Видали мы ваши чудеса!

ОЛЬГА ГОЛОТВИНА

ВИДАЛИ МЫ ВАШИ ЧУДЕСА!

Ольге Костржицкой – с благодарностью

ПРОЛОГ. ДЕВА-ЛЕБЕДЬ

За свои двадцать лет не видывал князь Даримир ни такого дива, ни такой красы. И знал, что больше не увидит, сколько бы лет ни отпустили ему Доля и Недоля, прядущие нити жизней человеческих.

Ки́пень-озеро и впрямь словно кипело, сверкало в солнечных лучах. Но еще ярче, еще блистательнее было то, что возникало в этих лучах и плавно опускалось на берег.

Огромные белоснежные птицы слетали на песок в солнечном потоке и превращались в статных женщин в длинных белых накидках из перьев.

Даримир забыл об охоте, забыл о свите, которая сейчас ищет заблудившегося князя. Да что там, он имя-то свое забыл!

Девы-лебеди! Прекрасные чародейки, о которых поют песни и слагают сказки!

Еще одна! И еще!.. Сколько их? Восемь? Десять? Двенадцать?

Девы-птицы небрежно сбрасывали накидки на песок и, оставшись в длинных рубахах, бежали к воде. Счастливое Кипень-озеро принимало их в ореоле брызг. Волшебницы, словно деревенские девчонки, плескались и радостно вскрикивали.

До этого Даримир стоял, замерев и не дыша, в прибрежном орешнике, чуть разведя руками гибкие ветви. Но тут и сам не заметил, как выпустил бесшумно ветки из рук и шагнул на песок.

Что-то сверкнуло ему в глаза – как молнией ударило снизу вверх! Невольно князь опустил взгляд.

У его ног, словно снежный холмик, лежала белоснежная накидка. Каждое перышко было словно сделано из сияющего серебра, но складки были мягкие, плавные.

Не удержавшись, князь нагнулся и поднял невесомую прохладную ткань...

И будто гром грянул!

Ударил порыв ветра. Взвихрился песок у ног Даримира. Скрылось за тучей солнце. Тревожно зашумел орешник.

А девы-птицы с гневными гортанными криками ринулись к берегу. Яростной стаей неслись они на князя. Тот стоял не шевелясь, а в памяти вдруг всплыли слова старого ловчего Бражки: «Лебедь – птица сильная. Ударом крыла может убить человека...»

Но прекрасные чародейки не обращали внимания на стоящего столбом князя. Каждая подхватывала с песка накидку, набрасывала себе на плечи – и тут же в небо взмывала огромная снежно-белая птица!

Этот неистовый ураган продолжался недолго, лебеди растаяли в небесах. Теперь перед Даримиром стояла последняя из женщин-птиц – высокая красавица с нежно-белой кожей и с пышными светлыми волосами, такими длинными, что струились по рубахе и окутывали волшебницу с головы до ног, как плащ.

Она властно протянула руку к Даримиру:

– У тебя моя одежда. Верни ее мне.

До этого мгновения князь стоял как зачарованный, прижимая к груди накидку из перьев и, кажется, не дыша. Но красивый повелительный голос разом заставил его очнуться.

Она приказывает?! Да ему, Даримиру, за всю жизнь только один человек и приказывал – отец, пока жив был!

Ухмыльнувшись, Даримир спросил:

– А если не верну – что сделаешь?

Лебедь гневно сдвинула брови (и стала при этом еще прекраснее):

– Сейчас же отдай! Без одеяния я не смогу улететь!

– Так я и не хочу, чтоб ты улетала! – объяснил Даримир. Глянул в глубокие, большие глаза – и вдруг сказал без тени сомнения, как о чем-то давно решенном: – Хочу в жены тебя взять. Люба ты мне.

Ух, каким презрением полыхнули в ответ эти синие глаза!

– Я? Замуж за тебя?! Опомнись, человек!

– Зря гневаешься. Я тебе не случайный встречный. Я князь Даримир. И зову тебя в княгини.

– А хоть бы в царицы... Да я же тебя в жабу превращу!

А вот угроз Даримир и в детстве не боялся. К тому же он вспомнил слышанную в детстве от нянек-мамок сказку о царевиче, который забрал у девы-лебеди ее перышки – и без них она не смогла колдовать. Правда, та сказка плохо кончалась: глупый царевич, желая навсегда удержать лебедушку на земле, кинул перья в огонь – и тем погубил и любимую, и себя...

Князю захотелось проверить свою догадку. Он обеими руками взялся за накидку:

– А ежели пополам порву? Пока ты меня еще в жабу не превратила, а?

И увидел, как ужас исказил прекрасные черты.

– Нет! – воскликнула дева-лебедь. – Осторожнее! Мы... мы договоримся!

– Договоримся? – прищурился князь. – Я многого хочу. Мне нужно, чтобы ты была со мной рядом всю мою жизнь.

Он ожидал негодования... а красавица откинула голову и мелодично рассмеялась:

– Всего-то? Ну, это недолго!

И смел был князь, а при этих словах похолодел. Вспомнил, что лебединых дев называют вещими сестрами. Спросил хрипло:

– Ты прорицаешь будущее? Видишь людские судьбы?

Женщина приподняла высокие ровные брови, но тут же сообразила, почему князь задал этот вопрос.

– В одиночку будущее не увидишь, только всей стаей. Трудно это... Но ты не бойся. Мы, лебединые девы, живем такой долгий век, что с человеческим не сравнить. Для меня пробыть с людьми несколько десятков лет – это... это приключение. Неприятное, но приключение.

Князь устыдился своего мгновенного испуга, но постарался не показать виду. Сказал небрежно:

– Так оставайся со мною, покуда я жив. А как умру – получишь назад свои крылья, я заранее прикажу...

– Или покуда ты жив, – уточнила красавица, – или покуда я не верну свои крылья как-нибудь иначе.

Князь усмехнулся: мол, попробуй!.. Держа сверкающую накидку левой рукой, правой дернул застежку на своем плече, подхватил падающий на песок тяжелый плащ и протянул деве:

– Накинь, а то скоро тут будет моя свита. Незачем им на княжью невесту таращиться... Как тебя звать-то, душенька?

– Имя мое тебе ни к чему. Зови Лебедью...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КЛАД

1. ШИШИГА

– Пусти переночевать, хозяин добрый! – поклонилась путница крепкому седовласому мельнику. – Семья покойного мужа меня выгнала, чтоб наследством не делиться. Иду к своей родне, а тут – гроза...

Собравшиеся вокруг мельника родичи и батраки разглядывали странницу. Женщина знала, как она выглядит: повязанный по самые глаза темный вдовий плат, серый сарафан, вдрызг разбитые лапоточки.

– Гроза и впрямь скоро грянет, – откликнулся мельник. – Грех гостью с порога гнать.

– Спасибо, хозяин ласковый, – снова поклонилась женщина и смелее подняла глаза на людей.

Молода была вдова. Лет, поди, двадцати пяти. Статная, крепкая, сильная. Волосы темно-русые, глаза темные, взгляд умный, цепкий, живой.

– Хозяин? Это кто здесь хозяин? – раздался вдруг тихий страшный голос, похожий на змеиное шипение. – Здесь только одна хозяйка. Мельница моя. И хозяйство всё – моё. Мне и решать, кто тут ночует, а кто – нет!

Люди в тревоге расступились, и перед путницей оказалась старуха поразительного вида. Кика шита речным жемчугом, белая льняная рубаха, юбка из дорогого привозного аксамита. А сама старуха – длинная, тощая, высохшая, как рыбья кость. Горящие злые глаза глубоко запали в глазницы.

– Не серчай, бабушка, Гордея свет Вышатична, – поклонился старухе мельник.

«Бабушка? – удивилась про себя путница. – Этот седой человек ей не сын, а внук?»

Гордея Вышатична продолжала гневаться:

– Смерти моей ждете? Я вас еще всех переживу. Я трех сынов схоронила, да пятерых внуков, да двоих правнуков! И вас всех схороню!

Гостья глядела на хозяйку и вспоминала старых до белизны змей, переживших свой яд.

Эта старуха свой яд не пережила. Она им просто сочилась.

Обернувшись к путнице, Гордея холодно бросила:

– Я такого обета не давала, чтоб со всей Славии бродяжек привечать. Ни к чему ты здесь. Пришла незвана, уйди негнана!

– Дозволь сказать, бабушка, – тихо вмешался мельник. – Человека в грозу в дом не пустить – богов прогневить. Перун-Громовник и покарать может. Молнией в крышу...

За лесом откликнулся дальний гром.

Старуха с прищуром глянула на подходящие из-за леса тучи, словно увидела за ними грозного великана с молнией в руке.

– Ну... будь по-твоему, пусть приблуда остается. Только чтоб в доме не ночевала, еще стянет чего... Пусть ночует в амбаре, что над мельничным прудом.

Кто-то из батраков ахнул.

– Бабушка, – попытался заступиться за гостью мельник, – может, хоть на сеновале? Что она там украдет – охапку сена прошлогоднего?

– Вот дождешься моей смерти – тогда командуй... И чтоб еды ей не давать! Моего добра не хватит – нищих угощать... – Гордея обернулась к путнице: – Как звать-то тебя, гостьюшка дорогая?

На последних словах голос ее задрожал от ненависти.

Странница ответила кротко и спокойно, с глубоким поклоном:

– Ты, Гордея свет Вышатична, мое имя угадала. Сказала ты: «Пришла незвана...» Незваной меня люди зовут...

* * *

Незвану отвели в амбар, покосившийся над прудом так, что вот-вот был готов рухнуть в воду, и оставили одну. В амбаре был свален всякий хлам: сломанная прялка, груда протертой до дыр обуви, какую не взялся бы чинить ни один сапожник, и облезлый кожух из овчин, на который путница тут же уселась.

Со скрипом приоткрылась дверь, в амбар заглянула светловолосая, голубоглазая девчушка лет двенадцати. Заговорила веселым шепотом:

– Эй, гостьюшка... Незвана, да? Я тебе поесть принесла. Только тихо!

И протянула путнице ломоть хлеба с горсткой каши на нём.

– Спасибо, девонька, – протянула Незвана руку за угощением. – Как тебя зовут-то, добрая душа?

– Дарёной кличут.

– Родня хозяйская? – поинтересовалась Незвана, делая вид, что не заметила потрепанной одежонки на девочке.

– Нет, батрачу. Да всё равно уйду скоро. Плохое место. А скажи-ка, добрая женщина, пока ты странствовала, не встречался ли тебе человек: по виду бродячий торговец, при нем лошадка навьюченная, а на правой щеке у него – красное пятно от ожога, большое такое, во всю щеку?

– Не встречала. Да я по свету недавно брожу, только как овдовела... А кого ты ищешь, девонька? Родич он тебе?

Дарёна отмахнулась:

– Коль не встречала, так и говорить не о чем... Ты ешь на доброе здоровье!

Пока путница ела, девчушка, стоя в дверях, рассказывала про дела, что творились на мельнице.

Оказалось, Гордея в юности чем-то угодила черту и за то попросила у него долгой-предолгой жизни. А долгой-предолгой молодости попросить, дура, не догадалась. Вот и живет второй век да злобствует на весь свет. Младший правнук, Прибыша, любит батрачку Милану, но старуха запрещает им пожениться. А когда Прибыша с Миланой захотели вдвоем уйти с мельницы – пригрозила проклясть правнука. Проклятие старшего в роду – страшная сила...

– А скажи-ка, девонька, – спросила Незвана, – отчего все испугались, когда хозяйка мне велела ночевать в амбаре?

– Сюда по ночам из тростников шишига таскается, – шепотом ответила Дарёнка. – Задавить может...

И прочь убежала. Незвана с улыбкой поглядела ей вслед: шустрая девчонка ей понравилась.

Затем женщина поудобнее устроилась на кожухе, развязала платок и стала вслушиваться в звуки за стеной – там на пруду сонно вскрикивали дикие утки.

Но шаги раздались не оттуда, откуда ждала их Незвана.

Открылась дверь. На пороге встала Гордея Вышатична.

– Зашла я поглядеть, не взяли ли тебя в дом супротив воли моей... А почему они тебя снаружи на щеколду не заперли, недотепы?.. Эй, чего ты на меня уставилась?

Легко поднявшись на ноги, Незвана ответила:

– Прости, Гордея свет Вышатична, твоя кика нарядная набок сбилась. Дозволь, я поправлю...

– Ой! Больно! – крикнула старуха. – Убери лапы, медведица!

Сама поправила жемчужную кику и ушла. Снаружи стукнула щеколда: заперла-таки гостью, гадюка...

И тут ударила гроза, рухнул на крышу дождь.

Незвана передвинула кожух, чтобы на него не лили струйки с потолка, и принялась переплетать русую косу.

И не услышала за дождем, как зашлепали за стеной по грязи ноги – широкие, не человечьи. Сквозь дверь, не тронув щеколды, прошла-просочилась в амбар шишига.

Была шишига ростом мала, горбата, волочила по полу огромное брюхо. Руки – словно ветки суховатые, ладошки – как у лягушки, а зеленые волосы закручены пучком-шишом. Личико с кулачок, а глаза острые, словно шилья.

– Человечьим духом пахнет, теплой кровушкой, – проквакала она, усаживаясь под текущими с потолка струйками.

– То от меня пахнет, – почтительно откликнулась женщина. – Здрава будь, шишига, шишова сестрица.

– Ишь ты, – удивилась пришелица. – А как же твое имя?

Гостья ответила без запинки:

– Имя мое – Гордея, по отцу величают Вышатичной.

– Смела ты, Гордея Вышатична... – Шишига повторила имя, словно пробуя на вкус. – Смела, да больно проста, доверчива... Что ж, за почтительные речи не задавлю тебя. Заберу к себе. У меня в тине дворец из тростника. Будешь там мне прислуживать.

– Я бы, шишига-госпожа, за тобой бегом побежала. Да куда же в тину в этаких лапоточках! – Женщина приподняла ногу, покачала ступней на весу. – Они же развалятся! Вот были бы у меня сапожки...

– Принести сапожки – невелик труд, – снисходительно откликнулась шишига.

Поползла к двери... но вдруг остановилась. Уселась на прежнее место. Уставилась на гостью глазами-шильцами.

– Ага! Попрошу я знакомого беса, достанет он сапожки. А ты примеришь и скажешь: малы. Я за другими сапогами беса пошлю. Ты скажешь: эти хороши, да к сарафану не идут. Сапожки красные, а сарафан серый. Пошлю я беса за красным сарафаном. Ты к сарафану расшитый пояс потребуешь, потом – цветастый платок, потом – монисто... Протянешь время до петухов. С петухами я уйду, а тебе останутся наряды.

Незвана расхохоталась задорно, звонко:

– Ой, догадлива ты, шишига-хозяюшка!

– Меня в старые времена этак провела одна девица, – с досадой хмыкнула шишига. И вдруг вскинулась, прислушалась: – Что там, на крыше, зашуршало?

– Так дождь стучит, – удивилась путница.

– Нет, вроде бы еще что-то...

– А ты вскарабкайся да проверь, – безмятежно посоветовала Незвана.

– Время тянешь до рассвета? – остро глянула на нее шишига.

– Тяну, – не стала отпираться гостья.

– Боишься меня, стало быть? – во весь свой губастый лягушачий рот разулыбалась шишига.

– Ничего не боятся только дураки, а я не дура! – откликнулась женщина – и вдруг весело предложила: – Я смекалистая, ты смекалистая – а давай загадки загадывать! Коли проиграю – пойду к тебе в тростниковый дворец, в тинные покои. А ты что поставишь?

– Скажу, где горшок с золотом зарыт. Только, чур, мне начинать. Ну-ка, что это такое: брат брата трет, белая кровь течет?

– При мельнице живешь, про мельницу загадываешь? Жернова и мука. А это что: седые кабаны всё поле облегли?

– Туман, – блаженно откликнулась шишига. – Люблю туман... А вот эту отгадай. Кто ее ладит – тот ей не рад, а для кого ее ладят – тот о ней и не знает.

– Ты про домовину-гроб? Кто ее для покойника сколачивает, тот не радуется, а сам покойник про нее не знает...

– Угадала, – с досадой бросила шишига. – Давай свою.

– Сами не светят, а без них темно.

Шишига думала долго, но все-таки сказала:

– Глаза. А вот о ком я сейчас скажу? Пошли двое на дорогу. Первый рукой махнул, второй убил. Обоих люди взяли. Первого казнили, второму рады были.

Путница ответила с неожиданной горечью:

– Это разбойник и его топор. Уж знаю, что топору люди рады, в хозяйстве сгодится. А разбойничья жизнь медяка не стоит...

– Загадывай! – приказала шишига, глядя в упор на женщину.

Незвана так же пристально поглядела на противницу.

«А ежели спрошу про такое, о чем тебе, шишига, и думать противно, не то что говорить?»

И загадала простенькую загадку, какую любой с малолетства знает:

– Конь скачет, жаром пышет. Весь мир обежит, а никто его не оседлает.

Долго думала шишига. Очень долго. Уже и отгремела гроза, и дождь перестал хлестать по крыше... Наконец сказала неуверенно:

– Ветер?

– Ветер редко жаром пышет. Не угадала ты. Это солнце.

– Тьфу! Где ты загадки такие мерзкие берешь?

– В лесу на пенечке нашла, – дерзко ответила гостья.

– Твоя взяла. Но просто так золото отдать не могу, такой уж у меня норов. Должна ты мне, баба, дать взамен что-то свое.

– Что у меня своего-то? Лапти рваные?

– Кому нужны твои лапти? Глаз отдай.

– Жаль мне очей моих ясных. Не отдам тебе, шишига, глаз.

– Так зуб отдай.

– Жаль мне зубов моих жемчужных. Не отдам тебе, шишига, зуб.

– Так каплю крови отдай.

– Жаль мне крови моей горячей. Не отдам тебе, шишига, ни капли.

– Так и оставайся без золота, коли жадная такая.

– Проиграла, шишига, так плати. Могу дать волосок свой.

– Давай!

В тот же миг молодица увидела перед глазами лес, овраг, старый дуб. Земля под дубом стала прозрачной, виден в ней был печной горшок, светящийся изнутри. Чего только не было в горшке – и серебро, и золото, и каменья самоцветные...

– На какой зарок клад положен? – деловито осведомилась молодица. – А не то буду его брать, а он глубоко в землю уйдет.

– Разбираешься! – оценила шишига. – Зарок – сплясать под дубом. Да чтоб одна нога босая была, а вторая – обутая. Тогда клад в руки дастся... Давай волос! – Шишига потянулась к голове гостьи лягушачьими лапами.

Та отпрянула:

– Сама вырву!

Расплела косу, протянула шишиге волосок.

Та глянула с подозрением:

– Косы у тебя русые, а волос седой!

– Я как тебя, шишига, увидала, так от страха седина в волосах пробилась.

Довольная шишига пошлепала прочь. У двери обернулась:

– Думаешь, умна ты? Ан не умна! Сама мне имя свое дала, отца своего назвала, волос свой подарила! Через волос да через имя власть я над тобой возьму, Гордея Вышатична. Не будет тебе ни сна, ни покоя, пока не придешь ко мне в глубокий пруд, в топкую тину, в тростниковый дворец. И станешь ты там мне верной рабой. Еще не ляжет первый снег, как заплачут твои родные, искать тебя начнут, да ты не откликнешься...

Незвана вскрикнула, закрыла лицо руками, плечи ее затряслись.

– То-то же! – сказала шишига и прошла сквозь запертую дверь.

Женщина отняла от лица руки – она беззвучно смеялась.

Запели петухи. Что-то прошумело в тростниках, хлюпнуло в тине – и стихло...

* * *

Утром девчонка Дарёнка отворила дверь амбара, обрадовалась, что гостья жива, и посоветовала уходить, пока Гордея ее не заставила ночлег отрабатывать.

Уходя, путница обернулась на мельницу и вспомнила слова шишиги.

– Еще не ляжет первый снег, – нараспев сказала она, – как придешь ты, Гордея Вышатична, в глубокий пруд, в топкую тину, в тростниковый дворец. И станешь ты там шишиге верной рабой. Но не станут плакать по тебе твои родичи. Радоваться будут. Пожила ты на белом свете – и довольно... А имя ты мне дала неплохое – Незвана! Оно мне удачу принесло. Оставлю его пока себе, а там погляжу!