Видение

С какой радостью я бы сейчас провалился в постель! Ноги совсем не держат, а голова не хуже мешка картошки. За домашку получилось сесть только в полдесятого вечера, и сейчас её вообще не хочется делать. День выдался особенно тяжёлым: семь уроков, контрольные, обязательное школьное мероприятие с дополнительными занятиями, ещё сольфеджио закончилось поздно. Рухнул бы на диван, даже не раскладывая его, так бы и заснул в майке и трико. А завтра алгебра первым уроком, утром не будет времени у кого-то списать. Только если пораньше проснуться, но что-то мне подсказывает, что меня кое-как поднимут. Поэтому и остаётся, что сидеть под светом настольной лампы и клевать носом над уравнениями.

За окном уже стемнело. Экран ноутбука слегка туманил и слепил глаза, из динамиков тихонько играла ненавязчивая музыка, чтобы привести немного мозг в тонус, однако пара мошек залетела через форточку, и они кружились вокруг стола, листов и тетрадей, слегка раздражая. Смахнув их, я полез в пенал за карандашом и достал не свой, чёрного цвета, а какой-то чужой – жёлтый с коричневым наконечником. Поначалу я не понял, откуда он взялся, но вмиг выдохнул и невольно улыбнулся – Маня. На сольфеджио я одолжил у тебя карандаш, потому что забыл свой, и не вернул. И ты про него тоже не напомнила. Сегодня ты сделала всего пару ошибок в диктанте, но это ерунда – Мухин Миша умудряется вон написать ровно на полтона ниже! Может, правда, всё потому, что он дальше всех сидит от пианино и магическим образом до него доходит искажённый звук? Да кто его знает.

Помню, как ты первая протянула запасной карандаш, когда я попросил, и мне почему-то от этого было так приятно, что до конца занятия глядел на него, крутил в пальцах. Как сейчас, почти решив 38-й номер из задачника. Какая же ты добрая, бескорыстная, всегда поможешь без раздумий…

На последнем концерте ты сыграла блестяще. Лучше, чем на репетициях – нигде не сбилась и всё смогла. Даже тот, предпоследний, такт, за которым засиживалась так долго, что мне приходилось немного подождать, прежде чем Нина Викторовна начинала заниматься со мной. Ты сидела, усердно повторяла под медленный счёт, а я смотрел со стороны и слушал. Музыка тебе была к лицу. Видно, она была такой же важной частью твоей жизни, как и у меня. Когда мне предложили перескочить на один год, я даже и не думал, что попаду в один класс с тобой и долгое время особо не придавал этому значения, пока по-настоящему не подружился. Ты оказалась не такой уж тихоней и занимательным собеседником. Такое чувство, что ты понимаешь меня как никто другой.

Я отодвинул книгу с примерами, открыл вдруг в компьютере фотографии с последнего выступления и начал листать. Танцоры в пёстрых народных костюмах, учитель по вокалу – Елена Николаевна – поёт свою «Серенаду», малютка Ника с пушистыми хвостиками играет на флейте, вздёрнув свой острый носик, как у куклы. Ярких фотографий осталось много. Вскоре натыкаюсь на ту самую: когда ты только закончила играть и, повернувшись к зрителям, улыбнулась. Волосы, как обычно, собраны заколкой в пучок, одета в классическое «белый верх, чёрный низ». Но такая простота не портила ясного и чистого, словно солнце, выражения лица. Посмотришь в глаза, а в них – целый мир: пожалуй, самый добрый и прекрасный.

Я вздохнул и устало потёр веки. С губ так и срывалось наивное и тёплое: «Рябинка». Порой голова ужасно переполняется самыми изобретательными идеями, чтобы сказать тебе всё, но ни одну из них я так и не воплотил. Иногда я просто радуюсь тому, что мы отличные друзья, ведь то, что мы общаемся, уже делает меня счастливым. Но твоя искренность, красота и забота временами так сильны и обаятельны, что я еле сдерживаюсь, чтобы не натворить глупостей, и закрываю себе рот кулаком. Ведь я для тебя как хороший брат, не более. Что будет, когда я признаюсь во всём? Это так страшно, но жить наедине с этим просто невыносимо.

– Алгебру решаешь?

Прозвучал голос за спиной. Я обернулся: поддев под себя ноги, ты сидела на диване и смотрела на меня. Маша Рябинина, самая настоящая!

Поначалу я недоумевал и немного испугался: откуда ты взялась? Но всё больше внутри росло странное чувство, будто это что-то обыденное. И так же естественно, без удивления, я ответил:

– Да, задали много.

Ты продолжала смотреть на меня:

– Нам тоже досталось, но мы эту тему уже прошли. Представляешь, по биологии заставили выучить наизусть всё строение рыб: нужно зарисовать в тетрадь, расписать в таблице что за какую функцию отвечает, а потом на уроке ещё будут вызывать к доске.

– Да, представляю.

Отвечал я, что в голову взбредёт. Всё пытался сфокусировать взгляд: на тебе была светлая блузка с какой-то длинной юбкой. Говорила мягко, негромко, но оживлённо, как обычно рассказывала о бытовых вещах. Ты находилась в тени, и от того я никак не мог поймать чётко твои черты, не собиралось в единое целое, будто с меня сняли очки.

– Задание, не сказать, что совсем не выполнимое, но не когда за пару неверных ответов тебе могут поставить «тройку», – продолжала ты. – Дурацкие эти требования.

– Да, дурацкие. И дурацкие рыбы.

Ты подсела ближе к краю дивана, выходя частично из тени. Одна половина лица сияла, другая оставалась во мраке, и это было чертовски прекрасно.

– Не вини их: они не виноваты, что у нас такой строгий учитель.

С каждым словом голос становился тише и ласковей, и я невольно тянулся к тебе, будто моряк за сиреной. Ты была совсем рядом, теперь я мог видеть каждую деталь: жёлтый свет играл в твоих русых волосах, делая пряди золотистым, на тонкой шее и плечах можно разглядеть несколько маленьких родинок, которые втайне мне очень нравились. Уголки губ чуть поднимались в простой улыбке, на щеках выступал румянец. Зелёные и ярко-оранжевые полосы бегло плясали в радужке глаз, чем очаровывали до замирания. Мне казалось, я улавливал запах твоей кожи, аромат выпечки, которую ты порой приносила из дома и угощала.

Я невольно поджал губы и свёл брови. Взгляд всё бегал по твоему сияющему лицу, пока вдруг не сказал, чуть спотыкаясь на каждом слове:

– Знаешь, при таком освещении ты ещё красивее. – Затем добавил: – А ведь я хотел сказать, что люблю тебя.

Я не разобрал, что мне ответили, но теперь это было уже неважно. Я никогда прежде не целовался, губы твои были мягкие, тёплые, и я просто следовал своим чувствам. Было так хорошо и до слёз радостно наконец признаться во всём, и как же стучало сердце, когда ты оказалась не против! Как давно мечтал освободиться от страха, сказать столько слов любви, иногда красиво сформулированные и стройные, а временами самые неряшливые. Какое же это было счастье!

В какой-то момент я почувствовал, как мои руки начали проходить сквозь тебя. Я запаниковал. Постепенно ты становилась неосязаемой, и я безнадёжно хватался за твои плечи, прижимал к себе, чтобы удержать, но было тщетно, а ты этого совсем не замечала.

Голова тяжелела. В скором времени на своей щеке я ощутил поверхность стола. В динамиках продолжала негромко играть музыка.

Не выдержал и разочарованно простонал сквозь зубы: сон, всего лишь сон. Ну конечно! Но такой реалистичный… Я почти поверил в тот момент, но это оказался не более, чем образ. Детальный, почти живой. Видимо, я совсем потерял голову, раз в дрёме такое привиделось.

Отклеившись от тетрадки и вытерев рукой лицо, стал приходить в себя. Взглянул на экран компьютера, закрыл вкладку с фотографиями и, похоже, вовремя, потому что в дверь постучались:

– Павлуш, как ты тут? – в комнату заглянула мама, которой до этого сказал, что неважно себя чувствую.

– Ничего, уроки делаю, – а сам язык нагло заплетался.

Она посмотрела на меня, прищурившись, и с удивлением спросила:

– Ты что, заснул?

Всё-таки заметно.

– Да, немного вздремнул.

Мама грустно улыбнулась. Потом сказала успокаивающим, уверенным тоном:

– Ложись пораньше, уроки можешь не делать. Ничего не случится, если ты сегодня отдохнёшь. Хорошо? – увидев одобрительное кивание, она уже хотела уходить, но заботливо добавила: – И умойся, пожалуйста – у тебя лицо запачкано в чернилах.

В комнате снова нависла тишина. Я прикоснулся к щекам – они горели и, скорее всего, это тоже было заметно. После такого, и правда, нужно умыться, желательно холодной водой.