похороны утомительны не только для простых смертных.

Тихонов обвел присутствующих потухшим взглядом:

– Товарищи, я предлагаю Константина Устиновича Черненко. Кто за это предложение, прошу голосовать.

Все молча, как по команде, подняли руки. Такое единодушие было похвально. Председатель собрания облегченно выдохнул: генсек умер – да здравствует генсек! Наконец-то можно созвать внеочередной Пленум ЦК и объявить народу, что Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза избирается товарищ Черненко Константин Устинович.

* * *

Катя Киселёва лежала на кровати, нарушая правила общего режима специализированного психоневрологического интерната, запрещающие в дневное время находиться в палатах и уж тем более валяться на кроватях. Все больные вплоть до ужина обязаны были заниматься общественно-полезным трудом на территории интерната или в подсобном хозяйстве.

Но у девушки было освобождение от работ и ряд поблажек в соблюдении режима по веской причине – подходил к концу восьмой месяц беременности. Любовь к симпатичному мальчику в июне прошлого года не прошла для неё даром. Но в данной ситуации огорчало лишь одно – полное неведение, где сейчас отец ребенка. Помнит ли он её, любит и ждет или давно забыл как об очередном курортном романе?

И всё-таки она верила, что Юрий не забыл о ней, что они обязательно встретятся и эта вынужденная разлука окажется последним и самым неприятным эпизодом перед их будущей счастливой жизнью вдвоем. Точнее уже втроем, так как она носит под сердцем его ребенка – маленького мальчика, который еще не родился, а уже пинается как большой.

Она погладила живот и ласково проговорила:

– Ты мой хороший. Скоро ты родишься, и мы поедем к твоему папе. Он обрадуется, возьмет тебя на руки и будет любить и оберегать от всех невзгод.

Услышав голос матери, ребенок затих, а она продолжала гладить живот и тихо запела детскую песенку.

За полчаса до обеда в палату вернулась Марина Сергеевна.

– Как ты? – спросила она с порога. – И почему молоко не выпила?

– Да что-то не хочется. Мне бы кусок мела. Я после завтрака последний слопала.

– Скажу Альмизу, принесет. А нам сегодня наконец-то газеты доставили.

Она положила пачку свежей прессы на тумбочку рядом с Катей. Девушка обожала читать газеты и сразу взяла верхнюю. Это был субботний выпуск «Правды» за 11 февраля 1984-го года. С первой страницы на неё смотрел портрет Юрия Владимировича Андропова в траурной рамке.

«ОБРАЩЕНИЕ

Центрального Комитета КПСС,

Президиума Верховного Совета СССР,

Совета Министров СССР и

Коммунистической партии к советскому народу.

Дорогие товарищи!

Коммунистическая партия Советского Союза, весь советский народ понесли тяжелую утрату. Оборвалась жизнь выдающегося деятеля ленинской партии и Советского государства, пламенного патриота социалистической Родины, неутомимого борца за мир и коммунизм Юрия Владимировича Андропова.

Его жизнь – образец беззаветного служения интересам партии...»

Дальше шло медицинское заключение о многочисленных болезнях покойного и причинах его смерти. И лишь единицы знали, что Юрий Владимирович Андропов умер именно в тот день, когда на дежурство заступил терапевт широкого профиля, закончивший всего лишь реанимационные курсы. Во время закрытого следствия его коллеги-врачи показали, что если бы у постели генсека дежурили они, то наверняка бы вытащили больного Андропова с того света. Эта информация была тут же засекречена, а дальнейшая судьба терапевта широкого профиля решена однозначно – исполнители долго не живут.

Катя отложила «Правду», взяла «Известия» и стала выборочно читать вслух:

– 13-го февраля 1984 года состоялся внеочередной Пленум ЦК КПСС. По поручению Политбюро ЦК КПСС Пленум открыл член Политбюро, секретарь ЦК КПСС товарищ Константин Устинович Черненко... Пленум ЦК рассмотрел вопрос об избрании Генерального секретаря ЦК КПСС... По поручению Политбюро ЦК с речью по этому вопросу выступил член Политбюро ЦК КПСС Председатель Совета Министров СССР товарищ Н. А. Тихонов. Он внес предложение избрать Генеральным секретарем ЦК КПСС товарища Константина Устиновича Черненко...

Марина Сергеевна вежливо остановила:

– Прервись, пожалуйста. Сейчас по радио передают его речь в записи.

Она дотянулась до выключателя. Из динамика послышался больной старческий голос:

«Дорогие товарищи! В сердцах советских людей глубокой скорбью отозвалась кончина Юрия Владимировича Андропова. Ушел из жизни славный сын Коммунистической партии, выдающийся политический деятель, человек широкой души и большого сердца...»

Катя вздохнула:

– Ты знаешь, из всех кремлевских старцев Андропов пожалуй был единственным, кого я действительно уважала.

Николаева согласно кивнула:

– Да, его можно было любить или ненавидеть, но уважения он заслуживал.

Женщина резко выключила радио и плюхнулась на кровать. Некоторые жесткие правила интерната её тоже не касались.

– Ты что? – с тревогой в голосе спросила Катя. – Случилось чего?

– Не обращай внимания. Надоело всё. Поваляюсь чуток до обеда.

Марина Сергеевна закрыла глаза. В палате наступила тишина, и лишь за окном раздавались оклики санитаров, сопровождающих с хозяйственных работ группу больных.

Впрочем, подавляющее большинство этих людей больными являлись лишь на бумаге. По факту это были «политзаключенные», проходящие интенсивный курс лечения от вольнодумия и капиталистической заразы под названием «демократия». Почти все они находились здесь пожизненно.

После пережитой в Ленинграде трагедии, а теперь еще и вынужденного заточения в интернате, время для Марины Сергеевны остановилось. Её постоянно преследовал один и тот же сон – она бежала по бесконечному коридору и мучительно искала хоть какую-нибудь дверь, за которой можно спрятаться, исчезнуть, раствориться. Но коридор не кончался. Она пыталась сконцентрировать внимание на чем-то основном, но в голове стояла полная неразбериха. Мысли проносились одна за другой, в памяти пролетали картины из далекого прошлого и совсем недавние; значительные эпизоды и всякая чушь; лица знакомых людей и тех, кого видела один раз в жизни и совсем не знала. Мать, отец, друзья детства и сокурсники – всё перемешалось и крутилось чудовищным смерчем, возвращая женщину в тот злополучный день.

По указанию КГБ вот уже восьмой месяц она подготавливала Киселёву к мысли о райской жизни заграницей, делая акцент на её личных достижениях в науке и тех перспективах, что откроются перед ней в свободном западном мире. Психологическая обработка проводилась постепенно, без видимого давления. Да и сама Катя, будучи человеком самодостаточным и независимым, не потерпела бы натиска извне.

За время совместного проживания в непростых условиях интерната Марина Сергеевна искренне привязалась к девушке и полюбила её. И если вначале их заключения Киселёва была лишь заданием КГБ и ничего личного, то теперь Николаева испытывала определенные угрызения совести.

Продолжая аккуратно подталкивать девушку к бегству на Запад, в какую-то минуту Марина Сергеевна отчетливо осознала, что и сама готова к выходу из Системы. Но теперь её это ничуть не удивляло, а только пугало. Приученная к госкормушкам и прочим благам успешного советского ученого, она понимала, что если и вырвется на свободу, эту сладкую жизнь придется сменить на нищенское прозябание в постоянных бегах. Да и много ли она набегает по бескрайним просторам родного отечества? Значит выход один – заграница. Безусловно, Марина Сергеевна отдавала себе отчет, что на Западе тоже не все так сладко, как малюет западная пропаганда или рассказы тех счастливчиков, что побывали за «железным занавесом». Но на данный момент главная проблема заключалась в другом – исчезнуть из страны двум женщинам без оперативного прикрытия да еще с грудным ребенком на руках и затеряться на Западе шанс был один на миллион. Не обладая соответствующими связями и навыками нелегальной работы, Николаева понятия не имела, как осуществить побег, и это был единственный фактор, удерживающий её от решительных действий. Надежда на то, что ей разрешат выехать за кордон вместе с Киселёвой, равнялась нулю, а значит оставалась лишь слепая вера в удачу и что когда придет время «Ч» – придет и помощь её ангела хранителя.

Анализируя ситуацию, один вопрос не давал ей покоя – почему Киселёвой разрешили оставить ребенка? По плану операции активная фаза должна была начаться осенью, а значит, девушке должны были, так или иначе, прервать беременность. Но не прервали, а терпеливо ждали, когда она разродится. Что это было – проявлением гуманизма к отдельно взятой личности или далеко идущие планы? На собственном опыте познав «гуманные» методы спецслужб, Марина Сергеевна отдала предпочтение последнему.

* * *

Генерал Потапов и полковник Бойков вышли из кабинета Чебрикова, где проводилось оперативное совещание по одному из направлений операции «Прометей». Спустившись в столовую, офицеры взяли по комплексному обеду и заняли столик у окна, выходящего во внутренний двор. Бойков спросил:

– Алексеич, тебе не показалось, что Чебриков в некоторой растерянности?

– После смерти Хозяина мы все в некоторой растерянности. Такое большое дело начали, а вот закончим ли. А ты почему спросил?

– Не нравятся мне нынешние настроения. Да и сон сегодня приснился, будто я делаю шаг вперед, а второй сделать не могу ни вперед, ни назад. Так и завис на полпути, пока не проснулся.

– О-о, брат, да тебе прямая дорога к нашему психоаналитику. А если серьезно?

– А если серьезно, у меня «троянская кобыла» в санатории зависла.

– Вот тебе и ответ на твой сон. Тебе же сказали ждать, пока не родит, вот и не суетись. А дальше отправим твою кобылку за бугор, посадим на короткий поводок и начнем снимать сливки.

– Как бы время не ушло, и сливки не превратились в простоквашу.

– Главное, чтобы политика партии не изменилась, а в Лэнгли ждали и еще подождут, работа у них такая. Да и у нас не лучше.

– В нашей работе самое тяжелое – это ждать.

Генерал усмехнулся:

– Ну, ты прям как механик из фильма «В бой идут одни старики». Это в моей работе ждать самое тяжкое, а ты обязан полностью погрузиться в оперативные игры. Лучше скажи мне, когда своего Корнеева вводить будешь?

– После похорон жены он взял две недели отпуска и уехал к родне в деревню. Вернется – продолжим согласно плану.

– Корнеевой предстоит минимум полгода в гробу лежать. Не сорвется?

– Она баба стойкая, справится. К тому же молодая мамаша, есть чем заняться на периферии.

– Тогда тем более не суетись. На данный момент гонка не нужна и может нанести больше вреда, нежели пользы.

– Спасибо за совет, товарищ генерал. Надеюсь, вы его не забудете, когда решите объявить мне взыскание за нерасторопность.

Бойков отодвинул пустую тарелку из-под супа и принялся за второе. Ковыряя вилкой в зубах, он недовольно проворчал:

– А кто у нас сегодня повар? Что-то мясо жестковато и между зубов застревает.

Генерал усмехнулся:

– Полковник, да ты сегодня в ударе как я погляжу.

– Служу Советскому Союзу!

1) Центральная кремлевская поликлиника по обслуживанию высших государственных и партийных руководителей и членов Политбюро ЦК КПСС.