Вещемь: Кровь Каменных Богов

Вещемь: Кровь Каменных Богов

Глава 1. Вещий Коготь

Воздух в чаще был густым, как смола, и холодным, как кость мертвеца. Он обжигал легкие, и с каждым вдохом Всеслав чувствовал, как тысяча невидимых игл впивается в его гортань. Это был не просто предрассветный холод конца осени — это было дыхание самой Пущи, древнего и недоброго леса, что раскинулся на границах так называемой «цивилизованной» Руси. Леса, где не ступала нога дровосека, где тропы за ночь зарастали колючим репьем, а с болот доносилось пение, от которого стыла кровь в жилах.

Он стоял, прислонившись спиной к шершавому стволу столетней сосны, и слушал. Не ушами — ушами здесь можно было услышать лишь шелест опавшей хвои да отдаленный крик филина. Он слушал кожей, позвонками, тем местом под ребрами, где, как ему казалось, жила вечно ноющая пустота. Сквозь него проходили незримые нити мира, и сейчас они натягивались, вибрируя тревожным, чужим гулом.

Они близко.

Мысль была чужая, пришедшая извне, как камень, брошенный в стоячую воду его сознания. Он не видел образов — лишь смутные тени, скользящие между деревьев, да вкус меди и старой крови на языке. Вещуны его рода читали будущее в полете птиц и шепоте звезд. Всеслав же был искажением их дара. Его дар был уродлив, как зажившая рана на лице. Он чувствовал грядущую смерть. Чужую. Иногда — свою. Он был громоотводом для чужих агоний.

Отряд спал, устроив лагерь на небольшой поляне. Пятнадцать человек — обветренные, закаленные в стычках бойцы, нанятые купеческим союзом Новгорода для охраны каравана, что неделю назад утонул в зыбучих песках речного разлива. Осталась лишь эта горстка, отступающая к последнему форпосту и мечтающая о теплой печи и хмельном меде. Они спали сном праведников, не ведая, что их праведность закончится с рассветом.

Всеслав отошел от дерева. Его движения были бесшумными, плавными, как у волка, выходящего на охоту. Он не был крупным мужчиной, скорее жилистым, но в этой жилистости сквозила пружинистая, готовая высвободиться сила. На нем был потертый, некогда добротный кафтан, поверх — кольчуга, снятая с мертвого варяга, на боку — длинный, немного изогнутый клинок, тот, что здесь, на севере, звали «саблей». Но главным его оружием была тишина.

Он подошел к Вадиму, своему заместителю, старому вояке с шрамом через оба века, который храпел, укутавшись в волчью шкуру. Всеслав не стал его трясти. Он просто присел на корточки и коснулся холодным металлом перстня на его груди.

Вадим проснулся мгновенно, без звука, и его единственный глаз тут же встретился со взглядом Всеслава. Взглядов было достаточно. Старый воин кивнул, его рука уже лезла за секирой, висевшей на суку рядом.

Подъем был отработанным, безмолвным кошмаром. Мужчины, еще минуту назад бывшие глыбами в темноте, теперь превратились в тени, занимающие позиции за деревьями, их дыхание стало ровным и неглубоким. Никто не спрашивал, откуда опасность. Они доверяли Вещему. Ненавидели его за эти внезапные побудки, за этот взгляд, видящий сквозь тебя, но доверяли. Потому что он еще ни разу не ошибся.

И тогда из чащи донесся звук. Не крик, не лязг оружия. Это был скрежет. Медленный, тягучий, будто по камню точили огромную косу. И вместе с ним поплыл запах — сладковатый, гнилостный, как разлагающееся мясо, смешанное с дымом тлеющей кости.

Всеслав почувствовал, как та самая пустота под ребрами сжалась в тугой, болезненный комок. Это было не просто племя дикарей. Это было что-то другое.

Из мрака между вековыми елями выползла первая фигура. Она шла не шагом, а качающейся, неуверенной походкой, будто не помнила, как управлять своими конечностями. Это был человек, вернее, его подобие. Кожа землисто-серого цвета, обтянутая костяк, в многочисленных язвах, из которых сочилась черная жижа. Глаза — молочно-белые, без зрачков. А изо рта, широко раскрытого в беззвучном стоне, торчали заостренные, похожие на каменные обломки зубы.

— Мертвец ходячий... — кто-то сдавленно выдохнул за спиной Всеслава.

Но это был не просто мертвец. За ним появился второй, третий, десятый. Они не были однородной массой. Некоторые были почти целы, лишь с признаками разложения, другие — изувечены до неузнаваемости, с торчащими костями, с неестественно вывернутыми суставами. И все они издавали тот самый тихий скрежет. Всеслав понял — он исходил от их костей, трущихся друг о друга при движении.

И тогда он его увидел. Того, кто вел эту немую процессию. Он стоял позади, в тени, высокий и сгорбленный. На нем были лохмотья из грубой кожи и перьев, а лицо скрывала деревянная маска, изображающая птичий череп с длинным, кривым клювом. В руках он держал посох, увенчанный человеческим черепом, из глазниц которого струился бледный, фосфоресцирующий свет. От него и исходил тот самый чужой гул, что будил в Всеславе тошнотворную дрожь.

Шаман. Сквернопоклонник.

Мысль пронзила его, острая и ясная.

Он не успел ничего сказать. Первый из ходячих мертвецов, поравнявшись с засадой, внезапно рывком повернул свою голову в их сторону. Его бельма уставились прямо на Всеслава. И он издал звук — не крик, а низкий, клокочущий вой.

И ад вырвался на свободу.

Мертвецы, еще секунду назад медлительные и неуклюжие, ринулись вперед с яростью и быстротой голодных волков. Их движения были резкими, рваными, лишенными всякой логики живого существа.

— Щиты! Копья! — проревел Вадим, и его хриплый голос был заглушен первым лязгом стали о кость.

Всеслав не кричал. Он впустил в себя хаос. Шум боя, предсмертные хрипы, скрежет, вой — все это стало фоном, белым шумом, на котором проступали лишь четкие сигналы опасности. Он видел, как копье одного из его людей вонзилось в грудь мертвеца, но тот, не обращая внимания, продолжил движение, насаживая себя на древко, и вцепился когтистыми пальцами в лицо бойца.

Всеслав шагнул вперед. Его сабля описала в воздухе короткую дугу. Удар был точен и экономичен. Лезвие с хрустом перерубило тонкую кость шеи. Голова мертвеца отлетела, тело рухнуло, забившись в последних судорогах. Но из шеи не хлынула кровь — лишь черная, тягучая масса.

Он не смотрел на результат. Он уже перемещался, уворачиваясь от когтистой лапы другого создания. Его клинок снова блеснул, отсекая руку по локоть. Существо не издало ни звука, лишь развернулось и попыталось вцепиться в него зубами.

Бой превратился в кошмарную свалку. Люди сражались отчаянно, но их враги не знали страха, не чувствовали боли. Рана, которая остановила бы живого бойца, для них была лишь досадной помехой. Они гибли только от полного уничтожения головы или перерезания сухожилий.

Всеслав работал своим клинком, как жнец косой — рубя, отсекая, уворачиваясь. Он был островком безмолвной, смертоносной эффективности в океане хаоса. Но он чувствовал — они проигрывают. Их было слишком мало. А из чащи все выходили и выходили новые серые фигуры.

И тогда его взгляд снова нашел Шамана. Тот стоял на месте, не двигаясь, его маска-череп была обращена в сторону боя. Всеслав почувствовал, как от того исходит волна энергии, питающая мертвецов, скрепляющая их разлагающуюся плоть.

Цель.

Он рванулся вперед, не по прямой, а зигзагами, используя деревья как укрытие. Клинок расчищал ему путь, отсекая конечности, впиваясь в гнилую плоть. Он чувствовал, как по его лицу брызгает что-то холодное и липкое, слышал, как за спиной падает с рассеченным черепом один из его людей.

До Шамана оставалось два десятка шагов. Тот, наконец, пошевелился. Его голова в маске повернулась, и бледный свет из глазниц черепа упал на Всеслава. Воздух перед ним сгустился, стал вязким, как кисель.

Всеслав почувствовал невыносимое давление на все тело, будто он пытался бежать по дну смоляного котла. Его мышцы горели, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Он видел, как Шаман медленно поднимает свой посох, нацеливая на него, как копье.

И тогда в нем что-то сорвалось с цепи.

Тот самый дар, который он всю жизнь пытался загнать в самые темные уголки своего существа, вырвался наружу. Это не было решением. Это был инстинкт. Рефлекс утопающего.

Он перестал бороться с давлением. Вместо этого он прислушался. Не к гулу Шамана, а к чему-то более глубокому, древнему и безразличному. К тому, что спало под слоем почвы, под корнями деревьев, под костями всех живших и умерших. К снам Каменных Богов.

И он услышал.

Это был не звук. Это была вибрация, наполняющая его до краев, холодная и тяжелая, как расплавленное железо, залитое в его жилы. В глазах потемнело, и он увидел на мгновение образ — огромную, уходящую в небеса стену из черного базальта, пронизанную жилами серебра, и тишину, звенящую, как натянутая тетива.

Он не кричал заклинаний. Он просто выдохнул. Выдохнул ту древнюю, каменную тяжесть, что наполнила его.

Воздух перед ним схлопнулся.

Раздался оглушительный хлопок, и волна невидимой силы ударила от Всеслава во все стороны. Давление, сковывавшее его, исчезло. Мертвецы в радиусе десяти шагов были отшвырнуты назад, как щепки, их кости хрустели, как сухие ветки. Ствол ближайшей сосны треснул с громким звуком, будто по нему ударили молотом Тора.

Шаман отшатнулся. Его посох дрогнул, свет в черепе померк. Из-под маски вырвался шипящий, нечеловеческий звук, полный ярости и... изумления.

Всеслав стоял, опираясь на саблю, его грудь вздымалась, из носа и ушей текла алая кровь, растекаясь по подбородку и шее. Мир плыл перед глазами, в ушах стоял оглушительный звон. Он чувствовал себя выпотрошенным, опустошенным до дна.

Внезапно вой мертвецов стих. Они замерли на мгновение, их движения стали снова замедленными, неуверенными. Шаман, все еще шипя, отступил на шаг назад, затем еще на один. Его фигура начала таять в предрассветных сумерках, растворяться в тени.

Через несколько секунд он исчез. А вместе с ним, словно марионетки с обрезанными нитями, один за другим начали падать и мертвецы. Их тела теряли остатки неестественной жизни и превращались в просто разлагающуюся плоть и кости.

Наступила тишина. Горькая, пахнущая кровью и смертью.

Всеслав медленно выпрямился, с трудом удерживаясь на ногах. Он обернулся. Из пятнадцати человек стояло только семеро, включая Вадима. Все были в крови, изранены, с дикими глазами. Они смотрели на него. Не с благодарностью. С ужасом. Со страхом, граничащим с отвращением.

Он вытер тыльной стороной ладони кровь с лица, оставив на щеке грязный мазок. Его голос, когда он заговорил, был хриплым и чужим.

— Собирайте раненых. Своих... и чужих. Всех сожжем. Здесь нельзя оставаться.

Никто не спорил. Они молча принялись за работу, стараясь не смотреть в его сторону.

Рассвет только начинал окрашивать восток в багровые тона, когда к поляне, ломая кусты, вылетел всадник на замыленной лошади. Он был в стеганой куртке со знаком Ярополка Грозовержца — стилизованной молнией, пронзающей гору.

— Всеслав Вещемь? — закричал он, еще не слезая с седла, его глаза бегали по полю боя, усеянному обезображенными телами.

Всеслав молча кивнул, предчувствуя недоброе.

— Приказ от Князя Ярополка! Немедленно вернуться в Град-на-Семихолмье! — гонец выдохнул, судорожно глотая воздух. — Путь открыт. Иди, Вещий. Князь ждет. Твой город в опасности.

Всеслав ничего не ответил. Он лишь посмотрел на зарево, медленно разгоравшееся над лесом, туда, где лежал его дом. Туда, куда его всегда, в конце концов, затягивало обратно. Как воронку.

И в глубине его существа, в той самой пустоте, что теперь ныла еще сильнее, что-то шевельнулось в ответ на эти слова. Не предчувствие. Не дар. Это было простое, горькое знание.

Кошмар только начинается.

Дым от погребального костра стлался по земле низкой, едкой пеленой, смешиваясь с туманом, поднимающимся с болот. Он не уходил в небо, а словно прижимался к земле, нехотя отпуская души павших. Воздух был пропитан запахом горелого мяса и волос — сладковатым, тошнотворным, навсегда врезающимся в память. Жгли всех — и своих, и чужих. Таков был закон Пущи: оставленное тело может стать орудием в руках следующего сквернопоклонника.

Всеслав стоял поодаль, опираясь на свой клинок, воткнутый в землю. Рукоять была холодной и шершавой под его пальцами, единственной точкой опоры в этом плывущем мире. Отзвук той каменной силы, что он призвал, все еще гудел в его костях, похожий на отдаленный обвал. В висках стучало, и каждая пульсация отзывалась тупой болью в глубине черепа. Это была цена. Всегда цена.

Он наблюдал, как его люди — те, что выжили, — молча и с каменными лицами подбрасывают в огонь хворост. Они не смотрели друг на друга. Не смотрели на него. Их движения были механическими, отточенными годами войны и потерь. Они были профессионалами, а профессионалы не роняют слез по павшим. Они просто добавляют их имена в длинный, невидимый список, который носят в душе, и он становится все тяжелее с каждым годом.

Вадим подошел к нему, прихрамывая. Старый воин держал в руке окровавленный платок, которым пытался стянуть глубокую царапину на щеке, оставленную когтем мертвеца.

— Коня гонцу дали. Ускакал, — хрипло произнес Вадим, его единственный глаз прищуренно следил за языками пламени. — Двое наших не доживут до полудня. Еще трое смогут идти, но медленно.

Всеслав кивнул, не отрывая взгляда от костра. — Бросим их здесь.

Вадим не стал спорить. Это тоже был закон. Выживание. — Что это было, Всеслав? — спросил он наконец, и в его голосе не было страха, лишь усталое любопытство выгоревшего человека. — Эти... твари. И... то, что ты сделал.

— Скверна, — коротко бросил Всеслав. — Кто-то будит то, что должно спать. Служит тому, чьим именем лучше не называть. — Он повернул голову, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, встретился со взглядом Вадима. — А то, что сделал я... не спрашивай, старик. Тебе не понравятся ответы.

Вадим хмыкнул, выплевывая на землю сгусток крови. — Мне уже ничего не нравится. С тех пор как мой глаз выклевала ворона под Полоцком. — Он помолчал. — Они тебя боятся. Сильнее прежнего.

— И правильно делают, — тихо сказал Всеслав.

Он отцепиил от пояса небольшую, потертую кожаную флягу, выдернул пробку зубами и сделал глубокий глоток. Дешевая, крепкая брага обожгла горло, но не смогла прогнать холод, сидевший глубоко внутри. Тот холод, что приходил каждый раз после использования дара. Хлад снающих Богов.

Мысль о возвращении в Град-на-Семихолмье вызывала у него тошноту, похлеще браги. Это был не дом. Дом — это место, где можно укрыться. Град же был для него гигантской клеткой, полной призраков прошлого и теней будущего. Город на семи холмах, опоясанный мощными стенами, у подножия которых копошились тысячи жизней, а на вершине царствовал князь, чьи амбиции были столь же велики, сколь и опасны. Ярополк Грозовержец. Муж его сестры. Убийца его отца. Покровитель его рода.

Ирония судьбы была столь же горька, как и дым погребального костра.

Он вспомнил последнюю их встречу, год назад. Мрачный пир в каменных палатах княжеского терема. Ярополк, могучий, с проседью в черной как смоль бороде, сжимающий золотой рог, его глаза — два обсидиановых осколка — буравили Всеслава.

«Ты последняя кровь Вещемей, мальчик, — голос князя был глухим, как подземный гул. — Твой долг — служить земле, что взрастила твой род. А я — голос этой земли. Не забывай, кому ты обязан».

Всеслав тогда ничего не ответил. Он просто встал и вышел из палат, а наутро ушел на дальний рубеж, взяв самый опасный контракт. Бегство. Вечное бегство от самого себя.

И вот круг замкнулся. Его призывали обратно. «Город в опасности». Какая ирония. Самый большой враг города, вероятно, сидел на его троне.

Он вздрогнул, когда его плеча коснулась рука. Это был молодой боец по имени Стемид, парень с простым, открытым лицом, теперь искаженным болью и страхом.

— Воевода... мы... мы нашли кое-кого, — зашептал Стемид, его глаза были круглыми. — В чаще. Он... он не такой, как другие.

Всеслав пошел за ним, Вадим — позади. В нескольких десятках шагов от поляны, в густых зарослях папоротника, лежало тело. Один из тех, кого они считали мертвецом. Но он был... целым. На его коже не было следов разложения, лишь мертвенная бледность. Одежда — простой холщовый кафтан и портки, какие носят крестьяне с северных окраин. И он дышал. Слабо, прерывисто, но дышал.

— Он жив? — удивился Вадим. — Как черт возьми...

Всеслав присел на корточки, внимательно изучая лицо мужчины. Лет тридцати, волосы темные, в лице что-то простое, крестьянское. Никаких ран, кроме ссадины на виске.

— Не тронь его! — раздался резкий, женский голос с акцентом.

Всеслав медленно поднял голову.

На опушке, словно материализовавшись из самого тумана, стояла женщина. Она была высока и строена, одета в меха и кожу, отделанные тонкой серебряной насечкой. Ее платье не было славянским — длинное, строгое, с геометрическими узорами, напоминающими морозные узоры на стекле. Светлые, почти белые волосы были заплетены в сложную косу, обвивавшую голову как венец. В руках она держала длинный, изогнутый лук, стрела была на тетиве, но опущена вниз. Лицо ее было поразительно красивым и холодным, как зимнее утро. Глаза цвета сизой стали смотрели на Всеслава с безразличной оценкой.

— Он заражен, но еще не обращен, — сказала женщина, ее слова резали воздух с четкостью отточенного клинка. — Скверна в нем борется с жизнью. Ваше пламя не очистит его, а лишь высвободит тьму.

Всеслав медленно поднялся во весь рост, его рука невольно сжала рукоять сабли.

— А ты кто, снежная королева, чтобы учить нас, что делать с нашей скверной? — проворчал Вадим, его рука потянулась к топору.

Женщина проигнорировала его, ее взгляд был прикован к Всеславу.

— Я Марена, дочь Тойво, старейшины народа чудь, что живет у Каменного Пояса, — отрекомендовалась она. Ее голос был лишен эмоций, как гладь лесного озера. — Я искала этого человека. Он был частью моего отряда. Мы шли с предупреждением к вашему князю, когда на нас напали. — Она кивнула в сторону поляны. — Они появились из ниоткуда.

— Какое предупреждение? — спросил Всеслав. Его собственный голос прозвучал устало.

Марена сделала несколько шагов вперед, ее движения были плавными и грациозными, как у дикой кошки. Она остановилась в паре шагов от него, и он почувствовал исходящий от нее холод, не просто физический, а более глубокий, древний.

— Предупреждение о конце, который вы сами готовите, Вещемь, — ее глаза сузились. — Ваш князь роет слишком глубоко. Он будит того, кто должен вечно спать. И когда Каменный Бог откроет глаза, мира, который вы знаете, не станет.

Воздух, и без того насыщенный гарью и смертью, казалось, застыл после слов Марены. Даже шелест листьев умолк, прислушиваясь. «Каменный Бог». Слова, которые в устах другого показались бы суеверным бредом, здесь, на пороге Пущи, звучали как приговор. И то, как она их произнесла — с холодной, неоспоримой уверенностью геометра, — заставляло верить.

Всеслав почувствовал, как по спине пробежал ледяной мурашек. Не от страха. От узнавания. Та самая вибрация, что он почувствовал в себе перед тем, как сокрушить шамана, та тяжесть расплавленного металла в жилах — это и был отзвук того самого сна. Сна Бога.

Вадим первым нарушил тишину, его хриплый смех прозвучал резко и неуместно.
— Каменный Бог? — он скептически фыркнул, но в его единственном глазе мелькнула тревога. — Бабушкины сказки, княжна. Наш князь — человек дела. Он роет руду. Железо. Чтобы ковать мечи против таких уродов, — он мотнул головой в сторону дымящегося костра. — А не богов каких-то ищет.

Марена не удостоила его взглядом. Её внимание было всецело поглощено Всеславом. Она видела, как изменилось его лицо, как напряглись мышцы вокруг рта, как взгляд, всего мгновение назад уставший и отрешенный, стал острым, цепким.
— Ты знаешь, о чем я говорю, Вещемь, — сказала она тише, так, что слова были слышны только ему. — Ты чувствуешь это. В своей крови. В своих кошмарах. Твой род всегда был мостом между их сном и нашей явью.

Всеслав молчал. Слишком много мыслей, слишком много обрывков воспоминаний и пророчеств рванулось в его сознание. Лицо отца, бледное и исхудавшее перед смертью, его шепот: «Они снятся, сынок. И их сны тяжелы, как камень. Мы, Вещемьи, слышим эти сны. Это и дар, и проклятие». И собственные ночные кошмары, в которых он был не человеком, а горой, и с его склонов стекали реки расплавленного серебра, а небо было черным и беззвездным.

— Что именно делает Ярополк? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло.

— Он не просто добывает руду, — ответила Марена. — Он нашел Жилую Жилу. Сердцевину окаменелой крови того, кого мой народ зовет Укко-Камень, а ваши летописцы — Стрибог Старый. Его люди бурят шахты в самых священных урочищах, тех, что являются точками соприкосновения мира живых и мира спящих. Они качают эту кровь, эту жидкую смерть, и куют из нее оружие и доспехи для своей дружины. Но кровь Бога не хочет служить смертным. Она ищет возврата. Она кричит во сне. И ее крик... — она кивнула в сторону чащи, — ...привлекает таких, как тот, что командовал этими падальщиками. И не только их. Более страшные твари просыпаются в глубинах.

— Зачем? — спросил Всеслав. — Зачем ему это? У него есть армия, богатство, власть.

— Власть? — в голосе Марены впервые прозвучала презрительная нотка. — Что такое власть над людьми для того, кто возжелал власти над самим мирозданием? Ярополк не просто князь. Он одержим видением. Ему является пророк, жрец в черных одеждах, который шепчет ему о новой эре, эре, где Русь будет простираться от моря до моря, а он станет ее бессмертным повелителем, богом-царем, правящим с пробужденными Богами-горами как со своими тронами.

Черный Жрец. Мысль пронзила Всеслава как нож. Он слышал шепоты о таком человеке, появляющемся при дворе в последние годы. Советнике, к чьим словам князь прислушивается больше, чем к словам своих воевод и волхвов.

— А ты? — Всеслав скрестил руки на груди. — Что твоему народу до наших амбиций? Сидите себе в своих лесах у Каменного Пояса, сторожите свои тайны. Почему пришли?

Холодные глаза Марены вспыхнули.
— Потому что когда Укко-Камень проснется, первое, что он сделает, — это повернется в своей каменной колыбели. И нашего мира не станет. Наши селения, наши святилища, наши леса — все будет стерто в порошок. Мы — первые, кто умрет. А вы... вы умрете следом, когда его гнев прокатится по вашим равнинам, сметая города и превращая реки в потоки грязи. Мы не пытаемся спасти вас, Вещемь. Мы пытаемся спасти себя. И, возможно, весь этот мир.

Она сделала шаг к лежащему мужчине.
— Этот человек, Арми, был одним из наших проводников. Он был ранен не когтем, а самой скверной, что исходит от этих тварей. Это не болезнь, которую можно излечить травами. Это порча, которая медленно вытесняет душу и превращает тело в сосуд для тьмы. Но пока он жив, его можно спасти. Ритуалом очищения, который знают лишь наши старейшины.

— И что ты предлагаешь? — спросил Всеслав, уже догадываясь ответ.

— Я предлагаю тебе выбор, — сказала Марена, и ее взгляд стал пронзительным, как ледяная сосулька. — Ты возвращаешься в свой город. Я иду с тобой. Мы доставляем Арми к моим людям, которые ждут на границе Пущи. А потом... потом ты используешь свое влияние, свой дар, чтобы донести правду до вашего князя. Или остановить его, если он не желает слушать.

— Ты возлагаешь большие надежды на мое «влияние», — горько усмехнулся Всеслав. — Князь видит во мне инструмент. Не советника.

— Тогда ты станешь тем инструментом, который сломается в его руках и поранит его, — безжалостно парировала Марена. — Или ты думаешь, что сможешь снова убежать? Скрыться на окраинах и ждать, пока мир вокруг тебя рухнет? Твой долг...

— Не говори мне о долге! — голос Всеслава прорвался внезапно, с редкой для него яростью. Он шагнул к ней, и теперь они стояли нос к носу. Он был выше, но ее холодная уверенность делала ее равной. — Я всю жизнь расплачиваюсь за долг своего рода. Я сыт по горло пророчествами и судьбами! Я видел, к чему приводит служение «высшим силам»! К безумию и смерти!

— А я вижу, к чему приводит бегство от них! — бросила ему в лицо Марена. — К груде тел на поляне и к князю, который роет могилу для всего живого! Ты можешь ненавидеть свой дар, Всеслав Вещемь, но он — часть тебя. И сейчас от того, воспользуешься ли ты им, зависит больше, чем твое душевное спокойствие.

Они стояли, словно два духа стихий, олицетворяющие огонь ярости и лед решимости. Воздух трещал от напряжения. Солдаты замерли, наблюдая за ними, чувствуя, что решается что-то гораздо большее, чем судьба одного раненого.

Наконец, Всеслав отступил. Ярость схлынула так же быстро, как и накатила, оставив после себя привычную, гнетущую усталость. Он провел рукой по лицу, смазывая засохшую кровь на щеке.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Ты идешь с нами. Но не как посол и не как союзник. Как пленница.

Удивление мелькнуло в стальных глазах Марены.
— Что?

— Ты думаешь, я просто приведу тебя в город и представлю князю как пророчицу из чуди, которая вещает о конце света? — Всеслав усмехнулся, и в его улыбке не было ничего веселого. — Ярополк либо прикажет тебя казнить на месте, либо бросит в темницу, чтобы выведать твои секреты. Нет. Мы войдем в город так. Ты — моя пленница, взятая в стычке с теми же силами, что напали на нас. Твои спутники погибли, ты одна. Я везу тебя для допроса. Это даст тебе время. И прикрытие.

Он повернулся к Вадиму.
— Свяжи ей руки. Не сильно. Но чтобы было похоже.

Вадим, смотревший на всю эту сцену с мрачным одобрением, кивнул и достал из-за пояса кожаный ремень.

Марена сжала губы. Она понимала логику. Но унижение от того, что ее, княжну и хранительницу, будут вести как добычу, жгло ее изнутри.
— Это унизительно, — сквозь зубы произнесла она.

— Это выживание, — холодно парировал Всеслав. — Выбирай. Или твое горло важнее, чем твоя миссия?

Она на секунду замерла, затем, с трудом сглатывая гордость, резко кивнула. — Делай, что должен.

Вадим ловко обмотал ремнем ее запястья, оставив петлю достаточно свободной, чтобы не причинять боли, но выглядело все убедительно.

— А его? — Вадим указал на Арми.

— Несем на носилках, — приказал Всеслав. — Если умрет в пути, сожжем. Если выживет... посмотрим.

Пока воины мастерили импровизированные носилки из плащей и копий, Всеслав отошел к краю поляны. Рассвет окончательно вступил в свои права, пробиваясь косыми лучами сквозь чащу. Но свет этот не приносил утешения. Он лишь ярче освещал следы бойни — вытоптанную землю, черные пятна крови, пепел костра.

Марена стояла рядом, ее связанные руки были притянуты к поясу Вадима, как у пленницы. Но осанка у нее была царственной.

— Ты сделал правильный выбор, Вещемь, — тихо сказала она.

— Я не делал выбора, — так же тихо ответил он, глядя в сторону, откуда им предстояло идти. — Меня просто поставили перед фактом. Как всегда.

Он повернулся к отряду. Семь изможденных, израненных воинов, пленная княжна из таинственного народа и умирающий проводник, несущий в себе семя скверны. И долгий путь назад, в логово льва, который, возможно, сошел с ума.

— Выстроились! — скомандовал он, и голос его снова стал жестким и безразличным, каким и должен быть голос командира. — Двигаемся. До заката надо миновать Черные Болота. Кто отстанет — тому же костер, что и тем уродам. Понятно?

Усталые, но дисциплинированные воины закивали. Они подхватили носилки с Арми, Вадим дернул за ремень, и Марена, отбросив последние сомнения, сделала первый шаг.

Всеслав пошел во главе этого жалкого шествия. Спина его была прямой, но внутри все было перевернуто. Слова Марены падали на благодатную почву его собственных страхов. «Каменный Бог». «Живая кровь». «Пробуждение».

Он снова почувствовал ту самую пустоту под ребрами. Она больше не ныла. Она зияла. И из этой бездны доносился глухой, мерный стук, похожий на биение огромного каменного сердца.

Путь к Черным Болотам был немым свидетельством древности и безразличия этих земель. Дороги, в привычном понимании, здесь не существовало. Были тропы, протоптанные лосями да волками, да узкие стежки, известные лишь лесным духам да таким отчаянным головам, как Вадим. Воздух густел с каждым шагом, наполняясь запахом влажного мха, гниющих стволов и чего-то еще, металлического и терпкого — дыхания самой болотной руды.

Двигались медленно, с крайней осторожностью. Двое воинов несли носилки с Арми, его прерывистое, хриплое дыхание было единственным звуком, нарушавшим мертвенную тишину. Вадим шел впереди, его единственный глаз выискивал малейшие признаки опасности: неестественный изгиб ветки, подозрительное движение воды в придорожной канаве, тишину, что была слишком уж гнетущей. Всеслав замыкал шествие, его спина была открыта темноте чащи, но он, казалось, чувствовал каждый взгляд, устремленный на них из зеленого мрака.

Марена шла в середине колонны, ее связанные руки были прикрыты плащом одного из воинов, но каждый знал, кто она. Ее осанка, холодная отстраненность и сама аура неприступности делали ее скорее предводительницей этого шествия, чем пленницей. Время от времени она бросала короткие, точные указания Вадиму: «Обойди это место. Земля здесь зыбкая». или «Не пей из этого ручья. Вода отравлена медной жилой». Старый воин ворчал, но слушался. Инстинкт подсказывал ему, что эта женщина знает лес не хуже, а то и лучше его.

Всеслав наблюдал за ней. Он видел, как ее глаза, те самые, цвета зимней стали, скользят по деревьям, камням, изломам земли, считывая информацию, не доступную другим. Она не просто видела лес. Она читала его как раскрытую книгу. И в этой книге было написано нечто, что заставляло ее тонкие брови слегка сходиться.

После нескольких часов молчаливого пути, когда солнце поднялось выше, но свет его едва пробивался сквозь плотный полог крон, она замедлила шаг, позволив носилкам с Арми поравняться с собой, и наконец обратилась к Всеславу, не глядя на него.

— Твой человек умирает. Скверна работает быстрее, чем я предполагала.

Всеслав кивнул, не выражая удивления. — Я видел. Его пальцы посинели. И от него пахнет медью и… сладостью.

— Это плохой знак, — тихо сказала Марена. — Дух покидает тело, а тьма заполняет сосуд. Мы должны ускориться.

— Ускориться через Черные Болота? — фыркнул Вадим, не оборачиваясь. — Княжна, ты хочешь, чтобы мы все стали такими же, как он? Там трясина, что засасывает за минуту, и болотные огни, что сводят с ума.

— Есть путь, — настаивала Марена. — Не тропа, а… течение. Место, где земля крепче, потому что под ней спит малый дух-хранитель. Мой народ знает такие места. Я могу провести.

Всеслав смерил ее долгим взглядом. — И почему ты не предложила это сразу?

— Потому что этот путь опасен по-своему, — честно ответила она, наконец повернув к нему лицо. — Он проходит слишком близко к местам силы. Твои люди могут не выдержать… давления. И ты, Вещемь, почувствуешь его сильнее всех.

Он понял. Она проверяла его. Собирала информацию. Смотрела, на что он способен, как реагирует его дар на постоянный, фоновый гул мира.

— Веди, — коротко бросил он. — Лучше рискнуть, чем тащить с собой бомбу, — он кивнул на Арми, на лице которого теперь проступила синеватая сетка сосудов.

Марена кивнула Вадиму. — Держись левее. Ищи группу из трех камней, похожих на спящих медвежат.

Отряд сменил направление, свернув в, казалось бы, совершенно непроходимую чащобу. Ветви хлестали их по лицам, корни норовили споткнуться, но земля под ногами и впрямь была тверже. Воздух изменился. Он стал тяжелее, насыщенным озоном, как перед грозой, и в нем витало едва уловимое дрожание, похожее на звук гигантской струны, колеблемой где-то в глубинах земли.

Всеслав почувствовал это немедленно. Та самая пустота под ребрами отозвалась глухой, нарастающей болью. Это не было похоже на острый, чужеродный гул шамана. Это было что-то старое, огромное и безразличное, как сама планета. Давление нарастало, сжимая виски, наполняя рот вкусом железа и камня. Он видел, как его люди начали пошатываться, лица их бледнели. Один из несущих носилки споткнулся, и Арми чуть не свалился на землю.

— Что за чертовщина? — прошептал молодой Стемид, потирая ладонью лоб. — Голова раскалывается.

— Тишина! — резко приказал Всеслав, хотя и сам едва держался на ногах. Он видел, что Марена, напротив, шла ровно, ее грудь глубоко и спокойно дышала. Она, как рыба в воде, чувствовала себя в этой среде.

— Это дыхание земли, — сказала она, не оборачиваясь. — Не сопротивляйся ему. Прими. Ты же Вещемь. Для тебя это должно быть… родным.

«Родным». Какое издевательство. Для него это всегда было пыткой. Шепот безумия на краю сознания. Он заставил себя выпрямиться, сделать глубокий вдох. И вместо того чтобы оттолкнуть давление, он попытался… впустить его.

Мир перевернулся.

Его зрение помутнело, а затем прочистилось, но он видел уже не просто лес. Он видел слои. Тонкую, трепещущую пленку жизни — траву, мох, насекомых — и под ней мощный, неспешный поток энергии, струящийся по жилам земли. Он видел, как от Марены исходит холодное, серебристое сияние, схожее с инеем. Видел, как его люди — тусклые, теплые огоньки, колеблющиеся под напором невидимой силы. И видел Арми — черную, пульсирующую язву, разъедающую его ауру.

И тогда он увидел Его.

Не глазами. Тем органом, что отвечал за его дар. В стороне от их тропы, под корнями древнего, склонившегося над ручьем дуба, спало нечто. Огромное, бесформенное, сотканное из самой плоти земли — камня, глины, корней и воды. Это был дух-хранитель, о котором говорила Марена. Его сон был тем самым источником давления. И его сны были тяжелыми, как гранит, и медленными, как движение ледника. Всеслав уловил обрывки — воспоминание о давно усохшем море, о стаде мамонтов, прошедших здесь тысячелетия назад, о первом человеке, который оставил у дуба каменный топор…

Это было ошеломляюще. Невыносимо. Он чувствовал, как его рассудок трещит по швам, не в силах вместить эту лавину чужого, древнего опыта.

— Всеслав!
Резкий, земной голос Вадима вернул его к реальности. Он держал его за плечо, тряся. — Воевода! С тобой все в порядке? Ты… ты каменный.

Всеслав отшатнулся, отдышался. Он посмотрел на свои руки — они были бледны, как мрамор, и по коже бежали мелкие судороги.
— Ничего… — прохрипел он. — Идем дальше.

Марена смотрела на него с новым, оценивающим интересом. — Ты вошел в контакт. Без ритуала. Без подготовки. Это… необычно.

— Я не входил ни во что, — отрезал он, отряхиваясь. — Просто… посмотрел.

Она не стала спорить, но в ее взгляде читалось неподдельное удивление, смешанное с опаской.

Внезапно носилки с Арми дернулись. Раненый, до этого бывший полностью безучастным, забился в конвульсиях. Из его горла вырвался нечеловеческий, клокочущий звук. Его тело выгнулось, пальцы согнулись в когти, впиваясь в плащ, на котором он лежал. Синеватая сетка на его лице потемнела, стала черной, и его веки распахнулись. Но вместо глазных яблок были две лужи расплавленной, зловещей черноты, в которой плавали искры багрового света.

— Отойти от него! — крикнула Марена.

Но было поздно. Один из несущих носилки, парень по имени Ратибор, слишком медленно среагировал. Рука Арми, движущаяся с неестественной скоростью, впилась ему в запястье. Раздался хруст кости и душераздирающий крик Ратибора. Из ран на его руке тут же поползли черные, как смола, прожилки.

Все вокруг замерло на долю секунды, застигнутое врасплох этим внезапным предательством изнутри их же маленького отряда.

Крик Ратибора, полный не столько боли, сколько животного ужаса, разрезал гнетущую тишину чащи. Он попытался отдернуть руку, но пальцы Арми, теперь больше похожие на черные, обугленные крючья, впились в его плоть с силой стального капкана. Та самая черная сетка, что была на лице у умирающего, теперь с невероятной скоростью поползла вверх по руке Ратибора, превращая живую ткань в нечто одеревеневшее и мертвенное. Из раны сочилась не кровь, а густая, черная смола, пахнущая медью и гнилью.

— Руби ему голову! — проревел Вадим, уже занося свою секиру.

Но Всеслав был быстрее. Его сознание, еще секунду назад разрывавшееся между реальностью и снами земли, сфокусировалось в одну острую, смертоносную точку. Он не видел теперь ни потоков энергии, ни сияния Марены. Он видел лишь угрозу. Инфекцию, которую нужно прижечь.

Его сабля, будто живая, описала в воздухе короткую молниеносную дугу. Но целью был не Арми. Лезвие со свистом рассекло запястье Ратибора чуть выше того места, где впились пальцы твари.

Раздался странный, сухой хруст — не кости, а чего-то окаменевшего. Рука Ратибора отделилась, и на мгновение он стоял в оцепенении, глядя на культю, из которой не било алое фонтан, а медленно сочилась все та же черная жижа. Потом боль, настоящая, адская, наконец добралась до его мозга, и он снова закричал, падая на колени.

Арми, лишившись своей добычи, с рычанием, больше подходящим для раненого зверя, чем для человека, развернулся на носилках. Его тело скрипело и трещало, кости вытягивались, кожа лопалась, обнажая почерневшую мышечную ткань. Из его рта вырвался сноп искр багрового света.

— Он обращается! Всем назад! — крикнула Марена, и в ее голосе впервые прозвучала тревога. Она рванулась вперед, но ее сдерживала веревка, привязанная к Вадиму.

Всеслав не отступал. Он видел, как тварь, бывшая Арми, поднимается, ее суставы выворачиваются под немыслимыми углами, а из спины начинают прорастать, ломая позвоночник, острые, костяные шипы. Это было уже не подобие человека, а нечто иное — голем из плоти, кости и тьмы.

— Огня! — скомандовал Всеслав, отскакивая от очередного когтистого взмаха. — Подожгите его!

Но солдаты, потрясенные превращением и ранением товарища, замешкались. Один из них, молодой Стемид, все же сумел выхватить из-за пояса смоляной факел и чиркнул кресалом. Искры упали на промасленную ветошь, и пламя с треском вспыхнуло.

В это время тварь, бывшая Арми, полностью освободилась от носилок и с нечеловеческой скоростью ринулась на ближайшего воина — того самого, что нес носилки с другой стороны. Ее удлиненные конечности с шипами обрушились на него градом ударов. Кольчуга не выдержала — костяные когти пронзили стальные кольца, как нож масло, разрывая плоть под ними. Воин упал, захлебываясь кровью.

— Черт возьми! — прорычал Вадим и, наконец, перерубил веревку, связывающую его с Мареной. — Валькирия, делай что-нибудь!

Марена, освободившись, не стала бежать. Ее руки, хоть и были свободны от пут, все еще оставались связанными друг с другом. Но ей, казалось, это не мешало. Она закинула голову назад, и ее глаза закатились, так что были видны только белки. Она начала петь. Это был не язык людей, а древнее, гортанное наречие, полное шипящих и свистящих звуков. Воздух вокруг нее похолодел еще сильнее, иней выступил на ее ресницах и волосах.

Стемид, тем временем, метнул горящий факел в тварь. Пламя ударило ей в грудь и принялось жадно пожирать холщовую одежду. Но существо, казалось, не чувствовало боли. Оно продолжало свой кровавый пир, разрывая тело павшего воина, лишь обугленная плоть на его груди трескалась, обнажая нечто черное и пульсирующее внутри.

Всеслав использовал эту передышку. Он видел, что обычные удары малоэффективны. Нужно было уничтожить источник. А источником была та самая черная пульсация в центре того, что когда-то было грудной клеткой человека.

— Отвлеки его! — крикнул он Вадиму.

Старый воин, не раздумывая, с яростным криком бросился вперед, его секира сверкнула, отсекая одну из шипастых конечностей твари. Та взревела — на этот раз звук был полон ярости и внимания — и развернулась к новой угрозе.

Этого мгновения Всеславу хватило. Он сделал стремительный выпад, вложив в него всю силу своего тела, весь вес, всю ярость и отвращение, копившиеся годами. Клинок его сабли вошел точно в центр черной пульсации на груди чудовища.

И мир взорвался.

Тишины не стало. Ее сменил оглушительный визг, исходящий не из глотки твари, а из самой ткани реальности. Из раны, нанесенной Всеславом, хлынул не свет и не кровь, а абсолютная, поглощающая все сияние тьма. Одновременно с этим тело существа начало бешено корчиться, его кости ломались с хрустом сухих веток, плоть вздувалась и сдувалась, как мехи.

Всеслав почувствовал, как волна чистой, нефильтрованной скверны бьет в него, пытаясь проникнуть в его разум, в его душу. Он увидел вспышки — обрывки чужих кошмаров, искаженные лица, плавящиеся земли, черное небо с багровыми трещинами. Это был не сон Каменного Бога. Это был кошмар, порожденный его пробуждением, его болью.

Он едва успел вырвать клинок и отпрыгнуть назад, как тело твари не выдержало. Оно не просто умерло. Оно схлопнулось. С громким, влажным хлопком оно сжалось в шар размером с человеческую голову — черный, блестящий, источающий тошнотворное зловоние. Шар на мгновение замер, а затем рассыпался в мелкую, черную, радиоактивную пыль, которая медленно осела на землю, выжигая траву и мох в радиусе нескольких шагов.

Наступила тишина. Снова. Но на этот раз она была оглушительной. Пахло гарью, смертью и озоном.

Все смотрели на черное пятно на земле. На то, что осталось от Арми. На то, что осталось от одного из их товарищей. Ратибор лежал рядом, бледный как смерть, зажимая культю своей окровавленной рубахой. Его глаза были пусты и полы ужаса.

Марена закончила свое пение. Она стояла, тяжело дыша, иней на ее лице таял, оставляя мокрые дорожки. Ее взгляд был прикован к Всеславу.

— Ты уничтожил ядро, — сказала она, и в ее голосе звучало нечто вроде уважения. — Большинство попыталось бы рубить конечности, пока не пали бы замертво.

Всеслав не ответил. Он смотрел на свою саблю. Клинок, обычно блестящий, теперь был покрыт тонкой пленкой черной сажи, которая медленно испарялась, шипя. Он чувствовал тошнотворную слабость в ногах и знакомую пульсирующую боль в глубине черепа. Еще одна цена.

Вадим подошел к павшему воину, наклонился, проверил пульс и мрачно покачал головой. — Готов. Еще один в поминальный список.

Он затем перевел взгляд на Ратибора. — А этот?

Ратибор поднял на него умоляющий взгляд. — Не бросайте меня… Ради всего святого, Вадим… Воевода…

Всеслав медленно подошел к нему. Он посмотрел на культю. Черные прожилки остановились, не пошли дальше. Похоже, ампутация сработала. Но человек с одной рукой, истерзанный таким шоком, был обузой. И он видел это в глазах других солдат. Они смотрели на Ратибора не с сочувствием, а с холодным расчетом. Он замедлит их. И в Пуще медленный — значит мертвый.

— Мы не бросим, — тихо сказал Всеслав. Его голос был хриплым. — Стемид, Вадим, сделайте ему перевязку как следует. Дайте двойную порцию браги от моей фляги.

Он повернулся к Марене. — Ты сказала, мы должны ускориться. Теперь у нас еще больше причин. Сколько до твоих людей?

Она, все еще оправляясь от ритуала, кивнула. — Через болото, затем подъем на гряду. К закату будем. Если ничего больше не… преградит путь.

— Тогда веди, — приказал Всеслав. — И больше никаких сюрпризов.

Он посмотрел на черное пятно на земле, на тело павшего воина, на бледное лицо Ратибора. Они еще не дошли до Града-на-Семихолмье, а их отряд уже таял на глазах. И самая большая опасность, как он понимал, ждала их не в лесу, а в каменных стенах его дома.

Последние часы пути через Черные Болота стали испытанием на прочность не для тел, а для душ. Давление, исходящее от спящего духа-хранителя, не ослабевало, а лишь меняло свой характер. Если сначала оно было подобно грузу, давящему на плечи, то теперь превратилось в навязчивый, неслышимый гул, пронизывающий каждую клетку. Воины шли, погруженные в себя, их лица осунулись, глаза были пусты и отрешенны. Шепот Пущи проникал в самую глубь сознания, рождая призрачные тени наяву. Кому-то чудились детские голоса, зовущие из чащи, другому мерещился плач жены, оставшейся далеко дома. Тишина отряда была зловещей, прерываемой лишь тяжелым дыханием, хрустом веток под ногами да сдавленными стонами Ратибора, которого теперь несли на импровизированных носилках двое оставшихся солдат.

Всеслав шел, отгородившись от этого морока стеной собственной воли. Он чувствовал все то же, что и его люди, но умноженное в десять раз. Шепот духов для него был не просто фантомом — он различал в нем обрывки слов на языке, старше человеческого. Он видел те самые тени — не порождение страха, а настоящих, неупокоенных духов, блуждающих в этих гиблых местах. Его дар, эта проклятая чувствительность, превращал переход в ад. Головная боль стала его постоянной спутницей, пульсирующая боль за правым глазом грозила перерасти в мигрень, которая могла свалить его с ног. Но он не мог показать слабость. Он был их воеводой. Последним якорем в этом безумном мире.

Он наблюдал за Мареной. Чудианка, казалось, не просто была невосприимчива к воздействию — она черпала в нем силы. Ее шаг был так же легок и уверен, дыхание ровно. Время от времени она касалась рукой деревьев или склонялась, чтобы прикоснуться к камням, словно сверяя маршрут с невидимой картой. Всеслав ловил себя на мысли, что изучает ее не как потенциальную союзницу или угрозу, а как феномен. Ее холодная красота была столь же отчужденной и опасной, как лед на быстрой реке. Она была частью этого древнего, дикого мира, который он так ненавидел и без которого не мог существовать.

Внезапно она остановилась, подняв руку. Отряд замер. Они вышли на край обширного, залитого туманной дымкой болота. Вода стояла неподвижная, черная, усеянная кочками и полуистлевшими стволами деревьев. В воздухе висело гнилостное сладковатое благоухание болотных цветов, смешанное с запахом сероводорода.

— Мы здесь, — тихо сказала Марена. — Дальше — Серебряный Брод. Он не отмечен на ваших картах. Его можно увидеть только в определенный час и только тем, кто знает, куда смотреть.

— И как же нам его увидеть? — хрипло спросил Вадим. Он выглядел изможденным, его единственный глаз покраснел от напряжения.

— Ждите, — ответила она просто и уселась на корточки, устремив взгляд на водную гладь.

Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Туман медленно клубился, солнце, пробиваясь сквозь пелену, отбрасывало призрачные лучи. И тогда случилось нечто. Лучи света упали на воду под особым углом, и сквозь черную глубину проступила призрачная, серебристая полоса, будто вымощенная лунным камнем. Она шла зигзагом от их берега к противоположному, теряясь в тумане.

— Путь откроется на полчаса, — встала Марена. — Идти нужно строго по светящейся тропе. Один неверный шаг — и трясина поглотит без следа. Не отставайте и смотрите под ноги.

Она ступила на серебристую полосу. Казалось, ее нога должна была погрузиться в воду, но она оставалась на поверхности, будто на невидимом стекле. За ней, не дыша, двинулись остальные.

Шли молча, сосредоточив все внимание на узкой, мерцающей тропе. Вода по обе стороны от нее была живой. В ней плескалась какая-то странная, маслянистая рыба с выпученными, фосфоресцирующими глазами. С кочек на них смотрели лягушки размером с кошку, их кожица переливалась всеми цветами радуги. В воздухе порхали огромные стрекозы с крыльями, похожими на тончайшую проволочную сетку.

Всеслав, идя позади всех, чувствовал, как по его спине ползут десятки невидимых глаз. Он обернулся. На берегу, который они только что покинули, в тени деревьев, стояли фигуры. Высокие, тонкие, почти неотличимые от стволов. Их лица были удлиненными, без ртов, с огромными, как у сов, глазами, светящимися холодным зеленым светом. Лесовики. Хранители этих мест. Они не двигались, лишь провожали отряд своими бездушными взорами. Ни враждебности, ни дружелюбия — лишь холодное, древнее любопытство.

— Не смотри на них, — не оборачиваясь, сказала Марена. — Они просто наблюдают. Нарушь тишину — и их интерес может смениться чем-то менее приятным.

Всеслав отвернулся, но ощущение наблюдения не покидало его.

Центр болота был самым странным местом. Здесь серебристая тропа расширялась, образуя нечто вроде островка. Посреди него стоял одинокий, черный, словно обугленный, камень, испещренный рунами, которые Всеслав не мог прочитать, но чувствовал их значение — они говорили о границах, о сне, о хранении. И на этом камне сидела она.

Женщина, или то, что когда-то ею было. Ее тело было соткано из тумана, тины и болотного света. Длинные, как водоросли, волосы скрывали лицо, но сквозь них проглядывали бледные, как лунный серп, черты. На коленях она держала что-то вроде прялки, но вместо нити с веретена стекала струйка черной воды, бесконечно падающая вниз и растворяющаяся в воздухе. Болотница. Дух этого места.

Марена, поравнявшись с камнем, остановилась и склонила голову в почтительном поклоне. Она что-то прошептала на своем гортанном языке. Призрачная женщина медленно подняла голову. Из-под завесы волос блеснули два уголька, не глаза, а просто дыры в реальности, ведущие в кромешную тьму. Она не произнесла ни звука, но Всеслав почувствовал, как в его мозгу пронеслась мысль, чужая и холодная:

«Несешь с собой семью Разрушения, Дитя Камня. Ищешь спасения у Детей Серебра. Но спасение ли это? Или начало Падения?»

Мысль была обращена к нему. Только к нему. Он замер, чувствуя, как леденеет кровь в жилах.

Марена, казалось, тоже что-то услышала или почувствовала. Она бросила на Всеслава быстрый, тревожный взгляд.

Призрачная женщина медленно покачала головой и снова погрузилась в свое бесконечное прядение. Казалось, она потеряла к ним всякий интерес.

Марена тронула Всеслава за локоть, жестом показывая идти дальше. Он заставил себя сделать шаг, потом другой. Только когда они отошли от камня на приличное расстояние, он смог перевести дух.

— Что это было? — тихо спросил он, его голос дрогнул.

— Хранительница Брода, — так же тихо ответила Марена. — Она старше этих болот. Она видит нити судьбы. Что она сказала тебе?

— Ничего внятного, — солгал Всеслав, отворачиваясь. — Просто болтовня.

Марена не стала настаивать, но в ее глазах читалось неверие.

Вскоре они достигли противоположного берега. Серебристая тропа исчезла за их спинами, как будто ее и не было. Перед ними вздымался крутой склон гряды, поросший хвойным лесом. Воздух здесь был чище, холоднее. Давление, висевшее над болотами, ослабло, оставив после себя странную пустоту, звон в ушах и чувство опустошения.

— Мои люди должны быть здесь, — сказала Марена, всматриваясь в лесную чащу. Она поднесла ко рту сложенные особым образом пальцы и издала короткий, пронзительный звук, похожий на крик зимородка.

Спустя мгновение из-за деревьев вышли трое. Они были одеты так же, как Марена — в меха и кожу с серебряной насечкой. Двое мужчин и одна женщина. Их лица были суровы и непроницаемы, а в руках они держали длинные, изогнутые луки, стрелы на тетивах. Их глаза, холодные и оценивающие, скользнули по изможденным, залитым кровью и грязью солдатам, задержались на связанных руках Марены, а затем уставились на Всеслава.

Один из мужчин, высокий и широкоплечий, с сединой в черных как смоль волосах, сделал шаг вперед. Его лицо было испещрено ритуальными шрамами.

— Марена, дочь Тойво, — его голос был низким и глухим, как подземный гул. — Мы ждали. Но не в таком… сопровождении. Княжна в цепях? Это оскорбление.

— Оскорбление было необходимо, Калле, — спокойно ответила Марена. — Иначе меня ждала бы темница Ярополка или плаха. Это Всеслав Вещемь. Он… проявил благоразумие.

Калле уставился на Всеслава с нескрываемой враждебностью. — Вещемь. Проклятый род, что однажды уже едва не пробудил Гнев Камня. И ты привел его к нам?

— Он — наш шанс, — парировала Марена. — Единственный, кто может говорить с Князем на одном языке и чей голос может быть услышан. А теперь, — ее голос стал жестким, — освободите меня от этих пут и помогите раненым. У нас мало времени. И у нас есть… проблема. — Она кивнула в сторону Ратибора и на черное пятно скверны, которое, казалось, невидимо витало над их отрядом.

Калле нехотя кивнул одному из своих людей. Тот подошел к Марене и перерезал веревки на ее запястьях. Княжна с облегчением потеребила освобожденные кисти, затем подошла к Ратибору. Она внимательно осмотрела его культю, дотронулась до кожи вокруг раны.

— Скверна остановилась, но яд еще в крови. Он может не пережить ритуала очищения.

— Сделайте, что должны, — сказал Всеслав. — Он мой человек. Я не оставлю его.

Калле фыркнул, но ничего не сказал. Его взгляд скользнул по Всеславу с ног до головы, словно оценивая диковинного зверя. — Иди за нами, Вещемь. Но помни: один неверный шаг, один подозрительный жест — и твоя голова останется в наших лесах. Добро пожаловать в Чудь Залесскую.

Лагерь чуди оказался не скоплением шатров или землянок, а частью самого леса, тщательно замаскированной и невидимой для непосвященного глаза. Калле провел их через завесу столетних елей, чьи ветви были сплетены особым образом, образуя живую изгородь, и они вышли на округлую поляну, скрытую в чаше холма. По ее краям стояли невысокие, приземистые срубы, почти вросшие в землю, их крыши были покрыты дерном и мхом, так что с высоты их невозможно было отличить от окружающего ландшафта. В центре поляны тлел костер, дым от которого поднимался не столбом, а стлался по земле, растворяясь в воздухе, — очевидно, какая-то трава в топливе скрывала их присутствие.

Люди, вышедшие посмотреть на пришельцев, были похожи на Марену и ее стражу — скуластые, со светлыми волосами и холодными, оценивающими глазами. Они были одеты в практичные одежды из меха и кожи, украшенные сложными узорами из серебряной проволоки, изображавшими волков, медведей и геометрические символы. Их движения были бесшумны, а взгляды, устремленные на окровавленных, изможденных русичей, полны отстраненного любопытства и легкого презрения.

Ратибора немедленно унесли в один из срубов, куда последовала Марена и пожилая женщина с лицом, испещренным морщинами, как карта звездного неба, и глазами, полными бездонной мудрости. Всеслав хотел последовать за ними, но Калле преградил ему путь.

— Твое место здесь, Вещемь, — его тон не допускал возражений. — Ритуал очищения — не для глаз чужаков. Тем более таких, как ты.

Всеслав смерил его холодным взглядом, но отступил. Он понимал — здесь он чужой, и его родовая печать была не пропуском, а клеймом. Он отошел к костру, чувствуя на себе десятки колющих взглядов. Его люди, оставшиеся втроем — Вадим, Стемид и еще один воин по имени Лука, — сгрудились вокруг него, инстинктивно чувствуя враждебность окружающих.

— Уютное местечко, — мрачно пошутил Вадим, опускаясь на колоду у костра. — Прямо как в гостях у волчьей стаи. Чувствуешь, как они на затылок дышат?

— Сиди смирно и не провоцируй, — тихо приказал Всеслав. Он сам был на взводе. Атмосфера этого места была густой и двойственной. С одной стороны, здесь был покой и гармония с природой, которую он никогда не испытывал в шумных городах Руси. С другой — тот же самый древний, дикий дух, что витал над болотами, был и здесь, только более… прирученным. И от этого не менее опасным.

Минула примерно четверть часа, прежде чем из сруба вышла Марена. Ее лицо было бледным и уставшим, но выражение решимости не исчезло.

— Твой человек будет жить, — сообщила она Всеславу. — Но руку ему не вернуть. И… он больше не сможет сражаться. Скверна хоть и отступила, но оставила след в его душе. Он будет видеть кошмары. Бояться теней.

Всеслав кивнул. Это был предсказуемый, но все равно горький исход. — Я заберу его с собой в город. Найду ему дело.

— Это твое право, — сказала Марена. — А теперь, старейшина Айно желает говорить с тобой.

Сердце Всеслава дрогнуло. Старейшина. Та самая пожилая женщина. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Следовать за Мареной в сруб было похоже на погружение в другую реальность. Воздух внутри был густым от запахов сушеных трав, дыма и чего-то древнего, каменного. Стены были увешаны связками кореньев, пучками перьев, оберегами из когтей и костей. В центре, на низком деревянном постаменте, лежал крупный, отполированный до зеркального блеска камень темно-серого цвета, испещренный жилами малахита. От него исходила та самая знакомая вибрация, но здесь она была не дикой и подавляющей, как в Пуще, а сконцентрированной, управляемой.

Старейшина Айно сидела на звериной шкуре перед камнем. Ее руки, узловатые от возраста и труда, лежали на его поверхности, словно она черпала из него силу.

— Подойди ближе, Дитя Камня, — ее голос был тихим, но проникающим в самую душу, словно шелест листьев. — Давно род Вещемей не переступал порог нашего святилища.

Всеслав подошел и сел напротив нее, скрестив ноги по-турецки. Марена осталась у входа, прислонившись к косяку, ее руки были скрещены на груди.

— Меня привела необходимость, старейшина, а не добрая воля, — честно сказал Всеслав.

Айно слабо улыбнулась, и ее морщины разошлись лучами. — Необходимость — единственная причина, по которой что-либо вообще происходит в этом мире. Ты видел знамения. Чувствовал дрожь земли. Слышал шепот Скверны, что ползет из глубин.

— Я видел твари, подчиненные воле какого-то шамана. Я видел, как порча обращает живых в монстров.

— Это симптомы, мальчик, а не болезнь, — покачала головой Айно. — Болезнь — это пробуждение. Медленное, мучительное пробуждение Укко-Камня, которого вы зовете Стрибогом. Твой князь скальпелем и огнем вскрывает его плоть, чтобы добыть его кровь — живое серебро. И от этой боли Бог начинает метаться во сне.

Она провела рукой по поверхности камня, и жилы малахита слабо вспыхнули зеленоватым светом. — Наш народ — хранители. Мы не поклоняемся Богам-Горам. Мы следим за их сном. Мы — те, кто шепчет у изголовья спящего гиганта, убаюкивая его, когда кошмары подступают слишком близко. Но шепот одного человека не услышишь в крике тысячи.

— Что вы хотите от меня? — спросил Всеслав, чувствуя, как знакомая тяжесть давит на него. — Я один человек. У меня нет армии. Нет власти над князем.

— Но у тебя есть то, чего нет ни у кого другому, — вперед вышла Марена. — Кровь Вещемей. Ты можешь не просто слышать сны Бога. Ты можешь… говорить с ним. Входить в его сновидение. Твои предки делали это.

— И посмотрите, чем это для них кончилось! — голос Всеслава сорвался, эхом отозвавшись в тесном срубе. — Мой прадед сошел с ума, пытаясь умерить гнев проснувшегося духа реки! Мой отец… — он замолча, сжав кулаки.

— Твой отец пытался предупредить своего князя, предка нынешнего, о опасности глубин, — мягко закончила за него Айно. — Его не послушали. Назвали безумцем. И он умер в безвестности, сломленный тяжестью знания. Мы знаем историю твоего рода, Всеслав. Мы наблюдали.

— Наблюдали? — с горькой усмешкой переспросил он. — И не помогли?

— Не наша задача — вмешиваться в дела людей, — холодно ответила Марена. — До тех пор, пока их дела не начинают угрожать существованию всего сущего.

— А сейчас угрожают, — заключила Айно. — И потому мы нарушаем свой нейтралитет. Мы предлагаем тебе союз, Всеслав Вещемь.

Он смотрел на нее, на эту старую женщину, чьи глаза видели, наверное, больше, чем он мог себе представить. Он смотрел на Марену, на ее стальную решимость. И он смотрел внутрь себя, в ту пустоту, где жили страх и отчаяние.

— Что я должен сделать? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Ты вернешься в город, — сказала Марена. — Ты будешь играть свою роль — верного воеводы, вернувшегося по зову господина. Ты узнаешь, как далеко зашел Ярополк. Где находится главная шахта, где хранится живое серебро. Кто этот Черный Жрец, что стоит за ним.

— А затем? — спросил Всеслав, уже догадываясь.

— А затем, — Айно снова положила руки на камень, и на этот раз свет в малахитовых жилах стал ярче, — мы совершим то, что не делали веками. Мы приведем тебя к Самому Сердцу Горы. К месту, где сон Укко-Камня самый чуткий. И ты, Дитя Камня, используешь свой дар. Не для пробуждения. А для того, чтобы усыпить его навеки. Укрепить печати. Даже если для этого потребуется… пожертвовать его снами. И своими.

Всеслав замер. Он все понял. Они не просто хотели, чтобы он поговорил с Богом. Они хотели, чтобы он убил его сны. Лишил его той самой силы, что, возможно, делала этот мир живым. И ценой за это, он знал, станет его собственный разум. Его душа.

— Вы просите меня совершить богоубийство, — тихо сказал он.

— Мы просим тебя совершить акт милосердия, — поправила его Айно. — Пробуждение для такого древнего существа — это агония. Это конвульсия, которая разорвет мир на части. Вечный сон — дар покоя. И для него. И для нас.

В срубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге и тяжелым дыханием Всеслава. Он смотрел в пол, на узлы деревянных досок, пытаясь найти в них ответ. Бежать? Но куда? Миру не будет места, если Ярополк преуспеет. Согласиться? Обречь себя на судьбу, хуже смерти — судьбу пустой оболочки, хранителя вечного сна.

Он поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Марены. В ее глазах он не видел ни жалости, ни надежды. Лишь холодную необходимость. Ту самую, что двигает мирами.

— Хорошо, — выдохнул он. Слово было таким тихим, что его едва можно было расслышать, но оно повисло в воздухе, как приговор. — Я сделаю это.

Айно медленно кивнула, и в ее глазах блеснуло нечто, похожее на печаль. — Тогда мы начинаем готовиться. А тебе, Дитя Камня, пора возвращаться к своему князю. — Она протянула ему маленький, холодный камешек, похожий на осколок черного стекла. — Возьми это. Когда будешь готов, когда узнаешь все, что нужно, сожми его в ладони и произнеси мое имя. Мы найдем тебя.

Всеслав взял камень. Он был ледяным и гладким. Он спрятал его в карман своего кафтана.

Когда он вышел из сруба, его люди с надеждой смотрели на него. Даже Вадим, обычно невозмутимый, вопросительно поднял бровь.

— Готовьтесь, — сказал им Всеслав, и его голос снова стал жестким и командирским. — Мы двинемся к городу через час. Без провожатых.

Он посмотрел на Марену, которая вышла следом. — А ты?

— Я пойду с тобой, — ответила она. — Как пленница. Мое место теперь там. Возле тебя. Чтобы быть уверенной, что ты не передумаешь.

В ее словах не было доверия. Был лишь расчет. И, возможно, предвкушение битвы, которая была больше, чем просто война людей. Битвы за само существование мира.

Всеслав кивнул и отвернулся, глядя в сторону, где за горами лежал Град-на-Семихолмье. Логово льва. И его возможная могила.

Путь от лагеря чуди к границам владений Ярополка был отмечен молчаливым, но ощутимым переходом. Древний, нетронутый лес, полный шепотов и взглядов невидимых стражей, постепенно сменялся чащобой более прирученной, но оттого не менее мрачной. Здесь уже встречались следы человеческой деятельности — зарубки на деревьях, старые кострища, а затем и вовсе натоптанная тропа, ведущая на северо-восток. Воздух, прежде напоенный запахом хвои и влажной земли, теперь нес в себе едва уловимый дымок — не от ритуального костра, а от угольных печей и тысяч очагов большого города.

Всеслав шел впереди, его спина была напряжена, а взгляд, скользя по обочинам, выискивал не только природные опасности, но и признаки сторожевых постов или лазутчиков князя. Он чувствовал себя загнанным зверем, возвращающимся в клетку. Каждый шаг приближал его к тому, от чего он бежал годами — к долгу, к проклятию рода, к неизбежному столкновению с человеком, в чьих руках была его судьба.

Внутри него бушевала буря. Слова старейшины Айно висели в сознании тяжелым камнем. «Усыпить навеки». Он пытался представить, каково это — войти в сон божества, в тот хаос образов и времен, и попытаться изменить его фундаментальную природу. Это было равноценно попытке остановить реку силой мысли. И цена... он знал цену. Его отец, самый могущественный Вещемь за несколько поколений, после каждой такой попытки возвращлся немного более разбитым, немного более отчужденным, пока окончательно не ушел в себя, в тот внутренний мир, из которого уже не было возврата. Всеслав боялся не смерти. Он боялся этого — потери себя, растворения в вечных снах камня.

Его люди, казалось, чувствовали перемену в нем. Они шли, не нарушая тишины, но их взгляды, украдкой бросаемые на его спину, были полны тревожного вопроса. Они видели, как он разговаривал с чудейской княжной и старейшиной. Они видели камень, который он теперь временами перебирал в кармане, словно четки. Они понимали, что возвращение домой — не конец их мытарств, а лишь начало чего-то большего и куда более страшного.

Вадим, шагавший рядом, наконец не выдержал.
— И что, поведаешь, о чем там шептались с этими лесными духами? Или нам, простым воякам, и знать не положено?

Всеслав не повернул головы.
— Положено, — коротко бросил он. — Когда придет время. А сейчас знайте одно: в городе нас ждет не просто теплый прием. Будьте готовы ко всему. Держите язык за зубами и смотрите в оба.

— Так я и знал, — хрипло вздохнул Вадим. — Никогда не бывает просто. А девушка? — он мотнул головой на Марену, которую Стемид вел за собой, держа за веревку, снова привязанную к ее запястьям. Вид у нее был по-прежнему гордым и неприступным. — Она так и будет нашей пленницей?

— Так и будет, — подтвердил Всеслав. — До поры до времени.

Марена, услышав это, не подала вида. Она шла, высоко подняв голову, ее глаза внимательно изучали меняющийся ландшафт. Казалось, она запоминала каждую тропинку, каждую примету. Для нее, дипломата и воина, оказаться в роли пленницы было жестоким унижением, но ее целеустремленность была сильнее гордости. Время от времени ее взгляд останавливался на Всеславе, и в нем читалась не ненависть, а сложная смесь надежды, опасений и того самого холодного расчета, о котором она говорила.

К вечеру второго дня они вышли на опушку, откуда открылся вид на долину реки Великой. И вот тогда они увидели это.

Град-на-Семихолмье.

Он раскинулся на противоположном берегу, его мощные бревенчатые стены и частоколы венчали семь крутых холмов, поросших соснами. На самом высоком из них высился княжеский терем, сложенный из темного камня, его островерхие кровли были покрыты медью, побуревшей от времени и дождей. Отсюда, за много верст, город казался игрушечным, но впечатляющим — дым сотен печей стлался над ним, сливаясь в серую пелену, а с реки доносился отдаленный гул голосов и скрип множества весел.

Но было и нечто другое. Нечто, чего Всеслав не видел прежде.

К югу от города, у подножия одного из холмов, земля была изрыта. Огромный, зияющий шрам коричневого и черного цвета растянулся на добрую версту. Над ним клубилась не обычная пыль, а какая-то едкая, желтоватая дымка. Туда и обратно, подобно муравьям, сновали сотни крошечных фигурок — люди. Оттуда же, из недр, доносился приглушенный, но неумолчный гул — не голосов, а работы машин, лязга железа и, как показалось Всеславу, глухих ударов, похожих на биение гигантского сердца.

— Во имя всех богов… — прошептал Стемид, вперившись в это зрелище. — Что это они там роют? Целую гору перевернули!

— Руду, глупец, — буркнул Вадим, но и в его голосе слышалось неподдельное изумление. — Железную руду. Для княжеской дружины. Но чтобы таких масштабов…

— Это не руда, — тихо, но четко произнесла Марена. Все взгляды устремились на нее. Ее лицо было напряжено, а глаза сузились, словна она пыталась разглядеть каждую деталь. — Смотрите на цвет дыма. Он желтый. Это пары ртути и серы. И на саму землю. Она не коричневая, она… рыжая, как кровь. Это не железо. Это живое серебро. Кровь Камня.

Всеслав почувствовал, как у него заходилось сердце. Он не просто видел это. Он чувствовал. От того места, от той гигантской раны на теле земли, исходила волна боли. Тупая, ноющая, бесконечная боль. Она была похожа на тот гул, что он ощущал в Пуще, но здесь она была острее, навязчивее, пронизанной отчаянием и яростью. Его дар, эта проклятая антенна, улавливал ее с пугающей четкостью. Он сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Значит, это правда, — хрипло сказал он. — Он и впрямь добрался до Жилы.

— И качает ее, — кивнула Марена. — С каждым днем, с каждым часом. Боль усиливается. И скоро Стрибог не сможет ее терпеть.

Внезапно с тропы впереди послышался оклик.
— Стой! Кто идет?

Из-за деревьев выехало пятеро всадников. Это были не простые стражники, а княжеские дружинники в добротных кольчугах, с щитами, на которых красовалась та самая молния, пронзающая гору. Их доспехи и оружие лоснились в косых лучах заходящего солнца, но Всеслав, присмотревшись, заметил нечто странное. Металл их кольчуг был не стального, а темно-серого, почти черного цвета с едва уловимым багровым отливом. И от всей их группы исходил легкий, но ощутимый звон — не физический, а тот, что он ощущал своим внутренним слухом. Звон напряженной, сжатой энергии.

Один из всадников, видимо, начальник патруля, молодой парень с надменным лицом, выехал вперед.
— Я сказал, назовитесь! — его рука легла на рукоять меча.

Всеслав сделал шаг вперед, расправив плечи.
— Воевода Всеслав Вещемь. Возвращаюсь по приказу князя Ярополка.

Надменность на лице дружинника мгновенно сменилась на смесь уважения и страха. «Вещемь». Это имя все еще имело вес.
— Воевода! Простите, не признали с дороги. — Он неуверенно посмотрел на остальных — на изможденных, израненных солдат, на Марену с связанными руками. — Вы… вас ждут. Но что это за… — он кивнул в сторону пленницы.

— Добыча, — холодно отрезал Всеслав. — В стычке со сквернопоклонниками на границе. Чудианская княжна. Везу ее князю для допроса. А этих, — он кивнул на своих людей, — мои ребята. Раненые. Нуждаются в лазарете.

Дружинник кивнул, но его взгляд на мгновение задержался на Марене с нескрываемым любопытством, а затем скользнул по черным доспехам его товарищей. Всеслав уловил в этом взгляде нечто — не просто любопытство, а некое превосходство, почти презрение к тем, кто не облачен в эту странную, звенящую сталь.

— Провожу вас до города, воевода, — сказал дружинник, разворачивая коня. — Приказ — всех прибывающих сразу доставлять к князю. Особенно вас.

Особенно его. От этих слов по спине Всеслава снова пробежал холодок.

Патруль окружил их небольшую группу, и они двинулись к парому, что курсировал через реку. По мере приближения к городу гул от рудников становился все громче. Теперь к нему добавлялись и другие звуки — скрип лебедок, крики надсмотрщиков, металлический лязг. Воздух стал густым и едким, с примесью угольной пыли и все тех же сернистых паров.

И чем ближе они подходили, тем сильнее становилась боль, что исходила из-под земли. Всеслав чувствовал ее теперь постоянно, как нарыв на собственном теле. Он видел, как Марена сжимает губы, и понимал — она тоже это чувствует. Для его людей и для дружинников это был просто шум и смрад. Для них же двоих это была агония.

Наконец они подошли к парому. Огромный, плоскодонный плот, управляемый десятком гребцов, принимал на борт телеги, людей, скот. Когда они ступили на его поскрипывающие доски, Всеслав в последний раз обернулся и посмотрел на ту сторону реки, на лес, из которого они вышли. Он казался таким тихим, таким чистым и далеким.

Плот отчалил, и могучая река понесла их к подножию семи холмов. К стенам, за которыми его ждала встреча с судьбой. И с князем, который, возможно, уже перестал быть человеком.

Он незаметно сжал в кармане черный камешек, данный ему Айно. Он был холодным и неподвижным. Как его собственное сердце в эту минуту.

Паром, огромный и неуклюжий, плыл по воле течения и усилий двадцати гребцов, чьи напряженные спины блестели от пота и речной влаги. От их синхронных движений исходил ритмичный скрип уключин и плеск весел, вплетающийся в оглушительную симфонию рудников. Середина реки стала точкой, откуда Град-на-Семихолмье предстал во всей своей подавляющей мощи и мрачном величии.

Стены, казавшиеся с дальнего берега игрушечными, теперь вздымались в небо дремучей громадой. Бревна, толщиной в два обхвата, были темны от времени и смолы. На частоколах, словно гнилые зубы, торчали заостренные колья, а за ними виднелись крыши сотен изб, теснящихся на склонах холмов, и дым, густой и едкий, стлался по всему городу, оседая на легких сажей и серой. Но даже эта знакомая картина была искажена. У подножия стен, там, где раньше шумел торг и ютились лачуги рыбаков, теперь вырос хаотичный поселок из глинобитных мазанок и землянок. Оттуда доносился лай собак, плач детей и гул тысяч голосов — не радостный гомон горожан, а усталый, подавленный ропот. Это был лагерь тех, кто копал. Рабы, преступники, согнанные со своих земель крестьяне — живая сила, питающая ненасытную утробу рудника.

Всеслав стоял у края плота, не сводя глаз с приближающегося города. Он вдыхал воздух, и это уже не был знакомый запах дома — реки, дегтя и печеного хлеба. Теперь это была густая смесь пота, человеческих испражнений, гари и все той же едкой, металлической пыли, что висела над шахтами. Его горло першило, а в груди сжимался холодный ком.

Но хуже всего было другое. Та самая боль, что он чувствовал издалека, здесь, в эпицентре, превратилась в невыносимый гнет. Она исходила не только из-под земли, но и из самого города, из этих новых, черных доспехов дружинников, из самого воздуха. Это была не просто агония спящего Бога. Это был вкус его гнева, медленно, но верно поднимающегося из глубин. Всеслав чувствовал его на языке — привкус расплавленного камня и озона. Он слышал его в ушах — низкочастотный гул, похожий на отдаленный обвал. Его дар, эта проклятая гиперчувствительность, кричала в нем, требуя бежать, спрятаться, закрыться от этого кошмара.

Он посмотрел на Марену. Она стояла рядом, ее лицо было бледным и напряженным. Капельки пота выступили на ее лбу, несмотря на прохладный речной ветерок. Она встретила его взгляд и едва заметно кивнула. Она чувствовала то же самое. Они вошли не просто в город. Они вошли в зону бедствия.

Патрульный, представившийся как Святогор, молодой дружинник с надменным лицом, слез с коня и подошел к ним.
— Воевода, приказ — сразу к князю. Ваших людей отправят в казармы, раненому предоставят лекаря. А пленницу… — его взгляд скользнул по Марене, — в подземелье терема.

— Пленница остается со мной, — холодно парировал Всеслав. — Она не простая разведчица. Ее показания могут быть ценны. Я лично представлю ее князю.

Святогор нахмурился.
— Воевода, приказ…

— Я беру ответственность на себя, — Всеслав перевел на него взгляд, в котором внезапно вспыхнули зеленоватые искры того самого дара. — Или ты хочешь объяснять князю, почему ты упрятал в яму источник информации, который мог бы пролить свет на атаки сквернопоклонников на его границах?

Молодой дружинник попятился, лицо его побелело. Шепоты о «вещем взоре» Всеслава были хорошо известны.
— Как скажете, воевода. Но я должен доложить.

— Доложи, — отрезал Всеслав и отвернулся.

Паром с глухим стуком причалил к бревенчатому причалу. Их встретила толпа грузчиков, странников и нищих, но путь им тут же расчистили двое других дружинников из патруля. Их черные доспехи зловеще поблескивали в свете факелов, уже зажженных на стенах против наступающих сумерек.

Шествие по улицам города стало для Всеслава путешествием в кошмар. Знакомые улочки, где он бегал мальчишкой, были неузнаваемы. Воздух был густым и трудно дышащим. Лица прохожих были серыми от пыли и усталости, глаза потухшими. Повсюду сновали дружинники в тех же черных доспехах, их присутствие ощущалось как дамоклов меч. Но самое ужасное ждало их, когда они стали подниматься по мощенному булыжником взвозу к княжескому терему.

Слева от дороги, за частоколом из заостренных бревен, зиял вход в главную шахту. Он был огромен, как пасть чудовища, и из него вырывался не просто шум, а оглушительный рев — лязг железа, скрежет камня, вопли людей и животных, сливавшиеся в один сплошной звук страдания. Над входом висела голова неведомого зверя — гигантского, с острыми клыками и пустыми глазницами, трофей, добытый, должно быть, в тех самых глубинах. Оттуда же, из чрева шахты, выходили бесконечные вереницы людей. Они тащили на своих спинах корзины с рудой — не обычной, а той самой, кроваво-рыжей, испещренной прожилками тусклого серебра. Их спины были согнуты, ноги подкашивались. Надсмотрщики с плетьми из жил подгоняли отстающих. И над всем этим витал тот самый желтоватый, ядовитый дым.

Всеслав почувствовал, как его тошнит. Он не просто видел это. Он чувствовал боль каждого удара кирки по живому телу Бога. Он слышал шепот умирающих в забоях. Его собственное тело отзывалось на эту пытку ноющей болью в костях.

Марена шла, сжав кулаки, ее ноздри раздувались от гнева и отвращения.
— Они не просто добывают, — прошептала она так, что слышал только он. — Они истязают его. Каждая капля этой «крови» выжата из мук.

Вадим, шедший сзади, мрачно сплюнул.
— Никогда не думал, что доживу до такого. Это не работа. Это ад.

Наконец они достигли ворот княжеского терема. Они были не деревянными, а обитыми кованым железом, и на них был вычеканен все тот же символ — молния, разрывающая гору. Стража у ворот была облачена в полные доспехи из черного металла, и их лица, скрытые за забралами-полумасками, были непроницаемы. От них исходило ощущение нечеловеческой силы и холода.

Святогор что-то сказал старшему из стражников, тот кивнул и жестом пропустил их внутрь.

Двор терема был вымощенным тесаным камнем. Здесь было чисто, просторно и безлюдно. Тишина после уличного гула была оглушительной. Но и здесь, в самом сердце власти, Всеслав чувствовал ту же боль, тот же гнет. Он исходил откуда-то из-под земли, из глубоких подвалов, куда, вероятно, свозили добытое серебро.

Их провели через сени в просторные, слабо освещенные палаты. Стены здесь были обиты темным бархатом, на полу лежали шкуры медведей. В воздухе витал запах воска, дыма и чего-то еще — сладковатого, дурманящего, как аромат редких ладан. В конце зала, на возвышении, стоял дубовый резной трон. И на нем сидел он.

Князь Ярополк Грозовержец.

Он был таким, каким Всеслав помнил его — мощным, широкоплечим, с густой черной с проседью бородой и пронзительными глазами цвета обсидиана. Но было в нем и нечто новое. Его лицо, всегда полное грубой силы и воли, теперь казалось высеченным из гранита. В его позе читалась не просто власть, а нечто большее — уверенность полубога, взирающего на смертные. На нем был парчовый кафтан, но поверх него он носил не традиционную кольчугу, а странный, чешуйчатый доспех из того же черного металла, что и у его дружинников. Доспех сидел на нем так, словно был второй кожей.

Рядом с троном, в тени, стояла еще одна фигура. Высокий, иссохший человек в длинных, простого черного сукна мантии. Его лицо было скрыто капюшоном, но из-под него виднелся длинный, костлявый подбородок и тонкие, бледные губы, сложенные в подобие улыбки. В его длинных, узких пальцах был посох из темного дерева, увенчанный кристаллом мутно-фиолетового цвета, в глубине которого пульсировал слабый свет. От него не исходило никаких эмоций, лишь пустота, холод и тот самый сладковатый запах.

Черный Жрец. У Всеслава не осталось сомнений.

Ярополк медленно поднял голову. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, упал на Всеслава, скользнул по его спутникам, на мгновение задержался на Марене, и вернулся к нему.

— Всеслав, — голос князя был глухим, как подземный гром, и он заполнил собой всю палату. — Наконец-то. Я начал думать, что ты пренебрег моим призывом.

Всеслав сделал шаг вперед и склонил голову в формальном поклоне.
— Князь. Я прибыл, как только получил твое повеление.

— Я вижу, — Ярополк откинулся на спинку трона. — И я вижу, ты привел с собой… гостей. Кто эта женщина? И почему она в цепях?

— Это Марена, дочь Тойво, старейшины народа чудь, — отчетливо произнес Всеслав. — Мы взяли ее в плен в стычке со сквернопоклонниками на границе Пущи. Ее отряд был уничтожен теми же тварями, что атаковали нас. Я счел, что ее показания могут быть ценны.

Из тени рядом с троном послышался тихий, шипящий смешок. Черный Жрец не шевельнулся.

— Чудь… — протянул Ярополк, и в его глазах вспыхнул интерес. — Народ, что живет у Каменного Пояса. Хранители древних секретов. Почему она шла сюда?

— С предупреждением, князь, — громко и четко сказала Марена, не дожидаясь, пока Всеслав ответит за нее. Ее голос, холодный и звенящий, резанул по душной атмосфере зала. — Я шла, чтобы предупредить тебя, что твои действия губят не только мой народ, но и твой собственный. Ты роешь слишком глубоко. Ты будишь того, кто должен спать.

Наступила мертвая тишина. Даже факелы на стенах, казалось, перестали потрескивать. Ярополк медленно поднялся с трона. Его фигура, и без того внушительная, казалась теперь гигантской.

— Предупреждение? — его голос пророкотал с опасной мягкостью. — Ты приходишь в мой дом, пленница, и говоришь мне, что я делаю? Ты, дикарка из лесов, учишь князя Руси?

— Я говорю не как дикарка, а как посол народа, который старше твоих городов, — не дрогнув, парировала Марена. — Мы храним знание о Каменных Богах. О том, что ты называешь Стрибогом. Его пробуждение — это смерть для всех.

Ярополк замер на секунду, а затем громоподобный, лишенный всякой веселости смех вырвался из его груди.
— Смерть? Дитя мое, ты ничего не понимаешь! То, что ты называешь смертью, — это рождение! Рождение новой эры! Эры, где Русь будет простираться от моря до моря, а ее правитель будет не просто князем, а живым богом, правящим с пробужденными Богами-горами как со своими тронами!

Он широко раскинул руки, и его черный доспех замерцал багровыми отсветами.
— Я не будил Стрибога, глупая девочка. Я делаю его частью себя! Его кровь течет в жилах моей дружины! Его сила наполняет меня! Скоро он откроет глаза, и первое, что он увидит, будет мое лицо! И он склонится передо мной!

Всеслав слушал, и леденел ужас сковывал его. Это было хуже, чем он думал. Ярополк не просто был одержим. Он был безумен. Безумен от той самой силы, которую он пытался покорить.

Черный Жрец в тени снова тихо засмеялся, и на этот раз его шепот, ползучий и вкрадчивый, донесся до всех:
— Великие слова, мой князь. Истинная воля повелителя. Но возможно, нам стоит выслушать, что именно собиралась сказать княжна. Возможно, в ее словах есть зерно… полезной информации.

Ярополк остыл так же быстро, как и вспыхнул. Он тяжело опустился на трон.
— Возможно. — Его взгляд снова стал оценивающим. — Хорошо. Всеслав, ты выполнил свой долг. Ты доставил ее. Теперь твоя задача окончена. — Он мотнул головой страже. — Отвести пленницу в покои в башне. Не в темницу. Охранять. Я поговорю с ней позже. А тебя, Всеслав… — его глаза сверкнули, — я жду на совете завтра на рассвете. У меня для тебя есть… особое задание. Задание, достойное твоего дара.

Стража взяла Марену под руки. Перед тем как выйти, она бросила на Всеслава последний взгляд. В нем не было страха. Было предупреждение. «Теперь ты видишь».

Когда ее увели, Ярополк снова обратился к Всеславу.
— Твои люди будут размещены и накормлены. Ты же… отдохни. Тебе понадобятся силы. — Он улыбнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого. — Завтра начинается новая эпоха, Всеслав. И ты будешь у ее истоков.

Всеслав склонился в почтительном поклоне, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как взгляд Черного Жреца, невидимый, но тяжелый, как свинец, провожает его, пока он вместе со своими изможденными людьми покидал палаты.

Выйдя на крыльцо терема, он снова окинул взглядом город, лежащий в сумерках, пронзенный багровым заревом рудников. Воздух был густ от смрада и боли. Он сжал в кармане черный камень Айно. Он был все так же холоден.

Он не просто вернулся домой. Он шагнул в пасть безумия. И завтра ему предстояло решить — стать ли ему орудием в руках этого безумия или тем клинком, что попытается его остановить.

Казармы, куда их определили, располагались в каменном здании у подножия холма, в тени княжеского терема. Когда-то здесь размещалась личная гвардия отца Всеслава, и от тех времен остались лишь голые, пропахшие дымом и потом стены да железные скобы для факелов, черневшие на потолке. Теперь же здесь царил дух чужого порядка — на грубых деревянных нарах лежали чужие свертки, у дверей стояли кадки с водой, из которых пили чужие люди, солдаты княжеской дружины, смотревшие на новоприбывших с холодным безразличием.

Ратибора сразу унесли к лазаретным братьям, чья обитель ютилась неподалеку. Вадим, Стемид и Лука, получив свою порцию похлебки и хлеба, молча улеглись на свободные нары, и через мгновение их дыхание стало тяжелым и ровным — сказывалась беспросветная усталость многих дней пути. Всеслав остался сидеть на краю своей койки, спиной к стене, так, чтобы видеть вход.

Он не мог уснуть. Слова Ярополка висели в его ушах, как набат. «Особое задание. Достойное твоего дара». Он знал, что это значит. Князь не стал бы тратить его, последнего Вещему, на обычные стычки или караулы. Его дар, его проклятая кровь, была нужна Ярополку для чего-то большего. Для чего-то, что имело прямое отношение к той агонии, что исходила из шахт.

Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от давящей тяжести, что исходила отовсюду — из-под пола, сквозь стены, даже из самого воздуха. Но чем сильнее он пытался сопротивляться, тем яснее становились образы. Он видел темные, пропотевшие кровью и потом забои, где люди-тени долбили кирками живое тело горы. Он слышал не слова, а чистую боль — глубокий, низкочастотный стон, исходящий из самых недр. И сквозь этот стон пробивался другой звук — мерный, гипнотический гул. Исходящий от черных доспехов дружинников. От самого терема. От того, кто сидел в тени трона.

Черный Жрец.

Всеслав попытался мысленно коснуться этого гула, понять его природу. Это было похоже на попытку притронуться к раскаленному металлу. Его сознание отшатнулось, обожженное холодом, который был жарче любого пламени. Это не была магия природы, не дикая сила духов. Это было нечто искусственное, вывернутое наизнанку, извращенное. Заклинание, вплетенное в сам металл, в саму плоть доспехов, заставляющее их звенеть в унисон с муками Бога, питаясь его болью.

Он резко открыл глаза, весь в холодном поту. Его сердце бешено колотилось. Он почувствовал привкус крови на языке — он прикусил щеку.

«Они не просто качают кровь. Они качают саму боль. И превращают ее в силу», — с ужасом осознал он. Это было гениально и чудовищно. Ярополк и его жрец не просто будили Бога. Они пытались подчинить его, поставив на службу своей мании величия, сделав его вечным источником энергии для своей военной машины.

Ему нужно было увидеть Марену. Поговорить с ней. Она понимала в этом больше. Но она была в башне, под стражей.

Тихо, чтобы не разбудить своих, он поднялся и вышел во внутренний двор казармы. Ночь была темной, луна скрывалась за рваными облаками. Воздух по-прежнему был густым и едким, но здесь, под открытым небом, дышать было чуть легче. Он прислонился к холодной каменной стене, глядя на темный силуэт теремной башни, где томилась княжна. Окна ее верхнего яруса были освещены.

Внезапно он почувствовал знакомое покалывание в затылке. Чужое внимание. Осторожное, как прикосновение паука. Он замер, не двигаясь, позволяя этому ощущению омыть себя. Оно исходило не из башни. Оно шло сверху, с крыши самой казармы.

Не меняя позы, он медленно поднял взгляд. На коньке крыши, силуэт вырисовывался на фоне менее темного ночного неба, сидела фигура. Высокая, худая, закутанная в плащ. И от нее исходил тот самый, сладковатый и дурманящий запах, что витал в тронной зале.

Жрец.

Сердце Всеслава замерло. Он не видел лица, скрытого в тени капюшона, но чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. Казалось, этот человек не просто смотрел на него — он взвешивал его душу, оценивая каждую трещинку, каждую слабость.

Всеслав не отводил взгляда. Он знал, что любое проявление страха или неуверенности будет немедленно использовано против него. Он стоял, впуская в себя эту пытку, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине.

Минута растянутый в вечность. Затем фигура на крыше плавно, без единого звука, откинула капюшон.

Всеслав ожидал увидеть лицо старца, изможденное аскезой, или, того хуже, лик чудовища. Но то, что он увидел, было куда страшнее. Это было лицо мужчины лет сорока, с правильными, почти красивыми чертами. Кожа была бледной, как у трупа, а глаза... Глаза были двумя бездонными колодцами тьмы, в которых не было ни зрачков, ни белков, лишь пустота, поглощающая свет. И в глубине этой пустоты плясали крошечные, багровые искры.

— Беспокойная ночь, не так ли, воевода? — донесся до него голос. Он был тихим, бархатным, и каждое слово будто обволакивало сознание, как ядовитый дым. — Земля не спит. И ее сны... такие тяжелые.

Всеслав не ответил. Он сжимал кулаки, чувствуя, как его дар бунтует против этой близости, пытаясь защититься.

— Твой страх перед ними понятен, — продолжал Жрец, и его тон был почти сочувственным. — Неотесанная, дикая сила. Ею нельзя управлять. Ей можно лишь... подчиниться. Или быть раздавленным. Но что, если я скажу тебе, что есть иной путь?

Он медленно поднял руку, и в его ладони вспыхнуло небольшое пламя. Но это был не огонь. Это был сгусток того же багрового света, что плясал в его глазах. Пламя было холодным, и от него исходила та самая, извращенная вибрация.

— Порядок, — прошептал Жрец. — Воля, облеченная в форму. Боль, преобразованная в мощь. Сон, ставший оружием. Твой князь видит себя богом на троне из гор. Он малодушен. Он хочет власти над миром. Я же... я предлагаю нечто большее. Перерождение самого мира. Очищение его огнем и переплавку в нечто новое. И совершенное.

Его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в Всеслава.
— Твоя кровь, мальчик... в ней ключ. Ключ не к пробуждению, как думает Ярополк. Ключ к контролю. К абсолютному, тотальному контролю над сном и явью. Ты мог бы стать не слугой, а архитектором. Соавтором нового творения.

Искушение прозвучало в его словах, как самая сладкая музыка. Избавление от хаоса. Превращение его дара из проклятия в инструмент созидания. Власть. Та самая власть, которой он никогда не жаждал, но которая вдруг показалась ему единственным спасением от безумия, что окружало его.

Но за этим искушением сквозил яд. Холодная, бездушная пустота. И Всеслав понял. Этот человек не желал ни власти, ни созидания. Он желал уничтожения. Полного и окончательного. И его слова были лишь приманкой.

— Я служу князю, — с трудом выдавил Всеслав, его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в ночной тишине.

Багровое пламя в руке Жреца погасло.
— Разумеется, — в его бархатном голосе прозвучала легкая насмешка. — Пока служишь. Но помни мое предложение, Всеслав Вещемь. Двери в новую реальность всегда открыты для тех, у кого хватит смелости переступить порог старой.

Он снова накинул капюшон, и его фигура начала таять, растворяться в темноте, будто ее и не было. Через мгновение на крыше никого не осталось. Лишь сладковатый запах еще витал в воздухе.

Всеслав тяжело оперся о стену, дрожа от напряжения. Эта встреча была хуже любого боя. Жрец видел его насквозь. Видел его страх, его слабости. И он предложил ему именно то, что могло бы стать выходом для его измученной души — порядок вместо хаоса.

Он посмотрел на освещенное окно в башне. Марена олицетворяла собой другой путь — путь борьбы, жертвы и, возможно, поражения. Путь, ведущий к вечному сну и забвению его самого.

В кармане его кафтана лежал холодный камень Айно. Он сжал его в ладони. Камень оставался безжизненным.

Внезапно с другой стороны двора послышался шорох. Всеслав резко обернулся, рука потянулась к эфесу сабли.

Из тени выступил Вадим. Старый воин был босой, в одной портке, его единственный глаз блестел в темноте.
— Нехорошее место, — тихо сказал он, подходя. — И нехорошие люди. А тот, на крыше... от него вообще волосы дыбом встают.

— Ты видел? — удивился Всеслав.

— Я многое вижу, — хрипло ответил Вадим. — Даже одним глазом. Особенно когда не сплю. И я слышал, о чем он говорил. Про архитектора.

Всеслав сглотнул. Он не хотел вовлекать старого солдата в эту пучину, но, похоже, выбора не было.
— И что ты об этом думаешь?

— Думаю, что любое предложение, которое начинается со слов «стань соавтором нового творения», обычно кончается на колу с твоей головой, — мрачно пошутил Вадим. — Я простой человек, воевода. Не смыслю в богах и снах. Но я знаю, когда от человека пахнет ложью. А от этого... пахнет гнилой пустотой. Как из той шахты.

Он помолчал, глядя на терем.
— Ты наш командир. Мы за тобой пойдем. Даже Лука и Стемид, хоть они и трясутся от страха. И этот калека Ратибор, если выживет. Но решение за тобой. Будешь служить князю — будем служить с тобой. Решишься на... что-то другое — скажешь куда идти.

Простая, солдатская верность. В этом безумном мире она оказалась единственной по-настоящему твердой точкой опоры. Всеслав почувствовал ком в горле.
— Спасибо, старик.

— Да не за что, — отмахнулся Вадим. — Просто если мы все же пойдем против князя, учти — шансов у нас чуть меньше, чем никаких. Эти новые доспехи... они не просто железные. Я видел, как один из таких дружинников сегодня вечером голыми руками согнал подкову. Просто так, забавы ради.

Всеслав кивнул. Он и сам чувствовал неестественную силу, исходившую от стражников. Силу, выжатая из страданий Бога.

— Я знаю. Иди спать, Вадим. Завтра... завтра будет интересный день.

Старый воин кивнул и, пошатываясь, поплелся обратно в казарму.

Всеслав остался один. Он стоял, глядя то на башню, то на темный силуэт терема, то на багровое зарево над шахтами. Внутри него бушевала война. Страх перед Жрецом и его обещаниями порядка. Ужас перед перспективой, которую открывала ему Айно. И яростное, глухое сопротивление самой идее служить безумию Ярополка.

Он достал камень Айно и сжал его в кулаке. Он был холодным и молчаливым. Ключ к спасению, который мог стать и ключом к его собственной гибели.

«Архитектор... или Страж», — прошептал он про себя.

Рассвет был уже не за горами. Скоро начнется совет. Скоро князь озвучит свое «особое задание».

Всеслав глубоко вздохнул, вбирая в себя отравленный воздух города, вбирая его боль, его безумие, его страх. Он не знал, какой путь выберет. Но он знал одно — бегству пришел конец.

Он повернулся и медленно пошел назад в казарму, навстречу последнему сну перед бурей. Его тень, отбрасываемая далекими огнями рудников, тянулась за ним длинной и искаженной, словно предвестник того, кем он мог стать.

Всеслав в бою с одержимыми разбойниками, его глаза и меч излучают неестественный свет.