Ветер и пламя

Снежный ветер свистел в узких бойницах Хогвартса, будто старый скрипач терзал струны, пытаясь вырвать из них мелодию, которую никто не хотел слышать. Замок дышал зимой: вычищенные до зеркального блеска коридоры отдавали стуком шагов, и тусклое свечение факелов в их нишах казалось теплее, чем было на самом деле. Все, кроме одного, спешили в свои гостиные — к жару каминов, к шороху страниц и тихим разговорам друзей.

Камесина Селвин не спешила.

Сумрак коридоров обнимал её, как старый знакомый. Она держалась прямо, почти величественно, хотя плечи её дрожали не от холода — от усталости. Задержание у профессора Флитвика, пусть и справедливое, оставило послевкусие — не стыда, нет, но раздражения, горького, как глентвейн с полынью. Она провела в библиотеке дольше положенного: изучала старые сводки судебных процессов по применению запрещённой магии — совсем не по заданию. Профессора это насторожило, и теперь, с краткой, но ясной нотацией, Камесина шла обратно в гостиную Слизерина.

Плащ шуршал, пятки ботинок отдавались в стенах замка — она была одна. Или думала, что одна.

— Заблудилась, Селвин? Или твой змеиный инстинкт ведёт тебя обратно в логово? — голос, как пощёчина, разрезал тишину.

Она остановилась, выдохнула медленно, беззвучно, и обернулась. На ступенях, освещённых сверху факелом, стоял Сириус Блэк — растрёпанный, в тёплой мантии Гриффиндора, с ухмылкой, что не знала границ между бравадой и вызовом. Его волосы, длинные и чуть влажные, спадали на лоб, глаза блестели — будто он только что вышел из драки или, хуже, собирался в неё вступить.

— Блэк, — произнесла она, как произносят фамилию человека, чья тень давно должна бы исчезнуть. — Не думала, что ты ещё не под своим одеялом.

— Не всем нужно десять часов сна, чтобы остаться красивыми, — ответил он мгновенно. — Хотя, глядя на тебя, можно и усомниться.

Она не ответила. Только подошла ближе, на шаг, достаточно, чтобы свет от факела лег на её лицо. Камесина Селвин была из тех, кого даже враги признавали безупречно воспитанными. Четкая речь, без единого дрожания в голосе, осанка, которую не сломаешь. Снежная принцесса — так её называли за глаза. Но только Сириус называл её иначе. Он знал: за её ледяной маской не только равнодушие, но и жгучая неприязнь — особенно к нему.

— Ты всё ещё не оставил эту манеру судить по фамилии? Или просто не можешь удержаться от привычных трюков для зрителей?

— А ты всё ещё держишься, будто весь замок — твой двор, а мы — просто грязные следы на мраморе, — он сделал шаг вниз, теперь их глаза были почти на одном уровне.

— Я не держусь, Блэк, — с едва заметной усмешкой ответила она. — Я просто знаю себе цену. А ты... ты всю жизнь тратишь на то, чтобы доказать, что не принадлежишь своей семье. Удивительно, сколько сил ты тратишь на бегство от собственной крови, и как часто возвращаешься к нашим с тобой разговорам. Почему бы тебе просто не уйти?

Её голос был как лёд на озере: ровный, прозрачный, но под ним — тьма. Сириус молчал. На мгновение — слишком долгое, чтобы не заметить. Он смотрел на неё, будто искал, во что вцепиться, за что уколоть, но все слова казались слишком лёгкими.

— Неужели ты думаешь, что всё это — делает тебя сильной? — произнёс он тихо, почти по-другому, и она замерла. — Ты только и делаешь, что прячешься за родом, за манерами. Как будто это спасёт тебя, когда всё начнётся по-настоящему.

— А ты думаешь, что громкий голос и дерзость заменят честь? — её глаза были неподвижны, как гладь воды. — Мы с тобой оба носим свои фамилии, как броню. Только я не притворяюсь, что она не моя.

Снова тишина. В этом заколдованном коридоре, где стены слышали всё, но никогда не повторяли, двое стояли, словно перед дуэлью. Их слова были клинками, и каждый выпад делался со знанием: они знают, куда бить.

— Ты меня не знаешь, Селвин. — Его голос снова стал язвительным, но в нём слышалась усталость. — И не пытайся.

— Я тебя вижу, Блэк, — произнесла она. — И это хуже.

Он хотел что-то сказать, но промолчал. Повернулся, будто собирался уйти, но задержался на полшага. Она стояла всё так же, будто скала, не способная пошатнуться от ветра.

— И всё-таки, — сказал он напоследок, — среди всех в твоей змеиной норе, ты — единственная, с кем хоть интересно спорить.

Он ушёл. Камесина смотрела ему вслед, пока шаги не растворились в каменной тишине. Она не дрожала. Только один мускул на щеке дёрнулся — почти незаметно.

Словно бы издалека, снова послышался ветер, завывающий в бойницах. Замок дышал. А она стояла посреди этого дыхания — как часть его, не подвластная ни времени, ни случайной встрече с мальчиком, который слишком часто смотрит ей в глаза.

Но она знала — это было не в первый раз. И, что хуже всего, не в последний.