Видение

Видение

Говорят, есть лишь единственное место на земле, и только один миг для того, чтобы вновь встретиться с утраченным. Или обрести желанное.

Но Герман об этом не задумывался. Он был уверен, что все нужное ему в жизни может получить за зеленым карточным столом. Именно, деньги, на которые он купит все, что пожелает. Деньги так легко заработать, когда ты умен и удачлив, и при этом не боишься рискнуть. А покер – лучшее занятие, чтобы проверить свою фартовость. Конечно, все, собравшиеся за столом и взявшие карты в руки, точно так считают себя умней и удачливей других. Вот и не следует их в этом разубеждать.

В отличие от других, у Германа имелось несколько хитрых, хоть и не совсем законных способов, чтобы склонить фортуну на свою сторону. И это не считая парочки дополнительных карт в рукаве. Но был у него и надежный сообщник в зале, который, заглянув в карты его соперников, должен был в нужный момент подать ему знак через большое зеркало на стене напротив. Важно было занять правильное место за столом, чтобы никто то зеркало не заслонял, и тут тоже была своя хитрость.

Вообще, хитростей в игре хватало, и Герман разбирался во всех до тонкостей. Потому-то, несмотря на явную молодость, игроком слыл классным, акулой, а не какой-то там килькой. Просто он считал, что немного помочь себе не зазорно, потому что, если не он, то кто же тогда ему поможет? Никто.

Вообще, в его жизни были лишь двое, на чью помощь он мог рассчитывать. Это он сам, и это фортуна. С собой он по большей части всегда находился в ладу, с удачей договориться было сложней, но он старался. Например, в точности выполнял определенные около игровые ритуалы. И еще, он чутко реагировал на знаки, которые фортуна ему подавала. Герман был твердо уверен, что она постоянно с ним на связи, и старался связь эту не потерять. Иначе, альтернативой, лишь беспросветный тильт, а кому это нужно? Точно, не ему.

В этот вечер ему везло, как не везло уже давно. Игра приближалась к кульминации. В банке ждала победителя огромная куча денег, а на руках у Германа как раз сложилась выигрышная комбинация, которую ему удалось слегка подправить картой из рукава. Ему оставалось сделать последнюю ставку и открыться, и все смотрели на него, ожидая именно этого. Но он все тянул. Медлил.

Что-то было не то, что-то было не так. Он ждал сигнала от сообщника, но тот куда-то пропал, не показывался в зеркале. А время шло, и тянуть дальше с решением было уже неприлично.

«Ну, что, – подумал он, – надо рискнуть, да сорвать этот куш. Правда, потом придется уехать из города. Что ж, на земле хороших мест немало...»

– Жермен, ваше слово! – не выдержал дилер Анатоль. – Скажите уже что-нибудь. Заведение скоро закроется, а вы все ни на что не решитесь.

Герман глубоко с задержкой вздохнул, усмиряя сердцебиение, и перед тем как сделать ставку, бросил последний взгляд в зеркало.

Помощника он снова не увидел, тот куда-то конкретно запропал. Его и в зале-то нигде не было видно, и это обстоятельство внушало тревогу. Хотя, чего это он очкует раньше времени? Мало ли? У человека живот прихватило, в туалете застрял, от унитаза отойти не может... А, с другой стороны, вот ведь выбрал время обделаться! Именно когда нужен. Нельзя было перетерпеть пару минут?

В общем, становилось все более стремно.

Что же делать? – думал он. – Жаль упускать такую возможность.

Полковник напротив презрительно улыбался. Его пухлые холеные пальцы, блестя отполированными ногтями, поглаживали рубашку лежавших перед ним на столе карт. На прошлой неделе Герман знатно его обставил. По слухам, чтобы расплатиться, полковнику пришлось перезаложить дом. То-то теперь он горит жаждой реванша. И что-то у него на руках, похоже, есть. Но, возможно, что и блефует. Нет, отыграться полковнику вряд ли удастся. Не сегодня...

Герман тянул время, думал, не отрывал взгляд от зеркала. Помощник, зараза, так и не появился. Зато вместо него он увидел в зеркале женщину, и, похоже, она сама искала его. Перехватив его взгляд, незнакомка и глазами, и жестом подала ему знак – уходить немедленно! Все бросать и уходить.

Странная женщина, Герман никогда прежде ее не встречал. Да и сейчас запомнил только быстрый взгляд тревожных глаз и категоричный жест тонкой руки.

Видение. Герман подумал, что именно так должна выглядеть судьба.

– Ну? Что? Ваша ставка! – торопил дилер.

– Фолд! – объявил Герман то, чего от него явно не ждали. Губы его вдруг пересохли, стянулись в гримасу улыбки. Никогда еще не доводилось ему отказываться от претензий на выигрыш, поднявшись в игре так высоко.

Он бросил карты, быстро смешал их с сожжёнными раньше, встал и вышел из-за стола. Помощник так и не появился, и это уже было не смешно, а очень и очень тревожно. Однако и женщины, предупредившей его об опасности, он также нигде не видел. А ведь ещё надо было немедленно избавиться от лишних карт в рукаве. То, что нынче он остался без выигрыша, мелочь по сравнению с тем, что с ним будет, если его уличат в шулерстве. Полковник и в прошлый раз пытался его обвинять. Что же делать?

Он взял с подноса бокал и, делая медленный долгий глоток, пряча глаза за срезом стекла, внимательно оглядел зал. Где здесь можно спрятать несколько карт? Незаметно, да так, чтоб никто не нашел?

Сердце глухо билось в груди, в ушах нарастал шум. И это было верным признаком, что опасность совсем рядом. Не хватало еще запаниковать.

За столом зашумели. Герман, не оглядываясь, спиной ощутил взрывную волну чужого триумфа. Похоже, полковник добился своего. Очевидно, что на этом он не остановится.

Тут он увидел, как от барной стойки оттолкнулся и очень нетвердой походкой направился к выходу господин Трегубский. Когда-то тот играл в картишки по-крупному, но давно проигрался, и в последние годы не участвовал в игре, а проводил вечера преимущественно в местном баре. Он был своего рода талисманом заведения, и поднести ему рюмочку перед игрой считалось добрым знаком. Что с охотой делал и Герман. Но Герман любил и поговорить со стариком, когда тот бывал еще не слишком пьян. Теперь Трегубский был пьян изрядно и едва стоял на ногах.

Отставив недопитый стакан, Герман устремился старому выпивохе на помощь. Он обхватил Трегубского за талию и осторожно повел к выходу.

– О, Герман! Мой мальчик! – обрадовался неожиданному помощнику старик.

– Осторожно, пожалуйста! – отвечал Герман. – Пойдемте, я вызову вам такси.

Однако оказать помощь Трегубскому ему не позволили. Как из-под земли перед ними вырос полковник. Он просто светился торжеством и злорадством.

– Куда вы собрались, Жермен? – спросил он дрожащим голосом триумфатора. Полковник неизменно называл Германа так: Жермен. Правда, графский титул также неизменно опускал.

– А что? – беззаботно отвечал Герман. – Есть какие-то проблемы?

– Проблемы есть, и их надо урегулировать, – полковник расплылся в гаденькой улыбке. – Поэтому вы пойдете с нами. – Еще несколько человек встало за спиной у полковника, а также окружили по сторонам Германа.

– К вашим услугам, – не стал спорить Герман. – Только о господине Трегубском надо бы позаботиться.

– Об этом не беспокойтесь.

Германа завели в отдельный кабинет.

– Мы вас обыщем, – объявили ему.

– На каком основании?

– Возникли некоторые подозрения.

– К тому же, на вас поступила жалоба.

– От кого?

– От меня! – заявил полковник с вызовом. – Да, я утверждаю, что вы играете нечестно!

– Но вы же нынче выиграли?

– Сегодня – да, я. Но в прошлый раз выиграли вы! Хотя не должны были.

– Что вспоминать былое?

– Уверяю вас, я этого вам не забуду. Но, чтобы соблюсти приличия и избежать кривотолков, готов пройти процедуру вместе с вами.

– Извольте, – согласился Герман.

Ему предложили снять костюм и вывернуть карманы, что и было исполнено. Разумеется, никаких неучтенных карт и ничего предосудительного при нем не обнаружили. Как впрочем, и у полковника.

– Я буду за вами следить! – заявил полковник зло. Он явно был раздосадован неудачей личного досмотра Германа.

Герман пожал плечами. Ему было наплевать. Ясно же, что в этом городе ему больше жизни не будет, что надо отсюда уезжать. Тем более что помощника он, судя по всему, лишился. Но это все было больше не важно. Имело значение лишь его желание найти ту женщину-видение, что предупредила его. Ведь если бы не она, быть ему нынче битым, и, скорей всего, сидеть бы в тюрьме.

Он осмотрел все заведение, методично, комнату за комнатой, но нигде незнакомки не встретил. Ни даже следа какого, или впечатления о ней. Бармен, к которому он обратился с расспросами, даже не понял, о чем тот его спрашивает.

– Простите, никого посторонних, или незнакомых мне женщин, подходящих под ваше описание, этим вечером в казино не было. Я никого не видел.

Под его описание... Может, он просто не умеет описать видение?

Герман напряг память, но ничего определенного вспомнить не смог. Похоже, он даже не заметил, в каком платье она была. Но как можно найти женщину, не зная, во что она одета? Бесполезная трата времени.

И все же он не оставлял попыток отыскать свою спасительницу. Тем более что воздействие, оказанное ей на него, оказалось значительно глубже простого любопытства, даже усиленного признательностью.

Вскоре, вконец распалившись от невозможности отыскать объект своего интереса, Герман стал смотреть на нее иначе. Он вдруг разглядел в незнакомке ту, что могла бы стать его избранницей, смыслом его жизни.

Женщина и стала смыслом его жизни. В течение последующих месяцев он думал только о ней – и ни о ком больше. Но видение, сверкнув однажды и озарив парня своим спасительным светом, больше не появлялось, вот в чем беда.

Герман был еще чрезвычайно молодым человеком, и в какой-то момент он не выдержал продолжительного душевного напряжения. «Ах, так! – подумал он однажды, обращаясь к незнакомке. – В прятки со мной играешь? Ладно! Давай тогда так, коль сочла ты возможным спасти меня один раз, спаси и в другой. Сказавши «А», скажи и «Б». Спаси меня снова!» Словом, вспылил Герман и пустился в загул, свято веря, что если видению он не безразличен, она не оставит его одного. Нет-нет, не может такого быть!

Все тщетно! Похоже, видение и думать о нем забыло.

И вот тогда, осознав, что судьбе он теперь безразличен, парень психанул конкретно, по-настоящему, и, точно самолет в штопор, свалился в жесточайший кутеж и блуд. Девицы в его объятиях сменяли одна другую, как мелькают страницы перелистываемой книги, а он даже не запоминал их лиц и уже не пытался разглядеть в них ту единственную, что была ему нужна.

Бабочки с красными губами вились вокруг Германа и льнули к нему, будто он источал нектар. В некотором роде, так оно и было. Алкоголь, таблетки, наркотики. И бабочки. Два года. Трэш.

«Как хочешь! – думал он, продолжая свой бесконечный разговор с незнакомкой. – Если тебе все равно, то и мне наплевать. И даже хуже».

Однако уже и плевать было нечем, а видение испарилось, скрылось, скорей всего, навсегда в тяжелых туманах, окутавших его сознание. Похоже, единственное место, где видение было замечено, это его голова, но и ее оно уже покинуло.

В какой-то момент Герману так надоело, что он решил все бросить. И еще полгода пил, чтобы прийти в себя. Прийти в себя оказалось трудней, чем могло показаться, так как дорогу к себе он основательно забыл. Но и бросить пить уже не мог, потому что, сколько ни выпьет, во рту все сухо. Так сухо, что язык шелушится.

Однажды Герман очнулся оттого, что кто-то ходил рядом по комнате и чем-то назойливо стучал. И еще этот кто-то что-то бормотал, почти в полный голос, не стесняясь. Это было неприятно. И стук неприятен, и звук голоса – даже не вникая в смысл слов. Хотя, он давно уже не вникал в то, что ему говорили.

Но в этот раз как-то по-особому изощренно болела голова, и в ней от внешнего воздействия и нагнетания почти сразу зародился протест. Однако прежде чем выражать его, надо было понять, где он находится. О, это не так просто, как может показаться! Ну, что, открыть глаза? Вот, открыл, и что? Что увидел?

У Германа была своя метода определения места просыпания, и свой знак на стене, по которому он мог почти безошибочно определить, дома ли он. Два раза он, правда, ошибся, но это не в счет.

В общем, однажды, так же проснувшись и испытывая сухость, он не смог открыть банку колы, и со злости швырнул ее в стену. Банка взорвалась, а стена украсилась коричневым цветком. Он не позволил отметину смыть, и с тех пор имел в комнате личную полярную звезду. Она указывала ему его местоположение.

Открыв глаза, Герман поискал взглядом по сторонам, почти бессмысленно, так ему было скверно, но на отметину наткнулся сразу. И тут же успокоился, ведь знак явно указывал, что он находится дома, а, значит, нечего беспокоиться. Но это означало, что...

– Лукьяновна! Анна Лукьяновна! – захрипел, набирая голос, Герман. – Ты, что ли?

– А кто еще? – отвечала старая женщина. Герман, даже опустив веки, так и видел, как строго она поджимает губы. – Кто еще отважится зайти в твою берлогу? К тебе даже девицы перестали захаживать. Ты это заметил?

– Нечего им тут делать, – сказал в ответ Герман. – Ты это, перестань греметь. И дай чего-нибудь попить. И таблетку от головы.

– От твоей головы уже только топор поможет…

Анна Лукьяновна, женщина лет шестидесяти, что приходила к нему убираться, была строга. Но Герман знал, что в глубине души она его любит. За строгость он в шутку и в порядке пикировки иногда величал ее Пиковой дамой, но она сердилась на такое обращение и не позволяла.

Анна Лукьяновна подала ему банку все той же колы, уже открытую. Герман припал к ней, как к живительному источнику, и не отпустил, пока не опустошил полностью.

– Уф! – сказал он, откидываясь. Вроде стало легче, но еще не так, как хотелось бы. Женщина смотрела на него с жалостью, и это раздражало. Он быстро ощупал себя, проверяя, одет ли, и вообще, все ли с ним в порядке. Вроде, все. – Что? – спросил тогда с вызовом.

Анна Лукьяновна вздохнула.

– Вот смотрю я на тебя, Гера, и знаешь, что думаю?

– Что?

– А вот что. Чем так жить и гробить себя ни за что, лучше уж рискнуть по-крупному. По-настоящему. Хотя, в твоем случае и риска нет никакого, потому что это не жизнь то, как ты живешь. С такой жизнью ты долго не протянешь, окочуришься.

– О чем ты? – никак не мог взять в толк ее слова Герман. – Я не понимаю. Что значит, рискнуть по-крупному?

– Да ладно! Не понимает он! – отмахнулась Анна Федотовна. – Все знают эту историю! Даже мой сын Стасик попался на эту удочку. Но он был хорошим мальчиком, не то, что ты. В смысле, ты тоже хороший, но скоро пропадешь, если будешь в таком же темпе и в том же духе продолжать.

– А, все равно, – махнул уж рукой Герман. – Одна дорога.

– Вот только не надо себя жалеть, – строго сказала Анна Лукьяновна. – Жалеть себя последнее дело.

– Страсть губительна, – твердил свое Герман.

– Это какая еще страсть! И куда ее направить.

Герман отошел настолько, что смог закурить. Глубоко, до слез затянувшись, и выдохнув дым в сторону окна, попросил:

– Расскажи. Историю.

Анна Лукьяновна присела на краешек стула, сложила руки на коленях и, придав лицу выражение профессиональной сказочницы, начала.

– Ну, слушай. Где-то в Бразилии, а, может, в какой другой стране, на том континенте, есть гора. И не столько высотой славна она, высоты-то в ней не более километра, сколько неприступностью известна. Потому что со всех сторон у нее скалы и отвесные стены. Но забраться на нее можно. Если нужно. Другое дело, что не всякому так припекает, чтобы он, рискуя всем, на гору ту полез.

– Так, а зачем на нее, на гору ту забираться? – удивился Герман. – Умный в гору не пойдет.

– Э, здесь другой ум нужен.

И Анна Лукьяновна поведала Герману, что гора та бразильская исполняет желания, но не все, а только такие, без которых лучше не жить. Для этого, чтобы желание исполнилось, на ту гору нужно забраться, на верхушку ее, но не во всякий любой день, а лишь один раз в году. Этот день 31 декабря, самый канун Нового года. В эту пору в Бразилии, или где там, тепло, так что подъем на гору вполне возможен. В смысле того, что погода благоприятствует. Но технически восхождение сложно невероятно, и осилить его может только хорошо подготовленный и крайне мотивированный скалолаз. Добраться до вершины нужно успеть до того, как часы пробьют полночь. Потому что с последним ударом часов, на небе, над самой макушкой горы загорается звезда, и все, кого она осветит там своими лучами, могут испросить у нее исполнить их желание. По одному на брата.

– А если не исполнится? – пуская дым, поинтересовался Герман.

– Желание всегда исполняется. Так говорят.

– А твой Стасик что рассказывает?

– Ничего. Я его с той поры, как он отправился в экспедицию, не видела.

– Так, может, он это. Ну, не добрался до вершины?

– Никаких известий, что с ним случилось, нет, но я верю, что добрался. И что желание его исполнилось, и он теперь там, где ему хорошо.

– Так ты что, советуешь мне лезть на ту гору?

– А какая тебе разница? Чем так... Все какой-то смысл в жизни появится.

– Оно конечно. Да вот только я ни разу не альпинист. Никогда по горам не лазил.

– Никто не лазил до того, как залез впервые. У тебя, почитай, еще целый год впереди, чтобы научиться.

– Может быть, может быть... А скажи-ка мне, Анна Лукьяновна, как по-твоему, бывают неисполнимые желания? Вот в принципе неисполнимые?

– Я не знаю. Думаю, звезде все подвластно, – отвечала Анна Лукьяновна. – На то она и звезда. Вот ты сам сходи и узнай, а после мне расскажешь.

– Вот уж дудки, – высказался в ответ Герман. – Никуда я не полезу. Я высоты боюсь.

В тот же день, ближе к вечеру, зайдя по привычке в свой любимый бар, Герман неожиданно встретил там господина Трегубского. И, как говорят в таких случаях, сильно удивился. Потому что давно уже не встречал старого пьяницы, с того самого памятного вечера, когда сыграл свою последнюю партию в покер. Он даже думал, что старик уже отправился в бесконечное путешествие в страну заката. Но нет, он ошибался, оказалось, что курилка жив, и даже вполне сносно выглядит.

– Герман, мой мальчик! – приветствовал его старик и взмахом руки пригласил присоединиться к нему.

Герман заказал выпивку себе и Трегубскому, и с улыбкой присел за его столик. Кого-кого, а этого старика он всегда рад был видеть.

– Чем нас сегодня здесь угощают? – спросил Трегубский, принимая поднесенный бокал с воодушевлением.

– Тем же, чем и всегда, – отвечал Герман. – Коньяк, сэр. Ваше здоровье!

Он поднял рюмку, но пить на удивление не хотелось, поэтому он только пригубил. Вкус коньяка не изменился, а, поди ж ты, не тянуло. А вот старик совершил изрядный глоток и сразу повеселел, глаза его радостно заблестели.

– Хорошо! – объявил он. – А ты что-то, я смотрю, не в настроении?

– Нет-нет, все нормально. Просто...

– Что же заботит молодого джентльмена? Я слышал, ты больше не играешь в карты?

– Да... У меня теперь другое увлечение.

– Правда? И какое? Если это, – Трегубский поднял рюмку и пригубил из нее, – то не советую. Это увлечение для таких стариков, как я. Причем, последнее увлечение.

– Ну, до ваших лет еще дожить надо, – усмехнулся Герман. – А я как раз решил усложнить себе эту задачу. Вот, думаю увлечься альпинизмом.

– О! – удивился Трегубский. – Зачем это тебе нужно?

– Хочу на одну гору забраться...

– О! Только не говори, что ты имеешь в виду ту гору в Бразилии.

– Вы знаете эту историю? – Герман был удивлен.

– Кто же ее не знает? Одно время только и разговоров о ней было. О горе. Кто-то даже поехал туда. Не помню, чтобы кто-то вернулся, не помню. Надеюсь, ты это не серьезно? Скажи, что ты пошутил!

Герман промолчал. Он сам не понимал, что с ним происходит. Ни о каком скалолазании он всерьез не думал еще буквально до того, как вошел в этот бар, а о горе заговорил лишь для поддержания разговора. Но идея, подсказанная ему Анной Лукьяновной и подтвержденная Трегубским, вдруг вспыхнула в его мозгу и засияла. Оказалось, что то видение, поискам которого – поначалу, и попыткам забыть о нем – потом, он отдал столько сил, никуда не исчезло, а все так же жило в его душе. И так же манило к себе.

– О-хо! – выдохнул господин Трегубский. – Вижу, что как раз наоборот. Что все как нельзя серьезно. – Он вздохнул с сожалением. – Ну, что ж, вольному воля, а спасённому рай. Иногда, чтобы спастись, как раз и нужно что-то такое вытворить. Ладно, не мне тебя отговаривать, не мне тебя учить. Надеюсь, что так или иначе мы с тобой еще где-нибудь встретимся.

Они попрощались. Герман уже поднялся из-за стола и направился к выходу, когда Трегубский его окликнул.

– Герман, мой мальчик! Ещё кое-что!

Герман оглянулся.

Старик протягивал ему несколько карт, рука его подрагивала.

– Я как-то обнаружил у себя в кармане. Да так и ношу с собой. Не знаю, откуда они взялись.

– Так я тоже не в курсе... – Герман покачал головой.

– Ты это, забери их. Тебе нужней. Не спорь, не спорь! Вдруг пригодятся еще. Или, может, удачу принесут.

Герман пожал плечами. Зачем ему теперь? Но карты взял, не заставлять же старика держать протянутой руку. Развернув тонкую стопку веером, взглянул. Тройка, семерка, туз, те самые. Ну, ладно, пусть. Вдруг, действительно принесут удачу?

Что ж, решение было принято. Следующие несколько месяцев Герман провел в упорных тренировках, а упорства ему было не занимать. Благо, нашлись у него друзья, способные натаскать его в скалолазании. Он быстро набрал нужную форму и трудился без устали, все время проводя в горах. Ему удалось совершить несколько восхождений, и к моменту, когда следовало уезжать в Бразилию, – все-таки в Бразилию! – его инструктор объявил, что к маршруту того уровня сложности, который ему предстоял, Герман готов. С натяжкой, но готов.

– Только не психуй больше, – напутствовал его инструктор. – Холодная голова, холодный расчет. Если поймешь, что дальше не можешь, возвращайся. Потренируешься еще, и через год сможешь. Иногда вершину, как женщину, следует брать приступом, а не штурмом.

Да, думал Герман, чтобы утверждать, что ты сделал все, что мог, вершину следует взять. Он почему-то был уверен, что у него в запасе только одна единственная попытка. Другого шанса покорить гору не будет.

Он прибыл в базовый лагерь у подножия горы в середине декабря, за две недели до срока. Неожиданно выяснилось, что нынешний сезон отличается от предыдущих небывалым наплывом народа. Желающих взобраться на гору собралось столько, что Герман с трудом нашел место, где можно поставить палатку. И при этом люди все прибывали. Но теснота в лагере, это вполне переносимое неудобство. Хуже было то, что все основные проходимые маршруты были разобраны, команды на них сформированы и тоже переполнены. Германа никто не соглашался взять с собой.

Когда обстоятельства более-менее прояснились, часть претендентов с возмущением и разочарованием разъехалось. Людская волна пошла на убыль, но не сильно. Герман же решил ждать до конца. Вдруг, кто-то откажется в последний момент, и он сможет занять его место? Однако в такую удачу не очень-то верилось.

Тем временем на освободившейся делянке по соседству поставила свою палатку девица, поразившая Германа целеустремленностью вида своего. Ее Герман не знал, и никогда прежде не видел, как, впрочем, и остальных в том лагере. Да он и не присматривался особо. Девица и девица, и что? У него другое было в голове. Он должен был подняться на гору уже в этот раз, в этом году, и, будь что, старался решить проблему. Он даже пытался подкупить кого-то из счастливчиков, попавших на маршрут, дать денег, чтобы тот уступил ему свое место в связке. Однако таких желающих не нашлось, а на Германа стали коситься. И это было ужасно плохо!

Неожиданно решение подсказала та самая, поселившаяся рядом, девица. Видя, в каком беспокойстве пребывает Герман, что действительно бросалось в глаза, она сама подошла к нему с интересным предложением.

– Есть еще один маршрут, – сказала она. – Но это такой себе маршрут, на любителя.

– В каком смысле, на любителя? – сразу ухватился Герман.

– В прямом. У него и название: маршрут смерти. По нему пытались пройти несколько раз, но тщетно. Никто ни туда не дошел, ни обратно не вернулся. Больше по маршруту никто идти на вершину не хочет, эту возможность даже не рассматривают.

– Что, рисковые перевелись?

– Рисковых сколько угодно. Умирать никто не хочет.

– А ты?

– Что я? И я умирать не хочу. Но рискну, если будет с кем. Без напарника даже нечего думать.

Герман отбросил травинку, которую жевал во время разговора.

– Что ж, я готов рискнуть, – сказал он. – Что это за маршрут? Я не слышал.

– Маршрут аховый. По восточной стене. А там местами отрицалово. Почти всю среднюю треть подъема смертельный аттракцион. Метров триста.

– А как же тогда?

– В принципе, можно. Теоретически. Там маршрут проложен, правда не до конца. Я знаю, где. Ну, что, ты все еще готов рискнуть? Нам там никто не поможет, только Бог. Если заметит и снизойдет.

Герман почувствовал, как у него похолодело в животе.

– Я в Бога не верю! – сказал он с вызовом и почувствовал, как похолодела еще и спина.

– Может быть, в Деда Мороза веришь?

– Мммм. Лучше в Бога.

– Вот там, на склоне, и скажешь ему об этом. Но надежней, конечно, на вершине с ним разговаривать, там ближе. Ты вообще, кто такой? Я тебя раньше здесь не встречала.

– Я Герман.

– Ну, а я Томская.

– Это что, фамилия? А имя?

– Просто Томская.

Оставшиеся до штурма дни Герман с Томской провели за изучением и прокладкой маршрута. Времени было катастрофически мало, но выручало то, что девушка, как оказалось, была отлично подготовлена. У нее были и подробная карта с перепадами высот, и хорошие снимки участков маршрута, сделанные, видимо, с дрона. Было ясно, что она готовилась к прохождению именно по этой трассе, а на другие, более легкие, даже не рассчитывала.

– Так и есть, – ответила она на прямой вопрос Германа. – Ты же видишь, что тут происходит. И так каждый год. Скажу тебе больше, на относительно легкий, проходимый маршрут вообще попасть не возможно.

– Почему?

– Ты спрашиваешь, почему? А вот представь, что где-то здесь производит прием просителей судьба. Или даже сам господь Бог, в которого ты не веруешь. Но делает это лишь пару мгновений в год. Представляешь, что бы тут творилось? Какое смертоубийство происходило бы за право подать прошение?

– Ну, по ходу, так оно и есть.

– Так и есть, да. Во всяком случае, мы в это верим.

– А где твой напарник? Ведь у тебя должен быть напарник? Раз ты готовилась.

– Напарника нет. Теперь вся надежда на тебя. – Она улыбнулась несколько напряженно. – Теперь ты в роли судьбы, если не передумаешь. Кстати, ты с парапланом прыгал? Обратно мы не полезем, а просто спрыгнем с горы. Оттуда удобно прыгать.

– Прыгал, – уверил Герман Томскую.

Странно, думал он. Пожалуй, впервые на женщину, находившуюся с ним рядом, он смотрел не как на женщину, а оценивал ее с точки зрения иной функциональности, именно пригодности и подготовленности к восхождению. Ведь штурм вершины, это вовсе не то же, что туристический трекинг. Хотя и к нему нужна приличная подготовка. Но с подготовкой у Томской все было в порядке. Сухая, жилистая фигура, довольно выносливая, судя по всему. Худое удлиненное лицо, в узких, слегка раскосых глазах что-то темное, затаенное. И что-то неуловимо знакомое. Волчица! – вспыхнула догадка. Точно, она похожа на волчицу. Но ведь волчицы не лазят по стенам. Непонятно все же, что гнало ее на вершину.

– А почему Новый год? – спросил ее Герман как-то. – Почему не другой день?

– Не знаю, – Томская пожала плечами. – В Новый год все ждут чуда, волшебства, поэтому, наверное. Этот день еще называется днем святого Сильвестра, но ты в Бога не веришь, да?

Герман, пожав плечами, от прямого ответа он в этот раз уклонился.

– Ну, а ты сама во что веришь? – спросил встречно. – Что, там на вершине действительно происходит что-то чудесное? Исполняются желания? Кто-то может это подтвердить?

– Кто-то может. Во всяком случае, снизу свечение над вершиной в эту ночь наблюдается. Я и сама его видела. Но ведь главное, я думаю, не в этом.

– А в чем?

– В том, чтобы найти в себе силы и переломить судьбу. Если тебе ее непременно надо переломить, то лучшего места для этого не найти.

– А, так ты хочешь переломить судьбу?

Томская ответила долгим взглядом, в котором читалась легкая укоризна, мол, что ты меня достаешь? Ты и сам все знаешь не хуже. Герман даже почувствовал легкое неудобство. И, опять, что-то в ее взгляде было еще, что-то узнаваемое, но что, он никак не мог ухватить.

Канун Нового года наступил внезапно, хотя все его ждали и к нему готовились. Он свалился на голову, точно камень с той горы упал. О наступающем празднике в лагере мало что напоминало, хотя остающиеся в лагере члены групп поддержки все же украсили кое-где росшие у подножия ели всем, что под руки попадалось, разными блестящими предметами, прежде всего, пустыми жестянками от консервов и банками из-под напитков. Они не столько сверкали, сколько звякали, раскачиваясь под действием ветра. Это тоже была своего рода традиция. Только так, соблюдением каких-то ритуалов, да еще молитвами, и могли помочь остающиеся внизу тем, кто штурмовал вершину.

Герман с Томской вышли из лагеря раньше других, еще затемно. Им предстояло преодолеть приличное расстояние, причем, по плохо набитой тропе, чтобы вовремя занять исходную позицию для восхождения. Поэтому, они шли молча, сосредоточенно и быстро. Впереди Томская, она лучше знала дорогу, за ней Герман. Шли налегке, взяли лишь самое необходимое – ничто не должно было помешать им совершить восхождение за один день, как того требовало условие. Все упования были лишь на везение. Ведь на отвесной стене нет укрытий, где можно спрятаться, чтоб переждать внезапную непогоду. А горы как раз то место, где ни в чем нельзя быть уверенным, особенно в погоде. Только в страховке и в крепкой руке напарника, если повезет, он вытянет тебя из пропасти. Хотя на этот день прогноз был все же благоприятным. И если он сбудется, то, по всем прикидкам, они вполне могли успеть добраться до вершины к полуночи.

Они достались места начала подъема в срок, и первыми встретили там рассвет – восточная сторона все-таки. Во всяком случае, Герману хотелось в это верить, что они первые. Это – тоже символ.

Без долгой остановки, сходу начали восхождение. Шли в связке, очень сосредоточенно и на удивление быстро. Могло показаться, что это их не первый совместный подъем, что они давно и хорошо слаженная команда. По факту, так оно и было. Но что этому поспособствовало – загадка.

Томская шла первой, Герман за ней. Он поначалу хотел было оспорить право идти впереди, но напарница была непреклонна.

– Не валяй дурака, – сказала она ему. – Не время строить из себя мачо. Я лучше технически подготовлена, и горного опыта у меня поболее твоего. Если сорвусь, ты меня вытащишь, а вот наоборот, как сказать. Может, и нет.

Герман подчинился беспрекословно. Действительно, думал он, чего это я? Я здесь случайный прохожий, ну, может, задержусь на какое-то время, но не факт. А она и такие, как она, живут горами и проживают тут всю жизнь. Не мне устанавливать правила.

Первую часть подъема преодолели довольно легко. Еще не было полудня, когда они добрались до отметки, после которой начинался, словами Томской, чертов аттракцион. Где-то там, выше, кончался проложенный маршрут, которым они могли воспользоваться, но зато поджидало их отрицалово – участки с отрицательным наклоном, которые, если не удастся преодолеть прямо, надо было как-то обойти, – и неизвестно, что ещё. Недаром ведь эта директиссима до сих пор оставалась непокоренной. Маршрут смерти, не шутка.

На этой отметке они передохнули несколько минут. Герман огляделся. С уступа, за который они цеплялись, открывались невообразимо красивые голубые дали. И это все были картинки уже совсем другой, не их жизни. Потому что они висели на скале, как слезы на ресницах, и любой порыв ветра мог сдуть их оттуда. При этом не было никакой уверенности и никаких намеков на то, что им удастся успешно спуститься с горы и присоединиться к остальному миру, скрытому вот в этой голубой дымке. Их реальностью была эта скала, а другой не было. Вообще, незаметно для себя они забрались в область неопределенности, и теперь надо было прилагать усилия, сверх усилия, чтобы самим неопределенностью не стать. Особого, чрезмерного страха он не испытывал, возможно, от онемения, и все же в подтверждение того, что она рядом, что она настоящая, высота покусывала его под коленками.

Герман посмотрел вверх. Скала нависала над ними заметно выдающимся вперед козырьком. С этого места начиналось первое отрицалово, которое предстояло преодолеть. И другого пути не было. «Сука», – подумал Герман угрюмо.

– Что, пойдем? – спросил он, сильно хрипя. Голос неожиданно сломался и шелестел, как сминаемая жесть.

Томская молча кивнула. Ее лицо казалось вырезанным из дерева, а еще больше – высеченным из камня, за который она держалась. Никаких эмоций на нем, лишь отсвет холодной ярости приближающегося смертельного поединка в глазах. Честно говоря, Герман даже не предполагал, что она окажется такой сильной, такой крутой альпинисткой, и будет так хороша на склоне. Как ни крути, а ему повезло ее встретить.

Напарница замерла, вглядываясь в стену над собой – примерялась к ней.

– Может, я здесь первым? – снова предложил Герман.

Томская покачала головой и презрительно улыбнулась.

– Страхуй лучше, – ответила она, коротко вздохнула и пошла вверх.

И чертов аттракцион продолжился. Или только теперь начался? Как бы там ни было, но заканчиваться он, похоже, пока не собирался.

Это была тяжелая, изнурительная работа на пределе возможностей. Мышцы болели, каждое движение причиняло боль. Особенно болели пальцы, и казалось, что нет уже никаких сил, цепляться за эти проклятые камни. Тем не менее, силы снова и снова откуда-то брались, находились. Томская забивала очередной якорь в трещину, и подтягивалась, а он за ней, и так они забирались все выше и выше.

Бесконечная череда однообразных действий и усилий. Рутина, как ни удивительно, но да. К рутине вскоре привыкаешь, и с какого-то момента она начинает воспроизводить себя сама. Главное, не забывать подкармливать ее энергией.

Герман вдруг почувствовал, что если не тупеет, то как-то отстраняется, что ли. Голову будто накачали новокаином, мозг заморозился, и все мыслительные работы в нем свернулись и свелись к обслуживанию нескольких простых действий: переползанию от одного страховочного якоря к другому, и от текущей искусственной точки опоры (ИТО) к следующей. И даже цель, ради которой он все это проделывает, поблекла и отошла куда-то вдаль, на второй план. Потому что главным в сложившейся ситуации стало выжить, уцелеть. А достичь вершины, это уже как бы дело второе.

Хотя, едва он подумал об этом, как тут же обнаружил, что видение, погоня за которым завела его на стену, никуда не делось, не исчезло. Оно тут же, рядом, за спиной, наблюдает за ним, оценивает, молодец он или не очень. Просто держится в сторонке, не желая мешать.

Отрицалово, конечно, это что-то. Забраться на него, значит, поставить себя в условия, когда не сорваться невозможно. Но им все же каким-то образом удалось пройти первые два участка. А когда попытались обойти третий, это и произошло.

Погода к этому времени давно испортилась. Внезапно и кардинально. Задул резкий ветер и принялся бросать в них заряды то ледяного дождя, то мокрого снега. Укрыться и переждать где-то это буйство стихии, было невозможно. Они продолжали подъем, хотя скорость продвижения совсем упала.

Этот третий участок с отрицательным уклоном был последним у них на пути. Но он же был и самым протяженным, и самым опасным. Прикинув, что возможности преодолеть его напрямую, очевидно, нет, Томская попыталась обойти его слева. Еще внизу, в лагере, изучая фотографии, они обнаружили в этом месте ложбинку, или расщелину, по которой, как казалось, можно было подняться. К ней, к той расщелине она и направилась, и таки добралась до нее. Но едва высунулась за скальный выступ, как невесть откуда взявшийся ураганный ветер просто сдул ее со склона.

Томская сорвалась, улетела, не успев зацепиться за последний вбитый ей в трещину якорь.

– Оп! – коротко вздохнул Генрих, вжимаясь в скалу.

Два крюка, дзинькнув, вырвались из стены, но следующий якорь устоял. К счастью, Генрих был начеку. Он успел сгруппироваться и выдержал удар натянувшейся и спружинившей веревки.

При падении, Томская сильно ударилась о стену и, возможно, потеряла сознание. Во всяком случае, повиснув на веревке, она довольно долгое время не подавала признаков жизни. Герман видел, как соскользнул с ее безвольно опущенных плеч и полетел вниз ярко-красный рюкзак. «Черт с ним, – подумал Герман, – все равно пришлось бы бросить. С рюкзаком Томскую из пропасти мне не вытащить. И без него придется попотеть».

Чуть передохнув, осмотревшись и усилив, насколько было возможно, позицию, он потихоньку стал подтягивать напарницу к себе. Понемногу, с остановками, наматывая веревку на руку. При этом вспоминая добрым словом своего инструктора, который перед расставанием подарил ему собственные фирменные перчатки. «Владей, – сказал, – эти, можешь быть уверен, не подведут». И точно, перчатки сидели, как влитые, а руки в них, хоть и горели от работы, но были целые.

Томская долго не приходила в себя, и Герман беспокоился, насколько сильно она пострадала и сможет ли продолжить подъем. А его по-любому придется продолжить, другого пути у них теперь не осталось. Но, в конце концов, она взмахнула руками, задергалась, а потом, придя в себя и запрокинувшись, все смотрела снизу вверх на Германа то ли с сожалением, то ли с укором.

«Потерпи, потерпи», – шептал он самому себе, но обращаясь к Томской. Она не слышала его шепота, но он надеялся, что каким-то образом его просьба до нее доходила.

Он все же вытащил ее. Поднял, обнял, прижал к себе. И держал в объятиях до тех пор, пока их совместная дрожь сперва не уравновесилась, а после не унялась. Томская не противилась, она и сама льнула к нему. Обнимая Томскую, Герман внезапно остро ощутил исходящий от нее запах. Так пахнет снег, и ледяной ветер, и камень. Похоже, ничего индивидуального, то есть, бесполезного на вертикали, у нее не осталось, только воля и стремление к жизни – то, без чего здесь не обойтись. Но, оказывается, жажда жизни имела запах самой жизни, теперь он знал это.

– Приятное местечко ты выбрал, чтобы обжиматься, – прошептала она после, отдышавшись и придя в себя. И ткнулась в его щеку разбитыми губами. – Спасибо, что не бросил.

– Что бы я без тебя делал? – ответил он. – Пойдем дальше?

– Пойдем. Куда деваться? Слава Богу, железо осталось при мне, – она позвенела связкой металлических костылей на поясе. – Но там труба. Сильнейший восходящий поток. Туда нельзя соваться.

– Тогда как?

– Хрен знает. Попробуем пройти по краю расщелины.

И они прошли по краю. Им удалось. Потом им даже казалось, что сама судьба помогла им. А как ещё? Другой раз они бы уже не рискнули.

После отрицалова был долгий и достаточно сложный, хоть и более пологий подъем к вершине. Они шли по гребню, по которому до них не проходил никто. Цеплялись за карнизы, преодолевали расщелины. Вершина казалась совсем близкой, лишь протяни руку, и она твоя, но, сколько ни приближались они к ней, она отползала все дальше и дальше, будто, в самом деле, издевалась над первопроходцами.

Тем временем, абажур небес полыхнул безумно красивым закатом – и погас. Без сумерек, без замаха наступила ночь, кстати, еще и безлунная. И тогда тот, кто сверху всем распоряжался, высыпал на черный бархат стразы звезд. Много, все свое собрание. Крупные, они сверкали над головой, подмигивали, слепили глаза. Пришлось зажигать фонари. Верней, фонарь, поскольку налобник Томской ушел вместе с рюкзаком. Герман отдал ей свой.

И все же они не успели.

До вершины оставалось метров тридцать, может, больше. Там еще было такое характерное возвышение, которое скалолазы уважительно величали обелиском. Хорошо заметный с земли столб, по форме – узкая башня, торре, на которую тоже нужно было взобраться, ведь внутри нее не было лестницы. А силы уже кончались, и они не могли прибавить, не могли ускориться. Понимали, что опаздывают, но события им уже не подчинялись, оставалось уповать на везение.

Не повезло.

Полночь наступила в тот миг, когда они болтались примерно на середине обелиска. Полыхнуло где-то в вышине с неистовой силою. Зеленая вспышка – бац! Все вокруг представилось изумрудным, и оказалось, что это не выдумка, а все так и происходит, как излагается в толковищах.

Но им, как уже было сказано, не повезло. Они находились в тени, и волшебные лучи их не задели. Ни единый лучик!

– Твою мать! – сквозь стиснутые зубы выдавил свою горечь и свое отчаяние Герман. И уткнулся лбом в холодных безжизненный камень. И все же осознал всю глубину постигшей их неудачи, можно сказать – катастрофы, он позже. На тот миг у него не было на это сил.

Когда через короткое время восходители взобрались наверх, никого и ничего они там не встретили, не увидели. Если кто-то и поднялся на вершину прежде них, то, должно быть, все они уже получили свою награду, и были перенесены, куда пожелали.

Никого.

Только пронзительный ветер, да пустое место, пятак, хоть барыню танцуй – и черное пространство вокруг. По всему окоёму кольцом серебрились далекие электрические искры. И лишь в одном месте прямо перед ними полыхали яркие огни неизвестного им города, сверкал и буйствовал праздничный салют. Взлетали ракеты, взрывались и разлетались тысячами мерцающих брызг фейерверки. Это неистовство и буйство огня происходило совершенно хаотично, случайно, но, вместе с тем, удивительным образом казалось гармоничным и цельным.

Герман чувствовал себя опустошенным, как выпотрошенная селедка. Но еще и выжатым, и высушенным. Сил не осталось ни на что, ни чтобы радоваться, ни чтобы горевать. Томская пребывала в таком же состоянии, и все же она нашла повод для гордости.

– Что ж, все-таки мы сделали ее. Забрались на эту чёртову гору, – сказала она.

– А как спускаться будем? – спросил Герман.

– Понятия не имею! – на редкость легкомысленно ответила Томская. – Давай сначала отдохнем и насладимся тем, что имеем, и чего достигли, а про остальное подумаем потом.

Они спустились на широкий уступ как раз со стороны сияющего города, и уселись там. Укрывшись, таким образом, от ветра, они прижались друг к другу, сохраняя тепло. Резко схлынувшее напряжение заместилось блаженством и эйфорией. Но ненадолго.

– Что это за город? – спросил Герман.

– Понятия не имею. – Она пожала плечами. – Никогда о нем не слышала.

– Как странно, – задумчиво произнес Герман. – Все рядом, видно, как на ладони, но нам никогда туда не попасть.

– А хотелось бы?

– Наверное. Не знаю. А тебе?

– Конечно.

Они помолчали, любуясь видом счастливого города и вживаясь в собственную неудачу.

– Все хотел тебя спросить... Теперь, наверное, уже можно... Что ты хотела загадать? Зачем лезла сюда в новогоднюю ночь?

Томская вздохнула. Долго молчала, и когда стало казаться, что уже не отзовется, ответила.

– В прошлом году мой парень разбился на этом маршруте. По которому мы с тобой прошли. Я хотела... Я думала, что можно будет его вернуть. Глупо, конечно...

– Как его звали? Твоего парня?

– Иван. Ванечка…

– М… Был у меня когда-то друг и напарник Иван. Тоже пропал куда-то… Знаешь, ты для него сделала все, что могла. И даже больше, – поддержал ее Герман.

– Да... Тоже так считаю. Хотя, мы могли бы и успеть. И вот тогда я бы точно знала, что сделала все.

– Ты не должна так думать. Если бы мы могли, мы бы успели.

– Всё-таки!

– Погоди, у меня есть кое-что для тебя. – Герман достал из кармана карты, те самые, что отдал ему Трегубский. – Видишь? Три карты.

– И что?

– Ты можешь загадать на них желание. Когда я подброшу карты вверх, до того, как их унесет ветер, тебе нужно угадать комбинацию. И если угадаешь, все у тебя сбудется.

– Чушь какая! Правда? Ну, ладно, давай! Кидай!

– Загадала? Готова?

– Давно уже.

– Тогда вперед! – И Герман подбросил карты над головой. Листки встрепенулись, как стая бабочек, и тут же, подхваченные ветром, унеслись в темноту. – Ну? Что?

– Тройка! Семерка! Туз! – громко, почти выкрикнула Томская.

– Откуда ты..? Ты знала! Знала!

– Что, угадала? Это было легко. У судьбы, знаешь ли, одна выигрышная комбинация.

– Думаешь? Ну, может быть, не знаю. А что загадала?

– Э, нет, про это даже не спрашивай. А то все загадывание будет впустую.

– Ладно, скажешь потом, что сбылось, что не сбылось. Иди сюда. – Он притянул и прижал к себе Томскую. – Нам следует беречь тепло. Надо как-то дождаться утра. Что-то я не думал, что на верхотуре будет так холодно. Такой мороз…

Они сидели, слившись, делясь друг с другом остатками тепла своих тел. А перед ними все никак не утихало праздничное веселье в неведомом прекрасном городе. Разгул и гулянье там, похоже, только распалялось, входило в высшую свою стадию. Но и мороз тоже крепчал, усиливался и уже пробирал до костей.

– Придумал! – вдруг закричал Герман. – Придумал, как нам спуститься быстро. Ты возьмешь мой параплан и прыгнешь с ним. Быстро приземлишься и вызовешь вертолет. Он быстро прилетит и заберет меня отсюда. Где, кстати, мой рюкзак?

– А разве ты его не забрал сверху?

– Черт!

Он вскочил и, спотыкаясь, умчался наверх, на площадку. Отсутствовал долго, а вернулся с почерневшим лицом.

– Нет нигде, – сообщил он про рюкзак. – Должно быть, ветром сдуло. Вот я мудила...

Да, это была потеря. Только что у них был план, по которому, по крайней мере, один из них мог вернуться в жизнь. И вот плана не стало.

– Ладно, не кори себя, мы знали, на что шли. Мой рюкзак тоже пропал, и это значит, что так должно было случиться.

– Почему так должно было случиться?

– Ты что, не понимаешь? Сначала у меня, потом у тебя. Судьба разыгрывает ту же комбинацию. Но еще не все потеряно. Садись сюда. Будем беречь тепло. А утром, как рассветет, попробуем спуститься. Другим маршрутом. Может, и получится. Если не случится чего-нибудь еще.

– А что еще может случиться?

– Что угодно, ночь-то волшебная.

Они вцепились друг в друга, как потерпевший крушение посреди океана хватается за плывущую мимо доску или бочку – и с такими же шансами на спасение. Сердца их сблизились, и бились в едином ритме.

– Я тебя вспомнила, – сказала вдруг Томская. – Эти карты. Я видела тебя в казино, года три назад. Да-да, это был ты. Ты тогда играл по-крупному.

– Да ладно, не может быть! – запротестовал Герман. Он отстранился и стал жадно, точно впервые, вглядываться в ее лицо, пока не понял, что так все и есть. Недаром же Томская ему постоянно кого-то напоминала. Его видение, вот кого! Просто он запомнил только ее взгляд, потому и не мог совместить его с реальным человеком. А потом вспыхнула и следующая догадка, от которой он задохнулся.

– Постой! Полковник Томский! Как же я… Все было подстроено, да-да.

– Прости, но так. Ты оставил нас без денег, и я не могла не помочь отцу вернуть хоть что-то.

– Понимаю. Как поживает папенька?

– Никак. Через год после того случая он опять проигрался. И застрелился.

– Вот оно как! Мне жаль. Правда, жаль. Почему же тогда ты мне помогла? – спросил он, помолчав.

– Ну, ты был таким красавчиком! Как можно было не помочь?

– А теперь не красавчик?

– Теперь ты мужчина.

– Я искал тебя. Ты знала?

– Нет. Зачем?

– Думал, ты судьба моя.

– А теперь что думаешь?

– Теперь я в этом уверен. Больше не пропадай, – попросил он.

Потом ветер изменил направление и стал дуть прямо на них. Временами, казалось, он доносил обрывки и клочки того веселья, что ни на минуту не прекращалось в городе, и даже запахи. Но также он беспощадно выдувал остатки тепла, что они старались сберечь. Вскоре, не в силах больше противостоять напору холода, Герман заснул так крепко, как никогда прежде не спал. Но руку Томской так и не выпустил из своей.

Он был спокоен, умиротворен, ему снилось лето и снилась Томская, какой он видел ее тогда в казино. Смеясь, она уходила в зеркало, а потом возвращалась, выглядывала из него и посылала ему знаки. Тех знаков Герман не понимал, но ему было приятно их разгадывать. Их было много, знаков, они роились вокруг него, как бабочки. Или как снежинки.

А потом его извлекли из сна, и достаточно бесцеремонно. Это была Томская, она нещадно расталкивала его.

– Вставай! – кричала она ему. – Не смей спать! Просыпайся!

Открыв глаза, Герман по традиции сразу не мог сообразить, где находится. Если это вершина горы, то почему они здесь не одни, думал он. И кто это с ними? Какие-то звери, какие-то люди... Что за образы? Что за видения? Опираясь на ее руку, он с трудом поднялся на ноги.

– Пойдем со мной! – звала его и тянула к себе Томская. – Я выведу нас отсюда.

– Как? Куда?

– Ты, главное, верь мне, и ничего не бойся. И не отпускай моей руки.

Герман посмотрел на их сплетенные руки. Как, засыпая, он схватился за Томскую, так не выпустил до сих пор. И это не так легко было бы сделать, отделиться от нее – рука его совсем задеревенела.

– Что, готов? – спросила она. И, дождавшись его ответного кивка, подала знак кому-то, кого Герман так и не признал.

Тотчас вспыхнул и заструился от их ног зеленый луч, перекинулся мостом с вершины и до самого города.

– Пойдем, – пригласила его Томская в путешествие, и они вступили на луч и, поддерживая друг друга, двинулись по нему к городу, в котором никогда не кончается праздник.

В ту ночь легенда о чудесной горе приросла еще одним эпизодом. И каким! Многие, очень многие из встречавших Новый год в базовом лагере альпинистов у подножия, клялись потом, что видели, как двое, взявшись за руки, шли с вершины горы по яркому световому лучу. Прямо как канатоходцы. Такого прежде здесь не случалось. И никто не знает, куда те двое шли, куда пришли, если пришли вообще. Возможно, они просто растаяли в полном всполохов света новогоднем небе, как и подобает истинному видению. Да, скорей всего, так и было.