Вход в Бездну. Том 1

Рассвет выползал из-за горизонта неохотно, словно боялся того, что увидит. Серо-жёлтое небо нависало над мёртвым городом тяжёлым саваном — ни облаков, ни просветов, только бесконечная муть, в которой вязнет свет. Ветер нёс колючую пыль, и она скрипела на зубах, забивалась в щели брони, хрустела на гусеницах, как толчёное стекло.

Колонна из трёх машин ползла по разбитой трассе, огибая кладбище гражданской техники. Остовы машин двадцатилетней давности торчали из пожухлой земли рёбрами доисторических чудовищ — проржавевшие насквозь «Жигули», грузовики с выбитыми стёклами, автобус с обугленным салоном, в котором до сих пор угадывались силуэты сидений. Надписи на бортах давно стёрло время, но кое-где ещё читались обрывки лозунгов: «…РАБОТА…», «…ПОБЕ…», «СЛАВА…».

Вместо снега — пепел. Он лежал серыми сугробами вдоль дороги, заносил обочины, скапливался в выбоинах асфальта. Говорили, что это сгоревшие леса за Уралом сыплются пеплом уже второй год. Или это не леса. Никто точно не знал.

Головной БТР-82 с бортовым номером «04» утробно рычал двигателем, с трудом переваливая через бетонные обломки, когда-то бывшие блокпостом. За ним тащился «Урал» с припасами — его кузов был затянут брезентом, под которым угадывались очертания ящиков и бочек. Замыкающий БТР с турелью держался в сотне метров, его пулемёт ворочался из стороны в сторону, словно щупальце нервного насекомого.

Разрушенная АЗС возникла слева по курсу — три колонки, похожие на скелеты гигантских птиц, облупленное здание магазина с пустыми глазницами витрин. На крыше, привязанный ржавой цепью к вентиляционной трубе, сидел скелет в камуфляже. Автомат всё ещё висел на шее, стволом вниз. Череп был повёрнут в сторону трассы — мёртвый часовой, охраняющий ничто два десятилетия подряд.

Игнат смотрел в смотровую щель, прижавшись лбом к холодному металлу. Пыль била в бронестекло, оставляя на нём рыжие разводы. Внутри БТРа пахло соляркой, потом и страхом — этот запах он научился различать за пять лет экспедиций, хотя никто из гражданских не верил, что у страха есть запах. Есть. Кисловатый, с горчинкой, от него холодеют кончики пальцев и хочется всё время проглотить тяжёлый ком в глотке.

«Восьмая экспедиция за пять лет, — подумал он механически, глядя, как мимо проплывают ржавые остовы вышек ЛЭП. — Седьмая не вернулась. Шестая вернулась тремя людьми из сорока. Пятая... Пятую я помню лучше других. Там погиб Костя. Он любил рассказывать анекдоты про учёных и всегда таскал с собой банку сгущёнки, хотя командование запрещало брать с собой лишний вес».

Он перевёл взгляд на фотографию, зажатую в пальцах. Отец в лабораторном халате на фоне огромного реактора, улыбается, щурится от яркого света. Снимок датирован 15 годами назад — за полгода до того, как комплекс «Заря» съел его. Официальная версия: погиб при исполнении служебных обязанностей. Неофициальная... Неофициальной не было. Были только слухи, которые обрастали мясом подробностей, как мутанты обрастают хитином.

«Мы — девятые, — подумал Игнат, пряча фотографию в нагрудный карман. — Счастливое число».

БТР тряхнуло на очередной колдобине, и чей-то автомат с лязгом стукнулся о борт.

— Твою мать, — выдохнули из темноты.

Игнат отодвинулся от щели и оглядел десантное отделение.

Теснота здесь была такая, что даже воздух, казалось, не помещался — приходилось втягивать его с усилием, проталкивая в лёгкие мимо чужих локтей и коленей. Скамьи вдоль бортов были рассчитаны на худых и невысоких, но реальность оказалась суровее чертежей: восемь человек в броне, с оружием, рюкзаками и ящиками боеприпасов между ног — это восемь лишних килограммов пота и злости на каждый квадратный сантиметр пространства.

Рем сидел напротив, разложив на коленях останки квадрокоптера. Пальцы у него были вечно в масле — даже после санобработки на них оставались чёрные ободки под ногтями, которые не отмывались ничем. Лысеющая голова блестела от пота, толстые щёки тряслись при каждом толчке.

— Сука, — бормотал он, втыкая отвёртку в недра дрона. — Четвёртый модуль сдох. Опять китайское барахло подсунули. Я же просил нормальные комплектующие, просил же! Нет, нам впарили это говно по цене золота, а оно дохнет на второй раз...

— Рем, заткнись, — устало попросил Сергей, не открывая глаз.

Сергей сидел у самой двери, положив автомат на колени. Шрам через пол-лица — осколочное, ещё с той войны, про которую официально забыли, но которая оставила свой автограф на каждом втором мужике его возраста. На шее болтались два жетона — тусклый металл, царапины, выбитые номера. Погибшие напарники. Он никогда не снимал их, даже в бане, даже когда спал. Говорил, что мёртвым тоже нужна компания.

— А чё сразу затыкаться? — обиделся Рем, но голос понизил. — Я ж для общего дела стараюсь. Без дронов мы как без глаз.

— Глаза у Кая есть, — буркнул Сергей. — А твои железки только стрелять мешают, когда они с неба падают.

Кай сидел в углу, подобрав ноги по-восточному, и чистил винтовку. Движения его были бесшумны даже в трясущемся БТРе — снайперский имплант позволял компенсировать вибрацию на уровне рефлексов. Тёмные очки он не снимал никогда. Под ними скрывался довоенный глазной имплант — редкая штука, доставшаяся Каю по наследству от какого-то покойника, который уже не мог на него претендовать. Говорили, Кай видит в темноте и может разглядеть муху за километр. Сам он не подтверждал, но и не опровергал эту информацию.

Малой сидел рядом с Игнатом, сжимая автомат так, словно боялся, что тот убежит. Молодой совсем — девятнадцать, не больше. Щёки ещё не обветрены пустошью, глаза горят надеждой, которая в этих краях дольше месяца не живёт. На шее — ладанка на кожаном шнурке. Земля из дома, объяснил он Игнату ещё при посадке. Мать дала, чтоб вернулся.

— Дядя Игнат, — Малой подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — А правда, что ваш батя там работал?

Сергей, не открывая глаз, бросил:

— Малой, не лезь.

— Да я чё, я просто спросить...

— Спросил — и хватит.

Игнат молча кивнул, подтверждая слова Малого, и отвернулся к стене. Не потому, что не хотел говорить. Просто слова про отца застревали в горле колючим комом, который не продохнуть.

Малой понял намёк, откинулся назад и уставился в потолок, шевеля губами — то ли молился, то ли повторял про себя инструктаж.

Нина сидела напротив Игната, поджав под себя ноги и уткнувшись в планшет. Лицо у неё было худое, иссушенное пустошью, с глубокими морщинами у рта и глаз — там, где чаще всего появляются складки от невысказанных слов. Руки в шрамах — химические ожоги, полученные ещё в институте, когда она работала с реактивами без защиты. Или не в институте. Нина не любила рассказывать о прошлом.

Она листала старые отчёты на планшете, периодически останавливаясь и делая пометки стилусом. Взгляд у неё был цепкий, оценивающий — такие взгляды бывают у патологоанатомов и сапёров. Людей она тоже рассматривала как потенциальный материал — живой или мёртвый, неважно.

— Нина, — позвал Игнат. — Что там по фоновой активности?

Она подняла глаза, моргнула, возвращаясь из своих мыслей.

— Растёт. Сейсмика показывает движение на третьем уровне и ниже. Что-то крупное перемещается.

— Люди?

— Вряд ли. Слишком хаотично. И слишком много тепла. Если бы там были люди, они бы грелись кучей, а это... это как стая. Или как один большой, который ворочается.

Рем прекратил ковыряться в дроне.

— Ты хочешь сказать, там может быть что-то размером с...

— Я хочу сказать, что не знаю, — отрезала Нина. — Для выводов нужны данные. Когда войдём — посмотрим.

БТР снова тряхнуло, и из-под сиденья выкатилась пустая гильза. Покрутилась на полу и замерла у ног Сергея. Тот открыл глаза, посмотрел на неё, перевёл взгляд на Малого.

— Чистил оружие?

— Ага.

— Перед выездом?

— Ну...

— Значит, не чистил. Вечером проверю. Если затвор заклинит в бою — будешь отбиваться прикладом. И молиться, что бы мутанты не любили твои молитвы, кроме них тебе никто не поможет.

Малой сглотнул и часто закивал.

Игнат снова приник к смотровой щели. Пустошь тянулась бесконечная, однообразная, мёртвая. Вдали уже угадывались очертания комплекса — циклопическое сооружение из бетона и металла, вросшее в холм, как клещ в тело.

«Отец, — подумал он. — Я иду к тебе. Не за правдой. Просто чтобы увидеть своими глазами. И, может быть, оставить там цветы в память о погибших. Если вообще нам получится туда выйти».

Колонна встала в километре от ворот — дальше техника не пройдёт, слишком открытая местность, слишком много глаз сверху. Если они там есть, эти глаза. Кто знает, что там поменялось за эти годы.

Двигатели заглохли, и тишина обрушилась на уши такой тяжестью, что заложило барабанные перепонки. После многочасового рёва эта тишина казалась почти осязаемой — она давила, втекала в уши, заполняла голову ватой.

Верн вылез из головной машины первым — командир экспедиции, кадровый военный до мозга костей. Пятидесятилетний, с жёстким лицом, на котором каждая морщина была прорезана ветрами и недосыпанием, седой ёжик на голове, глаза — два куска обсидиана, в которых никогда не загоралось ничего, кроме расчётов и приказов.

Он подошёл к БТРу Игната, хлопнул ладонью по броне. Дверь открылась, выпуская наружу спёртый воздух.

— Выдвигаемся пешком, — без предисловий начал Верн. — До ворот полтора километра открытой местности. Техника остаётся здесь как база отхода. Северов, ты идёшь со мной в голове. Рем, готовь дроны к запуску, как только войдём. Нина, если увидишь биологические аномалии — сразу доклад, без раздумий. Вопросы?

— Командир, — Нина уже держала в руках портативный сканер, похожий на старый допотопный радар. — Датчики фона показывают слабую активность под землёй. Сейсмика. Что-то движется.

— Конкретнее.

— Не могу. Слишком глубоко. Но там не просто механические колебания — там ритм. Как сердцебиение.

Верн помолчал, глядя в сторону комплекса. Ворота на фоне серого неба казались чёрным провалом, входом в никуда.

— Мы не для того тащились три дня, чтобы повернуть, — сказал он наконец. — Приготовиться. Выдвигаемся через десять.

Он развернулся и пошёл к головной машине, на ходу отдавая команды жестами.

Из БТРов выбирались люди. Шестнадцать бойцов, учёных, техников — разношёрстная компания, собранная под одну цель. Кто-то разминал затёкшие ноги, кто-то проверял снаряжение, кто-то просто стоял и смотрел на комплекс, пытаясь угадать, что их там ждёт.

Шестнадцать бойцов и один командир.

Игнат вылез последним. Воздух снаружи оказался не лучше, чем внутри — тот же пепел, та же пыль, только без примеси пота и солярки. Он застегнул бронежилет, проверил магазины в разгрузке, поправил планшет на поясе.

— Северов.

Он обернулся. Нина стояла рядом, пряча сканер в чехол.

— Твой отец работал в лабораториях нейроинтерфейсов, да?

— Да.

— Он что-нибудь рассказывал про систему? Про то, как она работает?

— Я был маленький. Он говорил про какие-то интерфейсы, но я думал, это сказки.

— Это не сказки, — Нина посмотрела на комплекс. — Это самое страшное, что придумало человечество. Мы научились влезать в собственный мозг. И мозг ответил — он пустил нас внутрь и захлопнул дверь.

Она отошла, оставив Игната с этими словами.

Через десять минут группа построилась. Впереди — Верн, Игнат и двое бойцов прикрытия. В центре — Нина с Ремом, тащившим ящик с дронами. По бокам — рассредоточенные стрелки. Замыкающий — Кай, который уже снял винтовку с предохранителя и вглядывался в пустоту через оптику.

— Пошли, — скомандовал Верн.

Группа двинулась к воротам.

Открытая местность перед комплексом напоминала лунный пейзаж — серая, изрытая воронками, усыпанная обломками. Группа растянулась цепочкой, стараясь держаться подальше друг от друга — на случай, если кто-то решит открыть огонь сверху.

Ноги вязли в пепле. Он поднимался маленькими облачками при каждом шаге, оседал на берцах, на штанах, на оружии. Игнат старался дышать через раз — пыль уже скрипела на зубах, оставляя во рту привкус горелого.

Комплекс вырастал на глазах. Тридцатиметровые ворота, покрытые ржавчиной, но невредимые — ни вмятин, ни пробоин. Над воротами — барельеф с серпом и молотом, выцветший, облупившийся, но всё ещё узнаваемый. Комплекс строили в восьмидесятых, потом бросили, потом достраивали в двухтысячных — и каждый архитектурный слой проступал сквозь другой, как кошмарный палимпсест.

Вокруг ворот простиралось кладбище техники. Сгоревшие БТРы, грузовики, остовы «Тигров» — некоторым машинам было лет двадцать, некоторым несколько месяцев. Один бронетранспортёр стоял на боку, его днище было вспорото так, будто изнутри кто-то вырывался наружу, раздирая броню голыми руками.

Игнат насчитал семь машин. Сорок человек минимум. Может, пятьдесят.

Кай шёл чуть в стороне от основной группы, держась на пределе видимости. Винтовка ходила из стороны в сторону, выискивая цели. Внезапно он замер, поднял руку.

Жест: «Движение на одиннадцать часов».

Все застыли, превратившись в статуи. Даже ветер, казалось, стих.

Игнат медленно повернул голову. На верхней точке ворот, там, где барельеф переходил в смотровую площадку, мелькнула тень. Слишком быстрая для человека. Слишком плавная для зверя. Она скользнула по краю, исчезла за выступом, появилась снова — и пропала, словно растворилась в сером бетоне.

Кай опустил руку. Группа выдохнула.

— Видел? — спросил Верн, не оборачиваясь.

— Да, — ответил Кай. — Но это не мутант. Слишком... осмысленно.

— Что значит «осмысленно»?

— Значит, оно не бежало. Оно смотрело. И ушло не в тень, а за угол. Зверь так не делает.

Верн помолчал, потом махнул рукой — продолжаем движение.

Подошли ближе. Теперь можно было разглядеть детали.

Площадка перед воротами была усеяна гильзами. Тысячи гильз — они хрустели под ногами, как осенние листья, катились в стороны, поблёскивали тусклой латунью. Калибры — 5.45, 7.62, даже 12.7 от крупнокалиберных пулемётов. Здесь стреляли долго, яростно, пока не кончились патроны.

Игнат нагнулся, поднял гильзу. Тёплая. Он отдёрнул руку, потом понял — показалось. Просто металл нагрелся от солнца.

— Кровь, — сказала Нина, указывая на тёмное пятно у стены.

Кровь была везде. На бетоне, на обломках, на остовах машин. Она засохла чёрными корками, потрескалась от времени, но кое-где ещё сохраняла бурый оттенок — значит, свежая. Неделя, может, две.

Следы когтей исполосовали металл ворот. Борозды глубиной до сантиметра тянулись от середины до самого низа — будто по воротам водили раскалёнными прутьями, выжигая узоры. Игнат провёл пальцем по одной из борозд. Металл был немного оплавлен по краям.

— Кислота, — сказала Нина, подходя. — Слюна или желудочный сок. Они переваривают металл, чтобы пролезть.

— Как?

— Не знаю. Ферменты. Или мутации зашли дальше, чем мы думаем.

В луже засохшей крови лежала оторванная, сильно разложившаяся, рука. Рукав камуфляжа, обгоревший по краям, пальцы сведены судорогой. Часы на запястье — дешёвые, электронные, с поцарапанным стеклом — всё ещё тикали. Секундная стрелка дёргалась, отсчитывая время, которого для владельца уже не существовало.

Малой подошёл, посмотрел, отвернулся. Его вывернуло прямо на гильзы — желчью и остатками завтрака. Он согнулся, хватая ртом воздух, по щекам текли слёзы то ли от боли, то ли от ужаса.

Сергей подошёл, хлопнул по спине.

— Привыкай, сынок. Здесь мясо дешевле патронов.

Малой выпрямился, вытер рот рукавом, кивнул. Лицо у него было белое, как пепел под ногами.

Нина надела перчатки, подошла к руке, осмотрела срез.

— Не ровный, — сказала она. — Не нож и не пуля. Когти или зубы. Но кость перекушена, как спичка. Чудовищная сила челюстей.

— Можем мы уже уйти отсюда? — спросил Малой дрожащим голосом.

— Можем, — ответил Верн. — Но сначала — Северов, проверь вон тот шлем.

Игнат посмотрел, куда указывал Верн. Под ржавым остовом «Урала», закатившись в щель между колесом и бортом, лежал шлем. Дорогой, командирский, с забралом и нашивками.

Игнат подошёл, нагнулся, вытащил шлем из-под машины. Тяжёлый, с вмятиной на затылке и глубокими царапинами на левом наушнике. Царапины шли параллельными линиями — когти. Они пробили пластик насквозь, оставив рваные дыры.

На нашивке — майор, фамилия почти стёрлась, остались только буквы «...ОВ».

— Седьмая экспедиция, — сказал Сергей, подходя. — Майор Громов. Я его знал. Хороший был мужик. Из старых, ещё с довоенной закалкой.

Игнат повертел шлем в руках. Внутренняя сеть ещё подавала слабые импульсы — датчики улавливали тепло его пальцев, пытались идентифицировать владельца.

— Можно прослушать последнюю запись, — сказал Рем, подходя с планшетом. — Если память не стёрлась. Дай сюда.

Он подключил провод к разъёму на шлеме, пощёлкал по планшету. Экран мигнул, пошла рябь, потом появилась надпись: «Последняя запись: 23:47, 14.03.2044».

— Два месяца назад, — тихо сказал Рем. — Нажму?

Верн кивнул.

Из наушников донёсся хриплый шум, потом тяжёлое дыхание. Стрельба — очереди, одиночные, крики «Контакт!» на заднем плане. Звук бегущих ног, лязг металла.

Голос — мужской, хриплый, срывающийся на крик:

— Они идут из вентиляции! Везде! Господи, они...

Звук рвущейся плоти. Влажный хруст, предсмертный хрип, бульканье крови. Потом тишина.

Рем отключил запись. Несколько секунд никто не говорил.

Малой стоял белый, как стена за его спиной. Сергей смотрел в сторону ворот, желваки ходили на скулах. Нина записывала что-то в планшет — фиксировала данные, пряча эмоции за цифрами.

Игнат снял шлем, посмотрел на него. Потом, не спрашивая разрешения, повесил себе на пояс.

— Пригодится, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Верна. — Там может быть ещё какае-то информация.

Верн хотел что-то сказать, но передумал. Только махнул рукой.

— Рем, займись воротами.

Рем подошёл к панели управления слева от ворот — древней, ржавой, но, судя по горящему диоду, всё ещё живой. Он подключил планшет, пощёлкал клавишами, присвистнул.

— Питание есть! — крикнул он. — Ну ничего себе, тут до сих пор ток идёт. Автономный реактор? Или солнечные батареи на крыше? Хотя какие, на хер, батареи, тут солнца почти не бывает...

На экране планшета всплыл интерфейс. Старый, допотопный, но понятный. Белые буквы на синем фоне, знакомые каждому, кто хоть раз работал с довоенными системами.

«Комплекс "Заря-2". Статус: аварийный режим. Активные системы: жизнеобеспечение — работает частично, наблюдение — активно, биологический мониторинг — ошибка доступа».

— Система жива, — сказал Рем, не веря своим глазам. — Командир, кто-то поддерживает минимальную работу всё это время.

— Люди? — спросил Верн.

— Не знаю. Может, автоматика. Может... ну, вы понимаете.

— Что?

— Может, те, кто живёт внутри. Они могут использовать системы. Для себя.

Верн помолчал, потом сказал:

— Открывай.

Рем ввёл команду. Сначала ничего не происходило, потом земля под ногами дрогнула. Глухой гул донёсся из-под земли, заскрежетали шестерёнки где-то в толще бетона. Ворота медленно, сантиметр за сантиметром, начали расходиться.

Из темноты туннеля пахнуло холодом. Запах был сложный — смесь озона, похоже работают какие-то электроустановки, сырости, значит где-то протекает вода, и чего-то сладковато-гнилостного. Этот третий запах перебивал всё — он вползал в ноздри, оседал на языке, вызывал тошноту.

Нина втянула воздух, принюхалась, как охотничья собака.

— Органика, — сказала она. — Много. И давно.

Ворота разошлись на ширину трёх человек и замерли. За ними — темнота. Абсолютная, непроглядная, вязкая.

— Фонари включить, — скомандовал Верн. — Заходим.

Группа втянулась в туннель. Свет фонарей выхватывал из темноты стены, покрытые слоем пыли и копоти. На полу — следы, много следов. Человеческие ботинки, лапы мутантов, что-то ещё, неопознаваемое.

Стены уходили вперёд бесконечным коридором. Металлические панели кое-где были сорваны, из-под них торчали пучки кабелей. Некоторые кабели шевелились — вибрация от шагов передавалась на провода, создавая иллюзию жизни.

За спиной с лязгом начали закрываться ворота. Лязг этот был страшнее любого выстрела — он отрезал путь назад, запирал их в каменном мешке. Малой дёрнулся было обратно, но Сергей схватил его за плечо, удержал.

Ворота закрылись с глухим ударом. Наступила тишина — такая полная, что слышно было, как кровь шумит в ушах.

Верн обвёл группу взглядом.

— С этого момента мы — сами по себе. До связи с поверхностью — триста метров бетона и стали. Рация работает только на прямую видимость, так что не отставать. Вопросы?

Тишина. Даже Малой молчал, только глотал воздух открытым ртом.

— Тогда работаем. Северов, твоя аналитика нужна в голове. Рем, следи за сигналом, если пропадём с радаров — сразу доклад. Остальные — периметр. Пошли.

Группа начала движение вглубь.

Игнат шёл вторым, сразу за Верном. Планшет в руках показывал карту, но карта была приблизительной — старые схемы, многие помещения не обозначены. Придётся разбираться на месте.

Он поднял глаза и краем глаза заметил движение на потолке. Камера — старая, круглая, с красным диодом — медленно поворачивалась, провожая их взглядом.

Игнат ткнул Верна в плечо, показал наверх.

Верн посмотрел, кивнул. Жестом показал остальным — «нас видят».

Красный диод мигнул три раза и погас.

Группа углубилась в туннель, и темнота сомкнулась за их спинами, как вода.