Ветка черемухи

Отметить удачную сделку решили на турбазе. Имелись у Виктора Малышева знакомства хорошие, благодаря которым очень даже недорого можно было отдохнуть на природе. Турбаза была закрытая, принадлежала серьезному ведомству и в последние годы практически не использовалась. Она, конечно, выглядела не особо презентабельно: домики сто лет не ремонтировались, туалет был дощатый с дыркой по типу советско-пионерских, мостки у реки тоже расшатались. Но место все равно было хорошее. Очень уж красивый вид его окружал: тихо плещущая волнами Волга, густые заросли кустарника вдоль берега, непуганые птицы, поджавшая ногу цапля на противоположном берегу… И ко всему этому – никого посторонних! Никаких пьяных компаний в соседних домиках! Исключительно свои люди! Где еще такое организуешь в нашем тесном мире?

На турбазе собрались восемь человек: сам Виктор Малышев с женой Аленкой, его друг и компаньон Женька Сиволапов со своей подругой Каролиной и мужики-заказчики, сделку с которыми в этот день и отмечали, а при них то ли жены, то ли подруги. Девчонки, конечно, стали фрукты-овощи резать, а мужики мангал раскочегарили. Вскоре запахло шашлычком. Пока шашлыки жарили, мужики по рюмашечке опрокинули. Только Виктор минералку пил.

– Хоть пивка выпей, – предложил ему Александр Сергеевич, он был старше всех по возрасту лет на двадцать, седой, с красивым породистым лицом. С ним была девушка совсем юная, моложе остальных, сейчас она хлопотала у стола с другими женщинами. Изредка Александр Сергеевич поглядывал на нее нежно, но рассеянно.

Виктор отрицательно покачал головой.

– Не-а!

– Или ты за рулем?

– Я вообще не пью, – с улыбкой ответил Малышев, тоном давая понять, что хотел бы этот разговор закончить. Он чувствовал себя голым перед врачом, который на обследовании больно ткнул его пальцем в самое чувствительное место.

– Может, язва? – с сочувствием спросил Егор Котов, напарник Александра Сергеевича, живой, резвый, с блестящими маслянистыми глазками. Казалось, он считает, будто весь мир создан для его удовольствия, а жизнь тоже дана – для удовольствия. Виктор отмахнулся.

– Да ты, наверное, закодированный? – закусывая водку свежим огурцом, догадался Котов. Виктор напрягся и ничего не ответил. – Да ты не переживай так. Я несколько пацанов знаю, они тоже закодировались. И ничего! Живы!

Виктору не нравился этот разговор, он попытался перевести его на другую тему:

– Здесь можно лодку взять напрокат. Не моторную, а такую, простую, весельную.

– Я первый очередь занимаю! – поддержал Женька. – Пойду Каролинку обрадую. Девчонки там без нас уже соскучились!

И он направился к навесу, под которым суетились девушки, откуда доносилась громкая музыка, женский смех и звук посуды. Виктору не понравилось, что Женька оставил его одного с заказчиками, по Каролинке он, видите ли, соскучился. Таких Каролинок у Женьки был воз и маленькая тележка, и еще будет.

– Может, вы тоже к женщинам пойдете? – предложил гостям Виктор. – Там веселее. А я уж тут сам дожарю.

– Еще успеем с бабами насидеться, – ответил Александр Сергеевич. – Мы уж пока лучше тут, в чисто мужской компании, а?

Тут из женской группы отделилась Аленка и направилась к мангалу. Она всегда так делала раньше, еще в те времена, когда Виктор сильно пил: контролировала, чуть он за стакан – у нее истерика. И бутылки била, и волосы ему драла, и сама с синяками ходила. Ничего не помогало. Сначала казалось, что ничего серьезного в его выпивках нет – все выпивают, только чем дальше, тем становилось хуже. Мать ему и капли какие-то в еду подливала, и фотографию к бабке-знахарке носила – на заговор от пьянства, а Виктору хоть бы что. Однажды он упился и чуть не умер – жуткое было похмелье. В тот день у них по случаю Витина сестра гостила, Вера. Она замужем за военным и вечно по стране мотается, на одном месте долго не живет, и у брата бывает нечасто, хотя они всегда были дружны. Вера в ужас пришла, когда увидела, чем Виктор стал за короткое время, и уговорила его пойти закодироваться. Врач советовал, чтобы и жена пришла, но Аленка рогами уперлась: «Не пойду! Пусть сам выкарабкивается!».

Не верила она ни в какое лечение. А это вот помогло. Полгода уже Малышев ни капли не в рот не брал. На фирму вернулся, за дела взялся, и успешно. Снова на человека стал похож – а что ему, тридцать лет не возраст. И сейчас Аленка подошла к мужчинам по привычке, поглядывая на Виктора все-таки подозрительно:

– Ну как, мальчики? Скоро?

– Можно начинать! – объявил ей Котов, улыбаясь умильно. – Шашлыки готовы. Или вы уже без нас начали?

– Несите, мы уж заждались.

– Как прикажешь, хозяйка! – Котов облизал Алену взглядом. Аленка всегда была красавицей – и в двадцать лет, и в тридцать: маленькая, как куколка, кажется, такую можно на ладошку посадить, стройная, волосы кудрявые шапочкой.

Егор сгреб веером шашлыки на шампурах и понес их к общему столу.

Алена пошла следом.

– Красивая у тебя жена! – сказал Александр Сергеевич, провожая ее взглядом. – Дети есть?

– Пока нет.

– Давай за детей выпьем! – предложил Сергеич и настоятельно добавил: – Выпей! За детей надо!

После кодирования Виктор все время чувствовал себя скованным гипсом и никогда не мог расслабиться, и теперь ему вдруг остро захотелось выпить. Он встряхнулся, чтобы отогнать это опасное желание. Сергеич между тем наполнил пластиковый стакан, опрокинул водку себе в рот, крякнул и вздохнул с сожалением:

– Понимаю, тебе даже пива нельзя.

Малышев нахмурился, но сдержался.

Наконец, шашлыки были готовы, и Виктор вместе со своим гостем присоединились к общей компании.

– Опоздавшим полагается! – выкрикнула крашеная в рыжий Людмила, эффектная молодая женщина, в которой было что-то вульгарное: слишком полные губы, слишком темные высокие брови, слишком туго натягивающая ткань футболки грудь. Людмила пришла с Котовым, но он о ней, кажется, забыл, обхаживая всех имевшихся в наличии дам.

В один миг перед Виктором и Александром Сергеевичем оказались наполненные стаканы. Сергеич сразу выпил свой.

Виктор помахал перед грудью скрещенными руками, отказываясь. Но Людмила не отставала:

– Выпей, выпей! А то будешь тут сидеть трезвый, как соглядатай. Пей, тебе говорят!

Виктор окинул взглядом сидевших за столом и понял, что все они уже хорошо пьяны. Его Аленка, между прочим, тоже. Она смотрела ласково и пухлые губы у нее были бантиком – Виктор как никто знал, что в таком состоянии она бывает очень отзывчивой. Красивая молчаливая подружка Александра Сергеевича смотрела вдаль своими большими прозрачными глазами.

– Витек, можно ведь одну рюмашечку! – неожиданно поддержал Людмилу Женька, который тоже в последнее время всегда делал недовольную мину, если чувствовал, что от Виктора пахнет спиртным, а тут с чего-то подобрел. – Ведь ты правда трезвый, как полицейский.

И Виктор взял в руки предложенный ему стакан.

Людмила запела – голос у нее оказался сильный и тоже красивый:

– Пей до дна! Пей до дна!

Остальные подхватили, и Женькин голос тоже зазвучал в общем хоре. Только Катя молча улыбалась, не сводя глаз с Александра Сергеевича. Казалось, она никого, кроме него, не замечает.

Виктор держал стакан, все-таки не решаясь выпить.

– Витя, не пей! – вдруг, встрепенувшись, крикнула Аленка, и ее милое лицо исказилось, совсем как в те дни, когда они ругались ежедневно.

Лучше бы она промолчала. Ведь знала же, что Виктор терпеть не может, когда им откровенно руководят, указывают, что он должен или не должен делать. Ведь он только из протеста мог что-нибудь натворить! И он снова взбунтовался!

Виктор выпил до дна и смял пластиковый стакан.

– Ура! – раздалось со всех сторон, а Виктор почувствовал себя так, будто томившийся в клетке зверь наконец вырвался на свободу, он почувствовал, что стал сам собой.

Аленка в ярости вскочила и выбежала из-за стола.

– Не переживай, далеко не убежит, – успокоил друга Женька, который оставил прекрасную Каролину и подсел к другому концу стола, поближе к Малышеву. – Закуси вот грибочком. Шашлычка попробуй!

Потом была обычная веселуха, как это обычно бывает: ели, пили, купались в речке, танцевали, кто-то, кажется, плавал на лодке – конец вечера Виктор помнил уже плохо. Все слилось: музыка, женский смех, визг, плеск воды, и сквозь какое-то желтое марево доносится мелодия: Людмила поет украинскую песню.

Проснулся Виктор почему-то у Сиволапова дома на диване. Было уже светло, но еще утро – часов пять-шесть. Нещадно болела голова, хотелось пить. Малышев со стоном поднялся и поплелся в туалет. Когда вышел оттуда, его встретил Женька, бодренький, умытый.

– Ну как?

– А, не спрашивай, – отмахнулся Виктор. – Почему мы к тебе поехали? Где Аленка?

– Она почти сразу такси вызвала и домой укатила. Пустяки. А мы еще долго там вчера зажигали. Давай опохмелимся.

Виктор промычал что-то, обозначающее согласие.

На кухне хозяин достал хлеба, колбасы и бутылку водки. Налил по пятьдесят граммов, выпили. Виктору стало немного легче. За окном, как бабы на базаре, галдели какие-то городские птицы. Свет легко проникал через тюлевые занавески. Приятно у Женьки, уютно, даже и не скажешь, что мужик живет один, без жены.

Так хорошо друзья сидели за столом, так душевно беседовали, как давно почему-то не беседовали, в последнее время все чаще по делу, наскоками. Женька, правда, больше не пил, сказал:

– Сегодня понедельник. Мне после обеда кровь из носа надо в налоговую, а ты угощайся. Я за компанию посижу.

Под дружеские подтрунивания, под веселые воспоминания о вчерашнем веселье, Виктор в одиночку выцедил бутылку. Он уже стал пьяным, его можно было снова отправлять на диван, но запасливый Женька вынул из холодильника новый пузырь, мгновенно запотевший, а в нем водочка, чистая как слеза. Дальнейшее полностью выпало у Виктора из памяти.

Все тело болело так, будто его отпинала банда злобных тинейджеров. Малышев не мог открыть глаза. Наконец, разлепил веки и постарался понять, где он находится. Квартира хрущевских времен. Убогая обстановка. Стол, старомодный телевизор, выгоревшие от солнца шторы – все было очень знакомым, хотя и подзабытым.

– А, никак очнулся? – услышал Виктор и сразу все понял.

Он находился у матери. Вот уж где меньше всего хотел бы он находиться в эту минуту. Слушать нотации было невыносимо.

– Мне плохо, мама.

Ксения Павловна мудро придержала пока упреки.

– Вставай, лечиться будем.

Она приготовила очень крепкий чай, дала каких-то таблеток. Через час Виктор уже почувствовал себя человеком, а не мешком костей.

– Какой сегодня день недели?

– Среда. Одиннадцать пятнадцать.

Виктор страдальчески схватился за голову.

– Мне на работу надо.

– Тебе домой нужно заехать! Побриться, переодеться. Посмотри, на кого ты похож!

Ехать домой Виктору не хотелось. Он логично предположил, что, наверное, у него случился конфликт с Аленкой, раз он оказался у матери. Однако пришлось.

На такси Малышев подъехал к своему дому, поднялся на четвертый этаж, ткнул ключом в замочную скважину. Ключ не поворачивался.

– Что за черт? – выругался Виктор.

Дверь неожиданно распахнулась. Это, услышав скрежет в замке и не дожидаясь звонка, ее открыла Алена.

– Можешь не пытаться открыть дверь, – сказала она с порога. – Я сменила замок. Надеюсь, ты не будешь претендовать на квартиру. Машина тоже останется мне. А тебе твоя фирма. По-моему, это справедливо, Виктор. Вчера я подала на развод. Вот твои вещи.

Аленка подтянула ближе к порогу две огромные дорожные сумки, аккуратно приготовленные заранее.

– Сюда больше не приходи и мне не звони. Я знать тебя не хочу, – и добавила врастяжку, сузив глаза в две щелочки: – Я тебя просто не-на-ви-жу!

Виктор не успел сказать ни слова, как оказался на лестничной площадке один с сумками. Он медленно спустился вниз и сел на скамейку на детской площадке.

Алена давно пугала его разводом, но пока до этого не доходило. Все-таки у них раньше была любовь. Да и осталась, никуда не делась, по крайней мере Виктор так чувствовал. Он не мог поверить, что Аленка больше его не любит.

Виктор пытался осознать случившееся. Эта квартира, купленная пять лет назад, когда фирма, наконец-то, стала приносить устойчивую прибыль, это уже не его дом. Его здесь не ждут, ему здесь не рады. Машина вот тоже. Как он без машины?

Малышев сидел на скамейке и ждал: сейчас жена выглянет с балкона и крикнет: «Ладно, заходи! Последний раз прощаю!» Но никто его не звал.

Виктор снова вызвал такси, погрузил сумки и отвез к матери.

– Мама, я пока у тебя поживу. Мы с Аленой разводимся.

– Я давно знала, что этим кончится, – всплеснула руками Ксения Павловна.

– Мама, давай не сейчас. Потом об этом поговорим.

Пока Виктор приводил себя в порядок, Ксения Павловна разобрала вещи. Поехать в свой цех он смог только к концу рабочего дня.

В приемной его улыбкой встретила кукольной внешности Ирина – три года назад они впервые смогли нанять секретаршу. Она так и работала – на два кабинета. В одном сидел Сиволапов, а в другом Малышев.

Свое дело Виктор основал, можно сказать, почти случайно. После армии он вкалывал на заводе простым рабочим. Только сразу после свадьбы тесть пристал к нему: «Как ты собираешься кормить семью? Слесарем много не заработаешь». Виктор возьми и ляпни: «Я мечтаю открыть свой цех по изготовлению гвоздей. Товар ходовой, всегда всем нужен». Естественно, ни о чем таком он не мечтал, это они с Женькой когда-то чисто теоретически рассуждали между собой, а тут просто вдруг вспомнилось. Тесть неожиданно одобрил: «Мысль неплохая», вскоре помог зятю получить льготный кредит и купить первый станок.

Разумеется, Виктор взял в долю Евгения. Долго друзья сами на новом станке работали, потом людей наняли. Так с самого начала и дальше повелось: Малышев занимался реализацией продукции – у него это хорошо получалось, обаятельным, наверное, он был. Клиенты ему всегда давали заказы охотнее, чем Женьке. С поставщиками тоже он лучше договаривался. Сиволапов же взял на себя походы по государственным инстанциям, бухгалтерскую отчетность, а позже и работу с кадрами. Он даже заочно закончил экономический факультет, получил диплом, над чем Виктор не раз посмеивался. Сам Малышев, кроме школы, больше не учился нигде, он сам шутил: «У меня три класса, четыре коридора».

Виктор намерился войти в свой кабинет, но его остановила Ирина.

– Виктор Владимирович! Евгений Николаевич настоятельно просил вас сначала зайти к нему.

И улыбнулась профессиональной бездушной улыбкой.

Малышеву и самому не терпелось поговорить с другом. Он должен был поделиться своей бедой, рассказать, что Алена подала на развод, пожаловаться, что снова запил – сорвался, но эта официальная просьба его насторожила. Он рывком распахнул дверь в кабинет Сиволапова.

– Здорово, Женька! Как ты тут? Что случилось? Почему не звонил, если что-то случилось?

Виктор плюхнулся в кресло у директорского стола.

– Я не звонил, потому что не знал, пришел ты уже во вменяемое состояние или не пришел, – мрачно ответил Женька.

– Пришел уже, как видишь.

– Очень хорошо. Тогда ознакомься.

Сиволапов залез в стол и вытащил какую-то бумагу. Виктор подвинул ее к себе и начал читать: «Договор купли-продажи» и далее. В договоре говорилось, что он, Виктор Малышев, продает свою долю в производственной фирме «Гвоздикус» Евгению Сиволапову за пятьдесят тысяч рублей.

– Ничего не понимаю, – растерянно сказал Виктор.

– Тут и понимать нечего, – холодно ответил Сиволапов. – Договор вполне легальный, подписан у нотариуса. Теперь я единственный владелец фирмы, а ты здесь никто.

– Ах, ты сволочь, – вскочил Виктор и схватил Женьку за отворот рубашки.

Ярость душила его. Он никак не ожидал, что лучший друг, самый надежный человек с детства, может так поступить, используя его беспамятное состояние. Да он свою долю даже бы за полмиллиона не продал, а тут копейки. Это подло!

– Отцепись! – с трудом оторвал его руки Сиволапов. – Забери из кабинета свои личные вещи и больше сюда не приходи, тебе здесь делать нечего.

Ярость, вспыхнув, сразу погасла, оставляя в душе слой пепла, который еще даже сам Малышев не успел разглядеть, только предчувствовал.

– Как ты мог, Женька? Как ты мог?

– Скажи спасибо, что я вообще тебя не заказал! Греха побоялся, а ведь были такие мысли, честно тебе скажу, – злобно ответил Сиволапов. – Каково мне было, когда приходилось за двоих работать – твои бесконечные запои раз за разом все чаще случались! А ты еще проценты требовал, будто они сами собой текут. Но это еще полбеды. Я боялся, что тебя, мертвецки пьяного, кто-нибудь поимеет, отожмет фирму, а в нее столько души, столько труда, столько нервов вложено! Все, все из-за твоей пьянки можно было потерять! Вот я и подумал: «Уж лучше я сам».

– Так это ты специально? – спросил Виктор, который кое-как находил в себе силы, чтобы выдавить голос, ставший вдруг бесцветным. – Ты же знал, что мне нельзя пить, я ведь лечился…

– Грош цена этому лечению! Я водку тебе в глотку не лил, мне даже уговаривать не пришлось. Ты сам!

Говорить было больше не о чем. Пошатываясь, Малышев встал и вышел из-за стола.

– Ирина поможет собрать твои вещички! – вслед ему крикнул Сиволапов.

Виктор не оглянулся и закрыл за собой дверь. Он прошел мимо секретарши, глаза которой горели любопытством, равнодушно, как мимо тумбочки.

Голова его шла кругом. Это просто невероятно. Так не бывает: столько всего в один день! Это невозможно. Это ему просто снится. Вот он проспится, и все будет как раньше. Но голова, как никогда была трезвая, и все виделось четко, будто черные галки на белом снегу. Его жизнь рухнула. У него ничего больше нет. У него нет любимой женщины. У него нет любимого дела. У него нет денег.

Он не сразу сориентировался, куда ему идти. С трудом, с болью вспомнил, что переехал к матери, и побрел домой пешком.

– У тебя на фирме проблемы? – встретила его Ксения Павловна, увидевшая с порога, что с сыном случилась беда.

– Мама, почему ты не на работе? – удивился Виктор, не ответив на ее вопрос. Ему хотелось скорее остаться одному и обо всем подумать.

Мама у него была молодая, на пенсию выйти еще не успела, работала методистом в детском саду.

– Во-первых, времени уже много. Дело к ночи. Я в такое время не работаю. А во-вторых, до середины августа я в отпуске, – отозвалась Ксения Павловна.

– А-а, понятно, – вяло ответил Виктор. – Я устал сегодня, пойду в свою комнату, ладно?

– Ты хоть поешь!

– Я не хочу.

Не раздеваясь, он лег на постель, на которой спал еще подростком, и уткнулся лицом в стенку. Сейчас ему не спалось. Глаза его оставались открытыми. Виктор снова и снова прокручивал события сегодняшнего дня. Слова, брошенные Аленой, звучали в висках, причиняя физическую боль. Потом откуда-то всплыло произнесенное Аленкиным голосом: «Ты ко мне пришел нищим, с голой задницей, таким и остался». Может, она говорила так во время одного из его запоев, а он тогда пропустил мимо ушей?

Виктору казалось, что он вырос, стал значимой фигурой за эти десять лет, а в итоге так и остался никем, пустым местом, ничтожеством, даже профессии не приобрел.

Наступило утро, но света в его душе не прибавилось. Виктор встал – бессмысленно, как манекен. О чем-то говорила ему мама, какой-то еды пыталась положить ему в рот, и он покорно жевал нечто, имевшее вкус бумаги. Он никуда не пошел, ни с кем не говорил, никого не хотел видеть. Целый день снова провел в своей комнате, стараясь осмыслить и переварить происшедшее.

Виктор то и дело перебирал в памяти, взвешивая, что больнее: подлость, предательство человека, которого он считал самым близким другом, или потеря любимой женщины? Все было больно. Женька говорил о том, что слишком много сил, нервов вложено в их фирму, но Малышев вложил их не меньше! Оторвать от него фирму, все равно что с живого снять кожу. Без своего дела он потерял всякую цель в жизни. Куда теперь идти? Придется снова копейки на хлеб зарабатывать, на чужого дядю ишача. Мысль об этом была просто невыносима.

День проходил за днем, а Виктор не видел просвета. Ксения Павловна откуда-то узнала, что Сиволапов отжал фирму у Виктора, пыталась разговорить сына, поддержать, но он не хотел ее слышать. Она поделилась своими тревогами с дочкой, и Вера хотела поговорить с братом по телефону, сказать, что они с мужем всегда ему помогут, чем могут, но и с ней он не стал общаться. Единственный человек, которого он хотел слышать, - была Аленка. Но Аленка не звонила. А ведь еще совсем недавно было время, когда они не могли прожить и часа, чтобы не услышать друг друга.

Ксения Павловна связалась с нею, рассказала о беде с фирмой, но Алена ничуть не прониклась сочувствием:

– Что хотел, что и получил, алкаш чертов. Я ему из милости еще пятьдесят тысяч со своего счета кину – я на дом копила, и все! Пусть он обо мне забудет!

Мать ничего не рассказала сыну об этом разговоре, а он меж тем несколько раз сам порывался позвонить бывшей жене, но каждый раз его что-то останавливало – категоричность, звучавшая в ее голосе при их последней встрече, безжалостность и отчуждение во взгляде.

«Ничтожество, – корил себя Виктор. – Ведь полгода держался, и не устоял. Слабак. И не допетрил, что тобой манипулировали, как матрешкой».

Если строго судить, то всю жизнь Малышев плыл по течению. На его счастье, ветер всегда был попутный, опасных рифов и мелей на его пути не встречалось, только так, по мелочи. Все шло как по маслу. И вдруг – шторм, девятый вал, кораблекрушение. У него всегда были помощники и советники, а если вдуматься, то и руководители, которые руководили им неназойливо, не грубо, так, что он этого почти не ощущал. И вдруг не оказалось никого. Теперь он чувствовал себя брошенным, преданным, использованным и ненужным.

Ксения Павловна, видя состояние сына, боялась оставлять его одного, но урожай на даче надо было снимать, дел было невпроворот. Первый раз она рискнула и оставила Виктора на день – утром уехала, а вечером вернулась. Осторожно зашла в квартиру, нагруженная сумками. Было тихо.

– Витя, помоги!

Он не откликнулся.

В тревоге мать заглянула в его комнату. Виктор все так же лежал лицом к стене. Было похоже, что он дремлет. Ксения Павловна втянула носом воздух, принюхиваясь: алкоголем не пахло. Это ее обрадовало, было бы просто ужасно, если б сын ушел в запой. Женщина осторожно прикрыла дверь и стала заниматься своими делами.

Виктор действительно подумывал, что можно сходить за бутылкой и попробовать утопить свою тоску, боль и одиночество в водке. Однако представил себя пьяным и понял, что легче ему не будет, только разъедающая чернота в душе станет гуще, и никуда не пошел.

В полной прострации он томился целую неделю – лежал и смотрел в потолок, а если ходил по дому, то как потерянный, пошел – и забыл куда пошел.

В пятницу Ксения Павловна уехала на дачу с ночевкой. Никто теперь не мешал Виктору додумывать мысли, не отпускавшие его все эти дни, а эти мысли становились все жестче и больнее.

Аленка, милая, цветочек аленький… «Я тебя ненавижу» – когтистыми клешнями по сердцу. Женька, друг, как ты мог? «Я тебя заказать хотел...» Лучше б ты убил меня, Женька! Убил. Умереть. Вот оно, решение. Просто умереть. Умереть просто.

Виктор моментально поднялся, еще не зная, что он будет делать. Ноги сами привели его на балкон. Один шаг и все! Он схватился за перила. Девятый этаж, обзор широкий, даже горизонт видно, тусклый в этот ранний час. Двор, знакомый с детства, только зелени стало меньше. Почти все газоны и палисадники в асфальт укатали, гравием засыпали под стоянки для машин. Соседние дома будто серые огромные корабли, собравшиеся на месте крушения своего товарища. Серое, душное как одеяло, небо, серый асфальт, серые здания…

А ведь они с Аленкой так недавно мечтали построить собственный дом, пусть не очень большой, но чтобы будущим детям хватило в нем места, и чтобы у дома был сад, и чтобы черемуховая ветка стучалась в окно.

И Виктор так ясно увидел этот дом – дом своей мечты, дом, которого никогда не будет, что по лицу его потекли слезы. Вытерев их пальцами, Виктор подумал: «Я ничтожество, ну и пусть. Меня все предали, бросили, ну и пусть. Только мою мечту никто у меня не отнимет. Мой дом и мой сад…»

Вместо слез к его горлу подступила тошнота. Он бегом помчался к раковине, где его долго выворачивало наружу, а потом умылся и посмотрел в зеркало помолодевшим взглядом.

«Интересно, сколько сейчас такие станки стоят? – неожиданно спокойно подумал он. – Надо в интернете посмотреть. Куда же мама мой ноутбук засунула? Вечно спрячет так, что не найдешь».

А вдали, за окном, в сером мареве пространства, появилась тонкая, робкая бледно-розовая полоса — вставало солнце.