Веселый Кабыздох

Я увидел Люсю – и мне сразу захотелось провалиться сквозь землю. Но, поскольку такой услуги земля мне не предоставила, пришлось срочно менять походку и корчить лицо до неузнаваемости. Сгорбившись, прихрамывая сразу на обе ноги и пугая прохожих перекошенной физиономией, я стал быстро удаляться от мужеподобной женщины. Я прекрасно знал: от моей бывшей сокурсницы лучше держаться подальше.

– Стоять, фриц! Я тебя засекла! Komm zu mir! – раздался за спиной такой грозный окрик, что у ближайших голубей случилась коллективная паника.

– Всё пропало… – втянув голову в плечи, подумал я и медленно обернулся.

– Давненько не виделись! Привет! Что это у тебя с фейсом, придурок?

С трудом вернув лицу прежнее, «долюскинское» выражение, я натянуто улыбнулся: – Лю-ся! Как я рад тебя видеть! Ты даже не представляешь! А лицо… это его так от радости перекосило.

– Не трынди, заморыш! – она и вытащила из сумки розовую пачку «Беломорканала» – ту самую, «для женщин», с оттенком ядерной нежности. Привычно надорвала, выдернула папиросу, скомкала её, как чек из супермаркета, и сунула в рот. Затянулась с таким хрустом, будто втягивала атмосферу целиком, и выпустила вонючее облако дыма прямо мне в лицо – как привет из преисподней. Я закашлялся, отгоняя отраву рукой.

– Чем занимаешься? Небось, сумки у бабулек тягаешь? – её тяжёлая ладонь дружелюбно хлопнула меня по плечу.

– Да что ты такое говоришь! – возмутился я, но голос вышел писклявый, как у мыши, которую застукали за кражей сыра.

– Шучу, шучу! Тут рядом есть забегаловка «Очкишка и марты» (производное от «Мартышка и очки»). Кухня у них отличная: уже не один десяток человек траванулись! – заржала «тётя-лошадь». – Пойдем, перекусим и поговорим о жизни. Мы ведь сто лет не виделись, очкарик!

– Давай лучше на лавке в парке. Я хочу умереть естественной смертью.

Она засмеялась своим фирменным прокуренным мужским смехом, от которого близстоящие деревья сразу начали сбрасывать листья вне сезона: – Ты и мёртвого уговоришь! Лавка так лавка.

Мы устроились на ажурной скамейке. Я вертел в руках прутик и рассказывал о своей жизни после института: – Вот… пописываю понемногу… – почесал нос и солидно поправил очки. – Правда, это у меня как аллергия – сезонное явление. Только с мая по сентябрь.

– Почему только с мая по сентябрь? – удивлённо подняла брови Люська.

– На то есть причины, — уклончиво ответил я, не желая раскрывать страшную тайну.

– Ну-ка, выкладывай! Не увиливай!

– Ладно… Просто с октября по апрель у меня мозг переходит в спячку. Как у сурка. Сижу, смотрю в окно, ем печенье и жду весну. А как только май – сразу вдохновение, муза, зуд в пальцах и желание что-то написать. Даже тараканы в квартире начинают аплодировать.

– То есть ты – сезонный писатель?

– Именно. Весна – цветёт сирень, цветёт вдохновение. Осень – цветёт плесень, цветёт лень.

– Ты посмотри, как это у тебя все устроено… Тебя хоть печатают?

Я почувствовал, как краснею.

– Ой-е-ей! Да ты весь покрылся румянцем, как девица, которая впервые в жизни водки хлебнула!

От этих слов я стал пунцовым.

– Ну-ка, колись, лошара! – она впилась в меня глазами.

Я почесал затылок. Понял: не отстанет.

– Ладно. Только никому ни слова. Молчок! – приложил палец к губам.

– Честное-пречестное! Ты меня знаешь! – она провела пальцами по губам, будто застёгивая молнию. – Мо-ги-ла!

Зная её, я понимал: завтра об этом узнает минимум половина города, включая даже тех, кто уехал в отпуск. Но деваться было некуда. Я облизал пересохшие губы и начал «колоться».

– М-да… Значит, долго оббивал пороги разных издательств. Одни редактора, не дочитав и абзаца, сразу выбрасывали в мусорное ведро мои труды. Другие, оказывались настырней: долго бегали за мной по улице с криками, что, мол, если поймают, то оторвут мне руки к какой-то матери за такие рассказы! Однажды убежать не успел – все-таки, догнали гения... До сих пор больно вспоминать об этом! Хотел было прошерстить Шекспира, но перехотел: надоело ходить в синяках. Махнул рукой на свои никем не признанные шедевры. И вдруг – письмо. Предложение напечатать рассказ в журнале «Кабыздох».

– Чё за журнал? – Люська прищурилась сквозь дым.

– Про гербициды, яды… Иногда попадаются неплохие аналитические статьи о навозе. Как бороться с сорняками, мухами, тараканами…

– И соседями, которые достали! – добавила она и расхохоталась.

– Отослал я им один рассказ. И он стал бомбой замедленного действия… так редактор написал. Положил журнал на кухне. Утром зашёл – все тараканы и мухи передохли. Даже кактусы завяли. Гербициды не понадобились. Вот она – убийственная сила слова!

– Вот это да! – глаза Люськи округлились.

– Потом мы провели эксперимент: если положить журналов десять, то мыши сами бегут, без всякой волшебной сопилки. Отнесли тираж в ларёк. Сначала не хотели брать: сказали, что от журналов попахивает чем-то нехорошим. Еле уговорили. Через неделю пришлось допечатывать – расхватали как горячие пирожки. Благодарные читатели разнюхали, в чем дело, значит… Постепенно ко мне стала приходить слава… и не одна она. Первые заявились люди в штатском – все как на одно лицо. Задавали каверзные вопросы.

– Какие?

– Вербовала ли моя бабушка дедушку.

– И что ты?

– Сказал правду: вербовала.

– Семейка шпионов!

– Да, нет! Ты не поняла – вы, женщины, от рождения все вербовщицы! Вербанете мужика хитрым способам, а затем, одурманенного, в загс пытать тащите!

– Да прям уж! Кому ты нужен, внебрачный сын Кощея! – заржала она. – Давай дальше, чмошник прыщавый!

– Не надо обзываться. Потом появились генералы: лампасы, медали, морды вот такие, – я показал руками, – с синими прожилками на носу.

– Почему с синими?

– От переутомления. Профессиональная болезнь. Допытывались: если сбросить на супостата тонны «Кабыздохов» с моими рассказами, то гады ползучие помрут сразу или ещё пошевелятся? Какая токсичность? Нужны ли противогазы или хватит бельевой прищепки? Я сказал: тараканы дохнут сто процентов. На людей действует выборочно – зависит от толщины кожи и состояния нервно –паралитической системы. Они потеряли интерес, выпили всю мою водку и ушли.

– Ух, как интересно! Прямо детектив какой-то! Ты вылитый Жапризо!

– Не надо обзываться, Люся!

– А что такого я сказала, блин! Посмотрите на него! Альдебаран на литературном небосводе! Давай, чеши дальше!

– Опять за свое! – я выразительно посмотрел на собеседницу.

– Все, молчу!

– Затем шпионы появились. Лето, жара… асфальт плавится, куры не несутся, а они – в плащах, шляпах, очках на пол-лица. У каждого по два тюбика крема для загара.

– Зачем им крем, если они в плащах?

– Для прикрытия! Чтобы не выделяться среди пляжников. Угощали ситром, пытались выведать секреты. Но не на того напали: на меня напала икота. Им надоело ждать, и они испарились. Правда, перед уходом всё вымазали кремом. Наверное, в отместку.

– У звёзд жизнь денежная, но со своими выкрутасами… – задумчиво сказала Люська. – Послушай, у меня есть один умопомрачительный стих!

– В смысле?

– В прямом! Давай впарим его в «Кабыздох». Вдруг от него сдохнет что-то крупнее твоего таракана!

– Давай рискнём. Чем чёрт не шутит.

Через неделю жители города наблюдали странную картину: симпатичные крыски, собрав манатки, массово покидали свои насиженные места.

Только я знал, в чём дело: на литературном небосклоне взошла ещё одна сверхновая, сверхмощная звездень по имени Люся.