Вестник

В лабиринтах Феса мы заплутали практически сразу. Ошеломленные жарой и вязким пахучим маревом, просто отдались этому нескончаемому чередованию торговых лавочек, неокрашенных стен, низких арок, нависающих над щербатыми ступенями. Яркие цвета, сверкающие предметы, смуглые лица — пестрый мир базара мелькал, не давая сосредоточиться на чем-то одном. А запахи специй, переспевших фруктов, сладких масел — все они топили в себе, доводя до головокружения.

— Главное, держись за меня. — Сказал я жене, крепко схватив ее за руку.

Нашей целью было найти кое-кого среди безумия восточного рынка. По-арабски я знал несколько слов, немного изъяснялся по-французски. Супруга знала английский, но все было без толку. Как объяснить местному жителю, что ищешь старуху, да не абы какую, а ведьму, самую сильную в Фесе, которая помогает забеременеть любой женщине, даже если у той уже седеют волосы, а врач сказал, что с мужем у нее, видите ли, несовместимость.

Но арабских слов «ведьма» или «старуха» мы не знали. Оставалось подходить к каждому торговцу и, накидывая на жену (а иногда и на меня) платок и странно закатывая глаза, делать вид, что качаешь ребенка. Со стороны выглядело, наверное, очень потешно. Да что там, «наверное», скоро мы стали центром внимания для местной ребятни, которая с веселым улюлюканьем провожала нас от лавки к лавке, копируя действия с платком и укачиванием невидимых младенцев.

Я предлагал деньги, покупал что-то совсем не нужное у каждого второго, но лавочники будто сговорились. Только посмеивались и качали головами: «Нет тут ни женщины, ни ведьмы. Это вам, наверное, в пустыню, к берберам» — отмахивались они.

Я взмок в своей рубахе и джинсах, жена тоже валилась с ног.

— Так, сказал я, все это без толку. Жди меня где-нибудь в тенечке. Вон там, например, где наливают чай с мятой. А я быстро схожу во-он до тех ворот, чтобы определить, где мы вообще.

А, может, найму местного, и продолжим искать. — Жена кивнула.

— Только не потеряйся, как обычно. — Попросила она.

И я пошел искать кого-нибудь, кто помог бы в нашей безумной затее. Слухи о чудесной старухе привели нас в Фес, они, если будет нужно, уведут и в пустыню. Жена узнала про эту волшебную «зачинательницу» год назад, когда все врачи говорили примерно одно и то же: «Женщина уже перешла возраст, когда все легко, а с мужчиной может быть несовместимость». Мы оба обследовались. У каждого по-отдельности — все живо, все работает. Как вместе, даже искусственно — никак. Я винил, все же, себя, да и врачи заключили, что это я веду неправильный образ жизни, чем, в итоге, делаю свою супругу бездетной и несчастной. «Вы слишком устаете на работе, ваше тело не хочет», — твердили мне врачи, — меняйте работу или климат».

В общем, я отправился искать что-то, непонятно что, в этом лабиринте из выцветших стен, безадресных домов и безумно узких улиц. Честно пытался заговорить с местными, но кто-то спешил, другие отмахивались. Я был для них неприкасаемым. Словно какой-то невидимый распорядитель медины запретил отвечать на мои вопросы.

Скоро не стало торговых лавочек, а потом — и людей. Я просто медленно брел, уже не понимая, в какую сторону возвращаться. Сел на пыльную ступеньку, чуть не придавив кошачий хвост. Грязно-белый кот не обиделся, начал тереться о ногу. Я почесал его за ухом. Вдруг кот подпрыгнул от громкого звука. Надо сказать, я тоже подлетел бы, будь поменьше ростом. Откуда-то сверху улицы грянул целый поток из железного звяканья, фальшивого завывания труб, странного, мяукающего пения. Скоро между домами замелькали пестрые ленты, мужчины с пышными усами вертели на фесках не менее пышные кисти, чумазые дети били в самодельные барабаны и литавры. Тут была даже пара женщин, исполняющих восточные танцы (впрочем, женская красота была полностью закрыта яркими покрывалами). Мы с котом инстинктивно отодвинулись, чтобы пропустить этот «оркестр», но он остановился аккуратно напротив нас. Кот тут же удрал, оставив меня лицом к лицу с этой шумной цветастой толпой. Я решил, что будут просить деньги. Но все они стояли молча. Пока по толпе (как она уместилась в этом узком проулке?) не пробежал шепоток, причем сразу на разных языках. Я расслышал что-то вроде «le messager»* и «herald»*, но чаще — «rasul, Rasul!»*. Может, я уже поплыл умом на жаре? Какой еще «вестник»?

/* Все эти слова означают «вестник»: «rasul» - араб., «le messager» - франц., «herald» - англ./

Толпа вновь зашевелилась, барабаны ударили дробь, ленты и пестрые палантины заколыхались в своем танце, а прямо передо мной, возник высокий худощавый господин в белом европейском костюме. «Вестник» резко отличался от толпы белыми, под стать кипенному костюму, волосами, но глаза его были черны и смотрели на меня лукаво. Он ухмыльнулся, положил руку мне на плечо и громко (явно не для меня, а для всей своей свиты) объявил по-французски:

— Il a perdu une femme (франц. — «Он потерял женщину»).

Я неистово закивал:

— Oui oui! Je cherche une vieille femme (франц. — «Да, да! Я ищу старую женщину»).

Светловолосый господин с улыбкой покачал головой:

— Non Pas vieux. Vous allez le dessiner (франц. — «Нет. Не старую. Ты ее нарисуешь»).

— Но я не умею рисовать! — Забывшись, перешел я на русский.

Однако Вестник взял меня за руку и куда-то потащил, на радость улюлюкающей толпе, которая потянулась за нами.

Черноглазый блондин шел уверенно. Редкие местные, попадавшиеся на пути, замирали и кланялись, видя его. Он кланялся в ответ, трепал по немытым волосам местную детвору, пожимал руки старикам.

Вдруг мы остановились у стены, самой простой, шершавой и грязно-розовой. Я вопросительно посмотрел на Вестника. Он приложил ладонь с длинными пальцами к моей груди — это я так поэтично решил, на самом деле он потянулся к моему нагрудному карману, из которого достал черный уголек, размером с грецкий орех.

— Но как?! — Спросил я опять по-русски, забыв, что незнакомец меня не понимает.

Блондин лишь развернул меня к стене, отдал уголь и повелел:

— Dessiner! (франц. — «Рисуй!») — Приказал он мне.

Я приложил уголек к поверхности, с секунду замешкался и провел неровную линию куда-то вниз. Толпа тут же радостно загалдела, загрохала в свои барабаны. Я же торопливо водил и водил по своему глиняному холсту. Эти дерганые движения вызывали у меня уже не просто удивление, но смех и детский восторг. Особо забавляло, что из-под черного угля, почему-то, выходят рыжие и красноватые линии. Задохнувшись, я остановился и отпрянул назад, чтобы посмотреть на свое художество. С розоватого фона на меня смотрела танцующая (или бегущая?) девушка в длинном платье, с огромной копной рыжих волос, держащая в руке ветку. Я оглянулся, чтобы спросить, что я такое нарисовал. Но вокруг не было ни души.

Я хотел сделать снимок на телефон, чтобы рисунок остался со мной, но карман брюк был аккуратно разрезан, а телефон и кошелек, конечно, перекочевали уже к другому владельцу.

Супруга паковала вещи и злилась на себя, на меня, на всю эту идею с «зачинающей ведьмой». Да, я понимал, что виноват. Не помог ей, нам, подвел всех. Как обычно… Я не стал рассказывать про свое приключение — только создавать лишние вопросы и объяснять, почему я вдруг рисую рыжих девушек, если женат на светловолосой? Утром мы вернулись в Питер, и супруга записалась на очередное ЭКО.

Через неделю волшебный Фес был уже словно отголоском давнего сна. Квартиру, конечно, украшали пестрые сувениры, я рассекал по дому в кожаных бабушах, а в спальне дымились благовония. Но все экзотическое очарование Магриба для меня меркло перед другими вопросами: кто та девушка на стене? Что за «Вестник» мне причудился? Было ли хоть что-то из увиденного реальным? Разбирая чемоданы, жена спросила, почему у меня на рубахе рыжие полосы и карман испачкан чем-то черным? Я сказал, что испачкался, когда ходил по городу.

А еще через пару дней мне начал сниться тот, нацарапанный углем, портрет. Волосы отстают от стены и рыжими лентами колышутся на ветру, разрастаются, огибают стену. И это уже не в заморской стране, а здесь, в питерском дворе-колодце с грязно-желтыми домами и пожухлой травой.

Жена повела нас к психотерапевту. Он долго рассуждал о комфорте и готовности к тому, чтобы иметь детей.

— Мы готовы. — Уверенно отвечала жена. — У обоих есть стабильная работа, купили квартиру, даже не в ипотеку. Мы счастливы и полны сил. — Сжимала она мою руку.

Доктор смотрел на меня, я кивал. Но он не унимался:

— Могут быть глубокие блоки, что-то из прошлого. Если вы не доверяете себе в чем-то, например, из-за какой-нибудь ситуации, то как-бы не доверяете себе и ребенка. Понимаете?

Рассказать ему, что ли, какие «видения» меня посещали в Фесе? И при чем тут, вообще, ребенок?

А мои рыжие сны продолжались. Девушка со стены обрела объем, и цвет, и запах. Нет, не кирпича и глины. Чем-то осенним, грустным пахло от нее. Так пахнет в парке, когда листва начинает рыжеть. Я знаю, что во сне не бывает запахов, но я их чувствовал. Иногда снилось, что девушка лежит, положив рыжеволосую голову мне на колени. Ее волосы ниспадают на асфальт (местный, питерский), окутывают мне ноги. Волосы просто везде: в иные дни я не видел ее лица, а только волосы, которые спускаются в каналы, наполняют их вместо воды и окрашивают в огненно-рыжий. Или ее голова в пол оборота. В небе — такое же рыжее солнце, иногда скрывается за рыжими тучами. Весь серый, гранитный город покрыт маревом огненных волос. Господи, да что за волосы такие!? Зачем я все это вижу? Тогда я тут же, во сне, беру топор, который оказывается в моей руке, и рублю шевелюру, что есть мочи. А в следующем сне я просто качаюсь в лодке на ее волосах, заполняющих реку, а на берегу веселятся рыжие дети…

На следующий визит к психотерапевту я пошел один, без жены. Рассказал про сон, избегая предыстории с Вестником. Доктор задавал вопросы: не было ли у меня рыжих девушек в прошлом? А может, сейчас я встречаюсь с рыжей? Я не встречался. Доктор прописал таблетки.

И в эту ночь я спал глубоко, без снов. Утром встал с дикой головной болью, но с облегчением, что отделался, наконец-то, от рыжего кошмара. Жена улыбалась — новый гинеколог сказал, что у нас есть шанс. Я кивнул и начал размешивать сахар в чашке кофе. Что-то блеснуло на поверхности. Я потянул ложку вверх – вокруг нее закрутился длинный рыжий волос. Жена посмотрела с недоверием.

— Это не мой. — Процедила она.

У нас обоих были короткие волосы: у жены — светлые, у меня — блекло-русые.

— Я не знаю, чей он.

— Но ты не удивлен?

И я рассказал ей про все, что было в Фесе. Вероятно, какая-то магрибская магия, которую мы так искали, а нашли что-то другое. Но жена не поверила, обиделась и попросила меня съехать на какое-то время. Я снял квартиру.

Мне становилось хуже. Рыжее безумие удалось изгнать из снов, а вот в реальности оно пока побеждало. Волосы стали попадаться везде: на одежде, мебели, в еде. Из-под крана шла рыжая вода, и отдельные волоски оставались на раковине. Я не хотел ложиться в лечебницу, но видимо, пришло время. Старательно собирая по всей квартире длинные волосы и скручивая в жгут, я вдруг осознал простую и ясную мысль — тут уже хватит, чтобы сделать петлю и покончить со всем этим.

Накрутив рыжую веревку на кулак, я пошел в сквер у набережной, чтобы с наступлением темноты сделать свое печальное дело. Быстро темнело. Беззаботная толпа гуляла, шумела, но больше всего людей было около яркого, обвешенного лампочками и пестрыми лентами двухпалубного теплохода. Через рупор гремела музыка и каждые две минуты объявляли на разных языках:

— Незабываемый цирк семи морей! Только у нас: клоуны, попугаи, ручные пумы, морские чудовища! Мастера акробатики! Восточные танцовщицы! И наш, единственный и неповторимый, — маэстро Вестник!

Меня аж передернуло, когда я услышал это. Голос из рупора повторил заветное слово еще пару раз, и я бросился к кораблю. Но странного блондина нигде не было. Я звал его на всех языках, которые только знал. Без толку. Сел на парапет, посмотрел на свою рыжую удавку. Вдруг на плечо упала тяжелая рука. Я обернулся.

— Думаешь, тебя это выдержит? — Спросил Вестник на чистом русском, и рассмеялся, указывая на мою ладонь. Между пальцев висела паутина с запутавшимися в ней рыжими листьями.

— Что со мной? Я сошел с ума? Рыжая девушка? Я ее выдумал?

— Нет, не выдумал. Ты забыл.

Вестник вдруг щелкнул меня по лбу, а потом закрыл длинной, узкой ладонью глаза. Сначала стоит темнота.

…И вот, я уже иду по парку вдоль набережной. Рыжие деревья, скамейки. Я иду мимо берега, переходящего в обрыв. Мне лет десять. Вдруг крик. Женский, может, девичий: «Не нужно! Пустите!» Я несусь на этот крик. Вижу, как двое парней придавливают девушку к скамейке. Она вырывается. Я что-то хочу прокричать, но не успеваю. Девушка бьет одного сумкой по голове, бежит в сторону берега. Я кричу: «Стой!» Или не кричу, а только успеваю подумать об этом? Насильники бегут за ней, хватают за рукав, она выскальзывает из куртки. Бежит вдоль кромки обрыва. Темно, скользко — она спотыкается и съезжает вниз. Я начинаю свистеть через пальцы, хулиганы разбегаются. Подбегаю к обрыву, всматриваюсь в темноту, потом спускаюсь ближе, но вижу на песке только тело, не долетевшее до воды. Ветку, зажатую в ее руке. Разметавшиеся по воде рыжие волосы, от крови, ставшие не то бурыми, не то черными.

…Я вспомнил. Тогда я позвонил в милицию из автомата, не называя себя. Не знаю, нашли ли тех подонков. Наверное, нет.

Вестник убрал руку, в его черных глазах мигали огни набережной. Показанное им воспоминание ошеломило меня:

— Я не помог ей… Я мог спасти, закричать, в конце концов!

— У каждого своя судьба. Это была ее. Ты просто стал свидетелем. Но то, что ты постарался забыть, жгло и мешало. Больше не будет. — Вестник улыбнулся.

— И что дальше? Зачем вы мне помогаете?

— Раз мы покончили с твоим «рыжим» прошлым, не пора ли встретиться с какого-угодно-цвета будущим? Плывем с нами, раз уж ты один из нас. — Вестник достал из кармана моей рубашки длинную оранжевую ленту.

— Почему это, я «один из нас»? И кто это — вы?

— Ну, — улыбнулся блондин, сверкнув глазами, — так запросто, в Фесе, найти нашу шайку и «самого Вестника» (от скромности он явно не страдал) смог бы далеко не каждый. Пойдем, с нами весело.

— А как же жена?

— Вот уж за кого точно можно не волноваться.— Он махнул рукой в сторону променада. А там — моя благоверная рядом с коренастым улыбающимся матросом. Вдруг потянулась и чмокнула его в щеку. Я уже подскочил, чтобы пойти и объяснить нахалу, кто здесь чей муж, но Вестник остановил меня:

— Она тебе не изменяет. Пока это просто ее одноклассник. Хотя, через пару лет, у них будет двое кудрявых сыновей. Видишь, никакая колдунья из Феса не понадобилась.

Я смотрел на свою счастливую, зардевшуюся супругу с легким сожалением, а может, с завистью.

— Это ее судьба, не твоя. А ты, мой друг, скорее — на корабль. Через полчаса отплываем.

Я еще раз бросил теплый, полный воспоминаний взгляд на жену. Она его подхватила и улыбнулась, махнув рукой на прощание.