Викинг и кельтская пленница

Последнее, что помнила Бриджит, — это вкус пепла на губах и оглушительный рёв, стоявший в ушах. Нечеловеческий рёв, извергаемый из глоток пришельцев с севера. Он заглушал крики соседей, треск горящих плетней и отчаянные молитвы её матери. Теперь этот рёв сменился другим — свистом ветра в снастях и монотонным плеском волн о борта длинного, змеевидного корабля.

Она лежала на днище, на грубых, холодных досках, вязких от морской воды. Колючая верёвка так впилась в запястья, что под кожей пульсировала огненная боль. Каждое движение отзывалось новым уколом. Бриджит попыталась пошевелить пальцами — они почти не слушались, одеревеневшие и ледяные.

Она заставила себя приоткрыть глаза. Мир плясал и качался. Над ней проносились низкие, свинцовые тучи, а высокий мачтовый шест с развевающимся парусом, украшенным каким-то чёрным знаком, покачивался, словно пьяный. Воздух был другим. Он больше не пах торфяным дымком её очага и влажным мхом. Теперь он был резким, солёным, пропитанным запахом смолы, мокрой древесины и чем-то ещё… чужеродным. Запахом людей, которые ели много мяса и не знали уюта.

Её окружали они. Викинги. Длинноволосые, бородатые, закалённые в боях мужчины в кольчугах, поверх которых были накинуты волчьи и медвежьи шкуры. Их лица, обветренные и шрамированные, казались высеченными из того же гранита, что и скалы её родного берега. Они говорили на своём языке — отрывистом, полном гортанных звуков, похожем на перекатывание камней. Некоторые с усмешками поглядывали в её сторону. Бриджит сжалась, пытаясь стать меньше, и отвернулась к борту, за которым бесконечно тянулись пенные гребни холодных волн.

Ирландия осталась там, за горизонтом. Её Ирландия с изумрудными холмами, где она пасла овец, с тёплым дождём, стучавшим по соломенной крыше, с песнями старого слепого барда, что пел о героях и королях. Всё это обратилось в дым. В пепел. В память.

Внезапно тень накрыла её с головой. Она инстинктивно зажмурилась, ожидая удара. Но ничего не последовало. Она медленно подняла взгляд.

Перед ней стоял Он. Тот самый воин, чья стальная хватка сломила её сопротивление у горящей хижины. Он был ещё крупнее, чем ей запомнилось. Широкие в плечах, с грудью, колеблющейся под стальной кольчугой при каждом вздохе. Его волосы, цвета спелой пшеницы, были заплетены в несколько сложных кос, а в густой бороде поблёскивали серебряные колечки. Но главное — его глаза. Они были не холодными, как она подумала сначала. Они были цвета зимнего моря — серо-стальные, пронзительные, видящие насквозь. В них читалась не злоба, а спокойная, безраздельная власть.

Он что-то сказал ей. Его голос был низким, глухим рокотом, похожим на отдалённый гром перед бурей. Она не поняла слов, но смысл был ясен: он изучал свою добычу.

Бриджит собрала всю оставшуюся в ней слюну и плюнула. Слабый, жалкий плевок угодил ему в сапог. Она ждала, что он выхватит меч или топор. Но он лишь медленно перевёл взгляд с сапога на её лицо. В уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки. Не улыбка. Скорее, тень усмешки. Усмешки человека, наблюдающего за бьющейся в сетях птицей.

Он снова заговорил, обращаясь к одному из своих людей. Тот кивнул, достал из мешка деревянную кружку и кожаную флягу. Эйрик — она услышала, как другие звали его по имени, — взял кружку, налил в неё воды и, не подходя ближе, поставил на доски рядом с ней. Затем бросил кусок вяленого мяса.

— Пей. Ешь, — его команда не требовала перевода.

Гордость велела ей отшвырнуть ногой эту кружку. Но тело, измученное боем и дорогой, требовало влаги. Ненавидя себя за эту слабость, она дрожащими, связанными руками поднесла кружку к губам. Вода была прохладной и самой вкусной, что она пила в жизни.

Он наблюдал за ней, скрестив руки на груди, удовлетворённый. Потом развернулся и ушёл к рулевому веслу, отдавая распоряжения.

День тянулся мучительно долго. Солнце, бледное и безразличное, скрылось за тучами, и на смену ему пришёл пронизывающий ветер. Бриджит тряслась от холода. Её лёгкая испачканная рубаха промокла от солёных брызг и не могла защитить от сырости, пробирающей до костей. Зубы её выбивали дробь. Она прижалась к борту, пытаясь найти хоть каплю тепла в холодном дереве, и закрыла глаза, представляя себе пылающий очаг своего дома.

Внезапно её снова окутала знакомая тень. Эйрик стоял над ней, держа в руках огромную, лоснящуюся волчью шкуру. Без лишних слов он накинул её на неё. Грубая, колючая шерсть пахла дымом, потом и чем-то неуловимо диким, что было его запахом. Тяжесть шкуры прижала её к палубе, но почти сразу же сквозь онемевшую кожу стало пробиваться драгоценное, желанное тепло.

Затем он достал короткий нож с рукоятью из рога. Бриджит замерла, глядя на лезвие, поблёскивающее в сумеречном свете. Он взял её за руки. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым. Лезвие скользнуло под верёвку, и с лёгким щелчком она разошлась. Кровь хлынула к пальцам, и боль от тысячи иголок заставила её тихо вскрикнуть. Она тут же отвела взгляд, сжав губы, не желая показывать ему свою слабость.

Эйрик молча убрал нож, осмотрел её покрасневшие, почти синие запястья и, хмыкнув, отшвырнул прочь обрывки верёвки. Потом, к её изумлению, он улёгся рядом, спиной к ней, на расстоянии вытянутой руки, и натянул на себя собственную шкуру.

Он доверял ей. Или просто не считал её угрозой.

Бриджит лежала, не двигаясь, ошеломлённая. Тяжёлая шкура согревала её тело, а его массивная, спокойная спина, преграждавшая путь ветру, странным образом согревала душу. От него исходила аура незыблемой силы, как от скалы. И в этом аду, на краю света, её униженное, разбитое сердце невольно цеплялось за эту силу.

Она прислушалась. Его дыхание было ровным и глубоким. Он спал. Или делал вид.

А ветер всё крепчал. Корабль начал сильнее раскачиваться, носовая фигура вздымалась к небу и с размаху обрушивалась вниз, поднимая фонтаны брызг. Начинался шторм. Бриджит вжалась в палубу, вцепившись пальцами в волчий мех. Страх, холодный и липкий, снова подступил к горлу.

И тогда Эйрик повернулся. В полумраке она не видела его лица, но чувствовала его внимание. Он что-то пробормотал сквозь сон, неразборчивое, и резким движением натянул на себя её шкуру, оказавшись под одним с ней меховым покровом. А потом его рука легла на её талию — тяжёлая, властная, не допускающая возражений.

Он притянул её к себе, спиной к своей груди. Всё её тело взорвалось протестом. Она упёрлась локтями, пытаясь отстраниться, но его рука была как железный обруч.

— Лежать смирно, — его голос пророкотал у неё прямо над ухом, и горячее дыхание обожгло кожу.

Она застыла. Его тепло было всепоглощающим. Оно проникало сквозь её влажную одежду, сквозь кожу, прямо в окоченевшие кости. Дрожь, которую она не могла остановить, стала понемногу стихать, сменяясь другим, тревожным и странным чувством. Она чувствовала каждый мускул его торса, каждый его вдох. Её спина прижималась к его мощной груди, а его бёдра плотно повторяли изгиб её тела.

Это было оскорбительно. Унизительно. Но её измученное одиночеством и страхом тело, забывшее о любой близости, кроме грубой, предательски откликалось на это вынужденное единение. По спине побежали мурашки, а в низу живота заструилось тёплое, тягучее беспокойство. Она ненавидела его. Ненавидела себя за эту слабость. Но когда он инстинктивно притянул её ещё ближе, пригвоздив к своему телу, чтобы защитить от качки, она… обмякла. Голова сама устроилась поудобнее в углублении между его плечом и грудью.

Шторм бушевал снаружи, а под грубой волчьей шкурой начиналась другая буря — тихая, внутренняя, рождающаяся на стыке ненависти и невыносимого, запретного влечения. И Бриджит, прислушиваясь к стуку его сердца у себя за спиной, понимала, что битва только начинается. И правила этой битвы ей были неведомы.

Когда очередной шквальный вал с грохотом обрушился на борт, драккар вздыбился, словно взбешенный скакун. Бриджит с силой ударилась спиной о деревянный настил, и крик застрял у нее в горле. Прежде чем она успела опомниться, тяжелая рука Эйрика перевернула ее к себе лицом. В кромешной тьме, разрываемой лишь белыми гребнями волн за бортом, она не видела его выражения. Но чувствовала. Чувствовала его тяжелый, испепеляющий взгляд, будто он видел ее насквозь, сквозь кожу и мрак.

— Ты дрожишь, — пророкотал он. Его голос был низким, почти неразличимым на фоне воя ветра и скрипа дерева, но каждое слово отдавалось в ней гулом.

Она попыталась вырваться, упереться руками в его грудь, но ее усилия были смехотворны против его силы.
— От холода, — выдохнула она, с ненавистью глотая соленые брызги.

Его губы вплотную прикоснулись к ее мочке уха, горячие и влажные. Дыхание обожгло кожу.
— Лжешь, — прошептал он, и в этом шепоте была непоколебимая увереность. — Ты дрожишь от меня.

Его рука, шершавая и твердая от застарелых мозолей и шрамов, резко скользнула под грубую волчью шкуру, а затем и под ее тонкую, промокшую насквозь льняную рубаху. Ладонь, обожженная ветром и оружием, прошлась по ее бедру, заставив кожу вспыхнуть мурашками. Она замерла, парализованная леденящим страхом и темным, запретным электричеством, что начало разливаться по жилам. Его прикосновения не были нежными. Это был осмотр. Требовательное, методичное изучение своей собственности, каждого изгиба, каждого мускула, вздрагивающего под его пальцами. Он двигался выше, к талии, к плоскому животу, и Бриджит забыла, как дышать.

Когда его натруженные пальцы нашли под тканью ее затвердевший, напряженный сосок и сжали его с безжалостной силой, из ее груди вырвался сдавленный крик. Но звук был тут же подхвачен и разорван в клочья ревущим штормом. Он был их единственным свидетелем.

Эйрик не стал стаскивать с нее одежду. Грубым движением он просто задрал подол рубахи, и ледяной воздух смешался с жаром его тела. Он прижал ее к холодным, мокрым доскам палубы, своим массивным торсом накрывая, как щитом, от неистовства стихии. Его колено грубо раздвинуло ее дрожащие ноги. Не было ни поцелуев, что могли бы быть знаком примирения, ни ласковых слов. Была только суровая правда их положения.

И тогда случился резкий, влажный толчок, разрывающий ее надвое. Боль, острая и обжигающая, заставила ее выгнуться. Но за болью, к ее собственному ужасу, пришло нечто иное. Дикое, первобытное удовлетворение, волна жара, расплывающаяся из самого центра, где их тела стали одним целым. Она впилась ногтями в его мощные плечи, чувствуя под кожей напряжение каждого мускула. Рыдания подступали к горлу — рыдания от унижения, от потери, от крушения всего, что она знала. Но ее бедра, предав ее, начали двигаться в ответ, подчиняясь древнему, животному ритму, что диктовали яростные толчки моря и его тела.

Он говорил что-то, рычал ей в шею на своем гортанном языке. Она не понимала слов, но смысл был ясен, как удар молнии. В этой бушующей стихии не было ярла и пленницы. Были только мужчина и женщина, сражающиеся за тепло, за жизнь, за миг забвения перед лицом гнева богов. Они были равны в этой слепой, яростной страсти.

Утром буря отступила, оставив после себя изможденное, но спокойное море и пронзительную тишину, нарушаемую лишь плеском воды о борт. Бриджит лежала, прижавшись щекой к его груди, все еще под тяжелой шкурой. Его рука по-прежнему лежала на ее бедре, властно и неоспоримо. Тело ныло, между бедер пылало огнем, а на душе было пусто и стыдно. Она стыдилась не его, не его грубой силы. Она стыдилась той части себя, что откликнулась. Что нашла в этом насилии темное, унизительное наслаждение.

Когда он, наконец, сдвинулся с места, осторожно убрав свою руку, с ее кожи сошло заклятье. Холодный воздух снова обжег ее. Эйрик поднялся, не глядя на нее, его лицо было привычно сурово и сосредоточенно. Он отошел к носовой части корабля, отдавая тихие распоряжения своим людям.

А она осталась лежать, кутаясь в шкуру, что хранила его тепло и запах — смесь моря, пота и металла. И пока он стоял там, очерченный против восходящего солнца, ее тело, предательское и жаждущее, тосковало по тому всепоглощающему теплу, что на миг прогнало не только холод ночи, но и лед в ее душе.