Верю

«Семь путей — один Завет. Всё остальное — иллюзия движения.»

Из Первого Кодекса, гл. 1

— Ты готова убить ради порядка?
Шёпот Наставницы. Близко.

Удар в висок. Воздух сорвался с губ.
Нога подалась вперёд сама.

— Готова.

Внутри — треск.
Позвоночник отозвался тугой болью.

Декабрь. По приказу. Подпись. Печать.
Обязанность мёрзнуть. Ветер врезается в грудь острым краем, застревает в жилах.
Скрип сапог отдаётся в костях.

В квартире Синицыных царит порядок.
Ряды книг выстроены по Завету. Корешки держат линию. Ни один не выбивается.

Веки опустились.
На дне кружки — горько-кислый чай. Глоток. Поперхнулась.
Вкус врос в плоть и остался.

Сегодня — День Чистоты.

Зубцы расчёски полоснули по затылку. Боль вытеснила дрожь.
Отец когда-то принёс чистозвон — для ясности.
Вкус звенел под языком, жёг нёбо. Морщилась, но пила. Упрямо.
С верой, что рядом кто-то настоящий.

Рыжие волосы стянуты в узел.
Ни одной пряди на воле. Цвет Пагов горит в зеркале.
За него били. Слишком рыжая. Слишком видимая.

В отражении — панель.
Челюсти сжались. Хребет в изготовку. Зрачки неподвижные.

В кармане — жёлудь.
Шершавый. Живой.

— Носи. Это память. Защита.

Шарф лёг на шею удавкой. Шерсть кольнула подбородок.
Шаг от зеркала. Лампа мигнула — в последний раз.

Хлопок двери толкнул в спину.

Во дворе старик натянул воротник мальчишке.
Тот щурился от ветра. Прохожий насвистывал гимн.

Память дёрнулась.
Каток. Звон коньков, хохот. Мелодия знакома до ссадин на руках.

— Я лечууу!

Ступня сместилась.
Снежок скатился к подошве. Лёд в памяти отражает лозунги на стене.

«Семеро дали жизнь». «Каждый — на своём месте». «Отклонение — слабость».

Позвоночник натянулся струной.
Бросок. Комок рассыпался в полёте, не долетев до цели.

Каток погас.
Тишина ударила по ушам.

Транспортёр подъехал тихо.
Мороз вцепился в локоть сквозь швы.

Голос из динамика — плоский, рутинный:
— …на Северном рубеже продолжается очистка предгорий. Нарушителей устраняют на месте.

Села в угол.
Позвонки вжались в стенку.

За стеклом — мёртвый город. Свой.

Голограмма вспыхнула на перекрёстке.
— Мы не ищем виноватых.
— Мы ищем сомневающихся.
— И находим.

Мышцы вокруг глаз дрогнули.
Голограмма погасла.

Прожектор дрона полоснул по груди.
Под ложечкой сжалось. Прицел.

Транспортёр встал.
Над площадью — крики.

— Вместе мы едины.
— Вместе мы сильны.

Толпа густела.
Носки сапог давили на пальцы, головы выстроились в линию.

Ты — здесь.
Ты — часть.

Зевок вырвался — рваный сон.

Рукав перетянуло мёртвой хваткой.

— Мирослава!

Жар ударил в щёку.
Пальцы матери держат жёстко.

Впереди — рыжая клякса.
Пятно по центру.

Мужчина — потрёпанный, средних лет.
Смотрит прямо. В неё.

Ворот впился в ключицы.
Воздух пропал.

Команда.
Взмах казённой перчатки.
Скрежет механизмов.

Ступни ушли из опоры.

Мир сузился до петли на его горле.

Под веками вспыхнуло.
Утро. Жёлуди. Улыбка отца.

— Не бойся быть странной.
Страх — худшая форма подчинения.

Тогда смысл скользнул мимо.
Теперь — вошёл под рёбра.

Мать застыла рядом.
Прямая. Правильная.
Истинная гражданка Славии со стенгазеты.

Под подушкой — письма брата.
Вечерами — шорох бумаги. Бубнёж. Нежный голос.
Не для неё.

Она — не Яр.
И не станет.

Сзади — отец.
Капитан Синицын. Опора. Точка, не дающая рухнуть.

Дверца хлопнула.
Транспортёр взял ход.
Вибрация пробежала вдоль позвоночника.

Напротив — стук пальцев по колену.
Ритм, понятный только матери.

— Очередной День Чистоты.
А грязи меньше не становится.

— Это необходимо.
И полезно.

Короткий взгляд сбоку.
Усталость. Привкус разочарования.

Дорога тянулась.
Давила на сетчатку.
Остатки снега хрустели под подошвами.

— Я подала прошение на индивидуальную аттестацию.
По примеру Яра.

На здании напротив мелькнула надпись.
Шаг в сторону — и тебя нет.

Едва заметный кивок матери.

— Зачем?

— Хочу служить.

— Ярослав в твоём возрасте знал, чего хочет.

Под ложечкой ёкнуло.
Лопатка качнулась.

— Ещё к Игле надо успеть.

Нагретый поток обжёг ресницы.

— Не понимаю, зачем ты с ней возишься.
Умная. Но языкатая.

— Она служит Славии.
Этого мало?

Женщина хмыкнула.
Вернулась к пуговице на пальто.
Скулы едва шевельнулись.

— Пока служит.

Два слова.
Один гвоздь.

Ответ осел пеплом во рту.

Череп стянуло.
Изображение пошло рябью.

Запах хлеба поднялся на языке.
Плита шумела. Тепло вросло в стены.
Жар полоснул запястье.

Пять.

Слёзы хлынули раньше крика.

— Не ной.
Сама виновата.
После — ни звука.

Осанка выпрямилась рядом с матерью.
Рефлекс, вбитый с детства.

Место слабости заняло упрямство.

В горле ещё держался вкус горечника.
Кружка осталась в раковине.
Кисть зависла над плитой.
Фантомный жар впитался в кости.

Шаг за порог.

В лёгкие ударил густой запах супа и дыма.
Желудок дёрнулся — тело вспомнило раньше головы.

Остановилась.
Старый квартал пах уютом.

Варежка легла на косяк.
Дерево потрескавшееся, с выбоинами.
Пульс бился в костяшках.

— Игла?

Подъезд сжал горло петлёй.
Капля скатилась за ухо.

Секунда растянулась.
Звенящая.

Под икрами заныло.

Голос из глубины памяти:
«Если я замолчу — меня уже нет».

Тогда смеялись.
Теперь — нет.

Давление тянуло к земле.
Под лопатками скребло.

Шаги перешли на бег.

Навстречу — гул мотора.
Подъехал отец.

Сиденье застонало, принимая вес.
Ремень вжал ткань, перекрыл дыхание.
Свет ломался в стекле, бил в скулу.

Дома сползали за спину — серые, с заколоченными окнами.
Голые ветви свисали над проволокой.

В ключицах покалывало.
Тянуло обратно к той двери.
Клейко. Чуждо. С предчувствием.

Транспортёр остановился.
Металл просипел.

Мороз жалил щёки.
В нос ударил знакомый запах — порох, табак, оружейное масло.

Плац тянулся впереди.
Тела падали.
Сугробы глотали их.

— Помнишь Добрева?

— Да.

— Был лучшим.
Видел наперёд.
Пожалел пленного. Думал — не опасен.
Отпустил.

Корка хрустела под ногами.
Ногти впились в нити варежки.

— Через три недели тот вернулся.
С боевиками.
Вырезали половину гарнизона.

— Он погиб?

— И его семья.

Отец поправил перчатку.
Смахнул снег.

— Это не жестокость, Мирослава.
Здесь не убивают из злости.
Здесь убивают, чтобы остаться.

Шаг не вышел.
Пятки вросли в обледеневший бетон.

— А если бы не отпустил?

Он уже шёл вперёд.
Потом обернулся.

— Тогда бы жил.

Каблук ушёл в сторону.
Чиркнул по плитке.
Оставил тёмную полосу.

Носок повторил движение.
След не исчез.

Обратно не говорили.

Транспортёр стих во дворе.

Кухня.
Урчание холодильника.
Дым под потолком.

Лампа висела низко.
Свет цеплялся к доске.

Отец шаркал тапками.
Ладонь скользила по фигурам, нащупывала трещинки.
Фланелевая рубашка шуршала при наклоне.

Стук дерева о дерево.
Короткий. Домашний.

Она напротив.

Нога отбивала ритм по ножке стула.
Кулак упёрся в щёку.

Из спальни — голос матери.
Обрывистый:

— Не тому учишь.

Он почесал переносицу.
Уголок губ дёрнулся — привычно.

Клетки поблёскивали.
Фигуры облупились.

За дверью тараторил диктор:

— …отказ от долга — первое зерно измены…

Пальцы скользнули к королю.
Зацепились за скол.

Ход.

— Система держится на пешках.

Тихо.

Фигура в руках провернулась дважды.

— Мат.

Рот приоткрылся.
Мышцы вытянулись.

Конь, ещё тёплый от его касания,
застыл перед ней.

— Ты спешишь.

— Я ждала другого…

Губы поджались.
Прядь качнулась от сквозняка, чиркнула нос.

— Смотри с двух сторон.

— В следующий раз я выиграю.

Он кивнул низко, чуть в сторону.
Черты исказила насмешка.

— Посмотрим.

Щелчок крышки.
Фигуры с мягким шорохом осели в коробке.

Спокойствие легло на стол.
Родное. Плотное.

Отец откинулся на спинку стула.
Дерево жалобно откликнулось.

За окном тянулся вой сирен.
На стене тикали часы — размеренно. Чётко.

— Знаешь, что страшнее всего?

Голос тихий. Цепкий.

— Что?

— Самоотречение.

Пространство между ними сжалось.
Пылинки повисли в воздухе.

— Ты учишь меня быть сильной?

Он усмехнулся.
Ноготь прошёл по переносице.

— Быть собой.
Труднее.

Брови сошлись.
Лоб прорезала складка.

Конь грел ладонь — шершавое основание, гладкая спина.
Хватка невольно крепчала.

Скрежет ножек по кафелю.
Отец поднялся.

— Не теряй себя.

Дверь закрылась.

Тишина врезалась в кухню.

Искра затаилась.