Вершитель

Ох, утро... Что же вчера было? Куда девалась Машка? — размышлял молодой программист Федор Иванович, смотря в окно и оглядывая постель. Пусто. Он еле-еле поднялся, протер глаза. Заправив аккуратно постель, расправил шторы, улыбнулся и отправился в ванную.

Проведя перед зеркалом несколько минут, любуясь собой и своей накачанной фигурой — результатом упорных тренировок в спортзале, — он нанес гель на волосы и сполоснул рот, выплюнув пасту в раковину. Затем усердно поколотил спортивную грушу, и после этой короткой, но энергичной тренировки открыл компьютер. На рабочем столе красовалась заставка с Тайлером Дёрденом. Федор улыбнулся, а Тайлер с экрана словно улыбнулся ему в ответ. Проверив рабочую почту, он поморщился.

«Проклятая работа. Новый год на носу, а нужно ехать. Хотя толку от него - все лишь конец года», — пробормотал парень противоречивую речь, открывая проект, над которым его команда трудилась несколько месяцев. В письме его вызывали в офис для обсуждения чего-то важного. Федор недоумевал. Ехать совсем не хотелось — всё уже было не раз обсуждено. Почему нельзя было решить вопрос в дискорде?

Размышляя об этом, он неожиданно заметил на столе черную книгу. На ее обложке был странный, неровный надрез на корешке, будто кто-то вскрывал ее в спешке, неаккуратно.

«Библия? Что? Как это дерьмо здесь оказалось? Видимо, Мария решила пошутить надо мной», — сердито сказал Федор.

Выйдя из дома, он швырнул книгу в мусоропровод и отправился в офис.

Выехав со двора на мерседесе, он не обратил внимания на огромную лужу у выезда — или обратил, но ему было всё равно. Машина брызгами окатила детей с ног до головы.

«Ха-ха!» — засмеялся Федор и включил музыку погромче. «Идите нахер, дети!» — прокричал он, показывая из окна средний палец.

Не подумайте, что Федор был злой. Он просто мстил за надпись на своем гараже «THE Fucken dog». Правда, он не был уверен, что это вообще были дети. Да и вообще, кто-то с его двора. Но тем не менее он не считал себя вспыльчивым и импульсивным человеком.

Где-то на перекрестке он увидел универмаг. Неожиданно раздался звонок. Это звонила Машка. В телефоне она была подписана «Моя шлющка». Федор решил не брать трубку, чтобы показать свою значимость, и, лишь усмехнувшись, выкрутил звук в машине на максимум. Доехав, он припарковал мерс. Пока он покупал дорогие сигареты и размышлял о бессмысленности бытия, в магазине произошло происшествие — воровство. Охранник поймал за руку парня. Тот выглядел не очень, и от него не очень пахло. Он пытался стащить пачку хлопьев и колбасу.

— Стойте! Вы неправильно поняли! Я собирался оплатить! — кричал парень.

— Сейчас вызовем полицию. Вот они решат, собирался ты платить или нет! — сказал качок-охранник.

— Что здесь происходит? — равнодушно спросил Федор.

— А тебе какое дело?

— Давайте я заплачу, — неожиданно выпалил Федор, глядя на бедного парня. — Не надо полиции.

— Господин! — взмолился воришка и встал на колени. — Спасибо вам! — и перекрестился. Федора от этого покосило, но он промолчал.

Когда они вышли, грязный оборванец еще раз поблагодарил Федора, стоя на коленях.

— Спасибо Богу, что он послал вас! Спасибо большое!

— Ага, Богу! — с сарказмом сказал Федор и, издеваясь над нищим, сделал в шутку жест молитвы.

— Господин, а вы тоже верите?

Федор усмехнулся. В его голове всплыла цитата, засевшая там еще со времен студенческого запоя по философии. Цитата из того самого Евангелия, что он ненавидел за его вездесущность, но которым так любил блеснуть в споре для пущего эффекта. «Бог умер, — мысленно процитировал он Ницше, — и мы убили его». А раз так, то и цитаты его — всего лишь инструмент, пустая оболочка. Можно говорить «возлюби ближнего», не чувствуя любви. Можно говорить об истине, не веря в нее. Это и была его маленькая месть — использовать священные слова как оружие цинизма.

— Конечно, верю! — с напускной серьезностью произнес он. — Хожу в церковь каждое воскресенье. Как там у Иоанна сказано? «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Красиво, правда? — Он сделал паузу, глядя, как в глазах бедняка вспыхивает надежда на родственную душу. — Только вот потом добавил, что иногда эта самая истина может и придушить. Свобода — опасная штука. Не каждому дано ее вынести.

Парень смотрел на него, совершенно растерянный, не понимая, шутит этот странный благодетель или говорит всерьёз. В его голове явно боролись благодарность, недоверие и лёгкий ужас.

— Это... Иисус так говорил? — неуверенно пробормотал он, как школьник, спорящий с учителем о цитате.

— Именно так, — отозвался Фёдор, и в его голосе зазвучала плоская, металлическая нота триумфа.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, растворяясь в серых сумерках, оставив сбитого с толку человека на холодном тротуаре с пачкой купюр в руке, которая теперь казалась ему то ли подарком судьбы, то ли странным проклятием.

— Господин! Стойте! А где... где я могу вас найти? — крикнул ему вдогонку парень, и в его голосе прозвучала уже не просьба, а почти что мольба — понять, осмыслить этот абсурд.

Но Фёдор его не слышал. Или сделал вид, что не слышит. Шаги его были быстрыми и ровными. Внутри же царила знакомая, кислая пустота — послевкусие от жеста, который должен был возвысить, а лишь ещё раз доказал, что даже милосердие в его исполнении превращается в циничный спектакль, где он единственный и зритель, и актёр.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Доехав до офиса, он встретил своих коллег. Те уже пребывали в праздничном настроении. Самый старший из них по званию — сеньор Олег — был облачён в костюм Деда Мороза. Из-под праздничной шапки он раздавал «подарки»: кому-то — бутылку шампанского, кому-то — установку для самогонного аппарата, а тощему пареньку Евгению напротив, сгорбленному над монитором, вручил нарядный конверт с заданием «немедленно доделать рефакторинг модуля B-47 в проекте “Дед Мороз”».

Фёдор, войдя, стукнулся лбом со своим «братаном» Евгением, после чего они прошли в переговорную.

— Так и что там, Олежа? Зачем в офис звал? — зевнул Фёдор, устало опускаясь в кресло.

В центре стола стояла маленькая искрящаяся ёлка. Он уставился на неё с холодным, почти физическим отвращением, будто она была воплощением всего бессмысленного в этом мире.

— На тебя жалуются коллеги, Фёдор.

— Так это не собрание? — Фёдор медленно пришёл в себя, оглядев почти пустую комнату. — А, вот почему, кроме нас, никто не явился. Слушай, а тебя не бесит эта ёлка?

— Что? — Олег снял белоснежную бороду, и его лицо стало серьёзным. — Мы сейчас говорим о тебе!

— Ты посмотри на неё, — Фёдор сделал широкий жест в сторону дерева, его голос приобрёл язвительные, почти лекторские нотки. — Вот она, вся эта мишура коллективного бессознательного. Ритуалы, лишённые смысла. Зачем нас заставляют праздновать сегодня? Это же просто очередной оборот планеты вокруг звезды. Банальная астрономическая цикличность, возведённая в культ. Разве это не высшая форма абсурда, как говаривал Камю?

— Федя, ты что, до сих пор не слез со своей философской кафедры? — Олег провёл рукой по лицу. — Хватит нести чушь. Если ты не прекратишь приставать к сотрудницам на испытательном сроке, мне придётся с тобой проститься.

— Я не виноват, что они сами ко мне лезут. Видимо, харизма — это моё проклятие, — Фёдор с насмешливой грустью развёл руками, одновременно доставая из кармана вейп. — К тому же, разве не Сократ говорил, что «желание — это страдание»? Я всего лишь помогаю им познать эту истину.

— А почему ты заставляешь новичков перерабатывать? Евгений, например, уже вторую неделю на дошираке сидит.

— Но они же новички, Олег. Пусть познают суровую диалектику труда. И хватит уже корчить из себя злого босса. Я понял. Наш проект без меня развалится, как карточный домик. Стоит ли рубить сук, на котором сидишь? Лучше подумай, прежде чем что-то говорить.

Олег молча смотрел на него, смесь раздражения и усталости в глазах.

— Ладно, — наконец выдохнул сеньор. — Погорячился. Признай, что это твой последний косяк. Сегодня как-никак Новый год.

— Клянусь бородой этого сказочного персонажа! — торжественно произнёс Фёдор, выпуская облако пара. Дым заклубился вокруг гирлянды, создавая сюрреалистичную картину. — Ладно, Олег, ты свободен. А мне надо… подумать. В благородном одиночестве.

— Хорошо, — без особой веры сказал «Дед Мороз», снова надевая бороду, и направился к выходу.

Дверь закрылась. В тишине переговорной Фёдор несколько секунд смотрел на мерцающие огоньки.
— Символ консюмеризма и навязанной радости, — пробормотал он с ледяным сарказмом. — «Вещь в себе», которую пора вернуть в ничто.

Одним резким движением он взял ёлку и, подойдя к окну, распахнул створку. Морозный воздух ворвался в комнату.
— Лети к своей тотальности, — произнёс он и выпустил её из рук.

Маленькая искрящаяся ёлка на мгновение повисела в воздухе, а затем стремительно исчезла в серой зимней дымке, оставив за собой лишь тишину и запах хвои, смешанный с паром от вейпа. Фёдор закрыл окно, вновь погрузившись в простор пустой переговорки. Теперь только он, его мысли и холодный свет монитора, отражавшийся в стекле.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Фёдор сделал несколько подходов на штанге в спортзале на нижнем этаже офиса, словно Новый год был просто статистической погрешностью в календаре. В тишине, нарушаемой лишь звоном железа, его телефон снова настойчиво завибрировал. Мария.

Вытерев пот с лица полотенцем, он всё же решил ответить. Его пальцы быстро пробежали по экрану, набирая текст с холодной, почти бюрократической чёткостью:

«Мария, к сожалению, наши ожидания относительно скорости вашей интеграции не оправдались. Испытательный срок — это улица с двусторонним движением, и ваш вектор, увы, не совпал с корпоративной траекторией. Решено не затягивать процесс адаптации. С наступающим.»

— Что?! — прогремел почти мгновенный голосовой ответ, полный ярости и слёз. — Урод! Я беременна! А ты хочешь просто избавиться от меня!

Фёдор, не меняя выражения лица, блокировал номер. Жест был отработан, как жим лёжа. Он подошёл к зеркалу, критически оглядывая своё отражение. Мускулы играли под кожей, каждый рельеф был результатом тотального контроля.
— Боже, какая же жирная прослойка, — с искренним отвращением произнёс он, поглаживая пресс. — Деградация. Надо ещё пару подходов. «Тело — это не храм, а мастерская, которую надо постоянно ремонтировать, желательно — чужими руками», — вспомнилась ему чья-то цитата. Или он её только что придумал?

После финального подхода ладонь неожиданно зачесалась. Не просто зачесалась — она горела, будто под кожу втерли ментоловый пластырь. Он разглядел её при свете люминесцентных ламп. На коже чётко проступил странный, едва заметный рисунок, напоминающий стилизованный крест или схему микросхемы.
— Вот это я, видимо, перезанимался, — процедил он сквозь зубы, но в голосе впервые прозвучала трещинка.

Телефон на кресле вновь вспыхнул уведомлением. Неизвестный номер.
«Скоро ты станешь воплощением того, что тебе отвратительно.»

— Хорошая попытка, Машка. Поэтично, — фыркнул Фёдор, но смех получился сухим. Он швырнул телефон обратно на кожу сиденья своего «Мерседеса».

Достав из бардачка маленькую серебряную коробочку с «секретными материалами для повышения когнитивной эффективности», он резко вдохнул. Мир на секунду стал чётким и безразличным. Он завёл машину. Рёв двигателя заглушил тихий шум в ушах.

Ладонь пылала. Рисунок теперь казался объёмным, пульсирующим.
— И как, интересно, так получилось, что я стал таким? — спросил он у своего отражения в зеркале заднего вида, и в его сарказме вдруг послышалась незнакомая нота — не превосходства, а вопрошания. — «Человек есть то, что он преодолевает»… Что ж, похоже, я преодолел всё, кроме себя.

Голова закружилась с незнакомой, стремительной силой. В глазах поплыли зелёные и фиолетовые круги. Он сделал ещё один резкий, спазматический вдох, пытаясь вернуть контроль, но пальцы сами разжались.
«Мерседес», словно не управляемый никем, плавно и неумолимо съехал с ночной дороги, разрезая тонкий лёд и погружаясь в чёрную, ледяную воду. Последнее, что видел Фёдор, — это отражение своего идеального лица в тонущем зеркале, искажающееся в потоках пузырей. Ладонь горела, как клеймо.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Когда Фёдор очнулся, то увидел перед собой знакомое лицо, но в совершенно незнакомом антураже. Олег, его начальник (в кавычках, в квадратных скобках и с восклицательным знаком в душе), стоял в монашеском одеянии. В одной руке он держал потрёпанную Библию, другой — совершал крестное знамение над Фёдором.

— Олежа? — прохрипел программист, ощущая во рту привкус тины и дешёвого кофе. — Что это на тебе? Ты что, на корпоратив не успел переодеться? Или это новый дресс-код — «аскетичный Agile»?

— Ты о чём, брат? — спросил Олег с искренним беспокойством.

— Как о чём? На тебе ряса! Эта… как её… сутана либертарианства? Нелепый наряд.

В этот момент Фёдор огляделся и с ледяным ужасом обнаружил на себе такую же грубую ткань.
— Слава Господу, что ты жив! — воскликнул Олег. — Как ты прыгнул в ледяную воду, мы все перепугались. Идём, отогреемся в церкви.

— Какую ещё церковь? — Фёдор попытался отползти. — Убери от меня свои руки, прокажённый! «Не прикасайся ко Мне», если угодно! (Что за бред я несу? — мелькнуло в ошарашенном сознании.)

— У тебя шок, — мягко, но настойчиво сказал Олег. — Но Господь, видно, решил дать тебе второй шанс.
Он протянул ту самую Библию, которую Фёдор когда-то швырнул в урну. Чёрный переплёт, рваный надрез на корешке.

— Ты… прав, — неожиданно для себя выдохнул Фёдор, чувствуя, как чужая покорность обволакивает его волю. — Я что-то сам не свой.

— Идём, брат.

По пути к покосившейся церквушке Фёдор заметил, что клеймо на ладони перестало гореть. Возможно, что-то изменилось. А может, так всегда и было, и весь тот блеск и цинизм — лишь мираж?

У входа их встретила бледная, белобрысая девушка. Мария.
— Фёдор! Я так волновалась! Ты же убежал прямо во время вечерней службы! — её голос дрожал.

— Всем велено прощать, Мария, — произнёс он ровным, чужим голосом. — «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный». Моя слабость была в гордыне. Я был шокирован, что ты не знаешь Псалтырь наизусть. (Что происходит? Почему я изрыгаю эту чепуху? — панически вопила в нём остаточная частица нигилиста.)

— Прости меня, грешницу! — склонила голову Мария.

— Ты — мать моих детей, — сказал Фёдор, автоматически крестясь. — «Не судите, да не судимы будете». Аминь. А теперь давайте встанем вместе и помолимся за наше чадо. За этот новый, «зримый и незримый», год.

Одной рукой он обнял Марию, ощутив под грубой тканью её платья округлившийся живот. Другой — привлёк к себе Олега. В тихом сумраке церкви прихожане ставили свечи у лика Богородицы, шепча слова покаяния.

«Что происходит? Я не могу… Спасите! — последний раз отчаянно крикнуло в нём прежнее “я”. — Ведь “человек есть существо, которое должно быть преодолено”… — успела мелькнуть в мозгу вырванная из контекста строчка Шопенгауэра, прежде чем её поглотила тихая, всеобъемлющая молитва.

На следующий день Фёдор пешком отправился в универмаг (денег у верующих, как известно не водилось). Там, у того самого прилавка, он снова увидел того самого парня. Тот, как ни в чём не бывало, тянул руку к кошельку пожилой женщины.

Праведный гнев, острый и жгучий, вспыхнул в груди Фёдора. Он шагнул вперёд.
— Брат! Опять за своё? — его голос прозвучал громко и сурово.
Он выхватил из-за пояса Библию и, потрясая ею, начал читать: «Не укради!..»

Парень вздрогнул и обернулся. Его взгляд упал не на Фёдора, а на книгу в его руках. Что-то дрогнуло в его лице, пробудилось из глубин памяти.
— Откуда она у тебя? — выпалил он, голос сдавленный.

— О чём ты, чадо?
— Этот надрыв… на корешке. Ты её украл у меня! Я её… я её потерял тогда!
— Я не крал! Мне её… — начал Фёдор, но было поздно.

В глазах парня вспыхнула ярость животного, загнанного в угол. Мелькнуло лезвие. Острая, жгучая боль распорола Фёдору живот. «…ибо возмездие за грех — смерть», — абсурдно пронеслось в голове, прежде чем сознание поплыло.

Батюшка рухнул на грязный пол, захлёбываясь кровью. Продавец закричал, моля о помощи, в панике созывая «врачей», но в ушах у Фёдора уже стоял лишь нарастающий, окончательный звон. Последнее, что он увидел, — испуганное лицо вора, зажавшего в потной ладони его, Фёдорову, Библию с рваным шрамом на корешке.