Виктор Бледный

Виктор Бледный не любил выходить из дома. Он вообще не любил покидать свою комнату — маленькую, пыльную, с задёрнутыми шторами, где единственным источником света служила керосиновая лампа под зелёным абажуром. Но сегодня пришлось. Кончились чернила, а без них он не мог ни писать свои заметки, ни вести скудную переписку с букинистом, который изредка присылал ему книги из Лондона. Он надел длинный чёрный плащ, поднял воротник, надвинул шляпу на самые брови. Потом достал с полки тёмные очки — не модные, круглые, похожие на те, что носят слепцы, — и тщательно протёр их мягкой тряпицей. Очки были его единственной защитой от дневного света. И от взглядов. Улица встретила его шумом. Виктор не любил шум. Дети, бегающие по мостовой, торговки, выкрикивающие цены на рыбу и зелень, ломовые извозчики, бранящиеся с пешеходами — всё это сливалось в один сплошной гул, от которого начинала болеть голова. Он опустил голову и пошёл быстрым шагом, стараясь не смотреть по сторонам. Но люди смотрели на него. Они всегда смотрели. Сначала — на высокий рост, на худобу, на чёрный плащ, который делал его похожим на гробовщика. Потом — на лицо. Белое, как мел. Брови — почти незаметные, ресницы — бесцветные. И губы — бледные, будто он никогда не пил ничего, кроме воды. А потом — на очки. Сквозь тёмные стёкла ничего не было видно, но люди всё равно шарахались. Дети показывали пальцами. Женщины крестились — маленько, украдкой, но Виктор замечал. Он привык. Он уже давно привык. Больше не злился, не плакал по ночам, не проклинал Бога за то, что тот сделал его таким. Он просто — жил. Один. В своей комнате. С книгами и тишиной. Лавка, где торговали канцелярскими товарами, находилась на другой стороне города. Виктор мог бы дойти до неё за четверть часа, но из-за того, что он то и дело сворачивал в переулки, стараясь избегать людных мест, дорога заняла почти час. Когда он наконец вошёл внутрь, продавец — толстый лысый мужчина в клетчатом жилете — даже не поднял головы. — Чернила, — сказал Виктор тихо. — Чёрные. Две склянки. Продавец молча достал товар, молча завернул в бумагу, молча назвал цену. Виктор заплатил, взял покупку и уже повернулся к выходу, когда услышал: — Простите. Голос был женский. Молодой. Виктор замер, не оборачиваясь. В груди кольнуло — он знал этот страх. Сейчас она попросит снять очки. Или спросит, почему он такой бледный. Или просто засмеётся.

— Простите, — повторила девушка. — Вы обронили платок.

Виктор опустил глаза. На полу, у его ног, действительно лежал носовой платок — белый, с вышитой буквой «В» в углу. Он никогда не носил платков. Это не его.

— Не мой, — сказал он и шагнул к двери.

— Тогда позвольте представиться, — голос приблизился. — Элизабет Хартвуд. Я здесь случайно. Жду экипаж. А вы, сударь, кажется, торопитесь?

Виктор всё-таки обернулся.

Она стояла в трёх шагах. Молодая — на вид не больше двадцати. Светлые волосы уложены в высокую причёску, открывающую тонкую шею. Платье — простое, но из дорогой ткани, тёмно-синее, с кружевным воротником. Лицо — живое, с чуть вздёрнутым носом и серыми глазами, которые смотрели на него без страха. Без брезгливости. Без того привычного любопытства, за которым всегда скрывается жестокость.

— Виктор Бледный, — сказал он, потому что не представиться было бы грубо. — Я не тороплюсь. Я всегда иду медленно.

— Оттого что не любите спешку?

— Оттого что не люблю людей.

Она не обиделась. Не отвела взгляд. Наоборот — улыбнулась краешком губ.

— Тогда я, должно быть, исключение. Вы со мной говорите.

— Вы первая заговорили.

— Значит, я смелее других.

Виктор хотел ответить что-то язвительное — о том, что смелость часто граничит с глупостью, — но не успел. За окном послышался цокот копыт. Экипаж. Девушка вздохнула, поправила перчатки.

— Мне пора. Но я надеюсь, мы ещё увидимся, мистер Бледный.

— Вряд ли, — ответил он. — Я редко выхожу из дома.

— Тогда я найду способ зайти.

Она вышла. Экипаж укатил. Виктор остался стоять посреди лавки, сжимая в руке свёрток с чернилами, и чувствовал, как сердце бьётся чаще, чем обычно.

— Что за чушь, — сказал он себе. — Я не верю в любовь с первого взгляда. И она в меня не влюбилась. Просто вежливость. Просто скука.

Он вышел на улицу. Солнце ударило в очки, но он не зажмурился. Он смотрел вслед экипажу, который уже скрылся за поворотом.

— Элизабет Хартвуд, — повторил он шёпотом. — Какое красивое имя.

И тут же одёрнул себя.

Дома, в своей комнате, он зажёг лампу, достал чистый лист бумаги и начал писать. Не заметки — письмо. Букинисту. С просьбой прислать книги о том, как люди влюбляются. И почему они это делают.

Он не собирался отправлять это письмо. Но написал.

А потом спрятал в ящик стола и забыл о нём до следующего утра.

Но забыл не до конца.

Потому что, закрывая глаза, он снова видел серые глаза, которые смотрели на него без страха. И улыбку — чуть насмешливую, но тёплую.

— Элизабет, — прошептал он в темноту. — Что ты со мной делаешь?

Ответа не было. Только стук дождя по подоконнику.

Виктор Бледный не любил выходить из дома. Но теперь, кажется, у него появилась причина, чтобы выходить.

Очень странная причина. Очень пугающая.

Он боялся не её. Он боялся себя. Потому что впервые за много лет ему захотелось не прятаться, а показаться.

И это было страшнее любых людских взглядов.

На следующее утро Виктор проснулся раньше обычного. Солнце ещё не взошло, за окном было серо и сыро, но он уже не мог лежать. В голове вертелись обрывки вчерашнего разговора — слова, интонации, улыбка.

— Глупо, — сказал он вслух. — Глупо и смешно. Мужчина в моём возрасте ведёт себя как школьник.

Он встал, накинул халат — старый, выцветший, с протёртыми локтями, — и подошёл к окну. Раздвинул штору на дюйм. Посмотрел на улицу. Пусто. Только бездомная кошка перебежала дорогу да дворник с метлой проковылял к пивной, которая ещё была закрыта.

— Что я знаю о ней? — спросил он себя. — Ничего. Имя. Платье. И то, что она богата. Хартвуды... я слышал эту фамилию. Кажется, у них фабрика. Или верфи. Или что-то, что приносит деньги. Много денег.

Он усмехнулся — невесело, с горечью.

— Что я могу предложить ей? Комнату с задёрнутыми шторами? Бледную кожу, которая пугает детей? Красные глаза, которые боятся солнца?

Он отошёл от окна, сел в кресло. Закурил папиросу — единственную слабость, которую он себе позволял. Дым вился в полумраке, и Виктор следил за ним, думая о том, как легко человек привязывается к тому, чего у него не может быть.

— Она просто была вежлива, — сказал он себе. — Воспитанная девушка. Хорошие манеры. Она не влюбилась. И не влюбится.

Он докурил, потушил папиросу и решил заняться делами. Работа — лучшее лекарство от глупых мыслей.

Но день не задался с самого начала.

Сначала он пролил чернила на только что исписанный лист — пришлось переписывать заново. Потом заела дверца шкафа, и он потратил четверть часа, пытаясь её закрыть. А ближе к полудню в дверь постучали.

Виктор вздрогнул. К нему никто не приходил. Никогда. Даже хозяин дома, сдававший ему комнату, поднимался только за деньгами, да и то оставлял записку под дверью.

— Кто там? — спросил он, не вставая с места.

— Это я, — раздался голос. Женский. Молодой. Вчерашний.

Виктор замер.

— Откройте, пожалуйста, — сказала Элизабет. — Я знаю, что вы дома. Мне сказал хозяин. Я ему заплатила.

— Зачем? — выдохнул Виктор.

— Поговорить. Вы же не станете стрелять в беззащитную девушку?

— У меня нет оружия.

— Тогда тем более. Открывайте.

Виктор подошёл к двери, взялся за ручку, но не повернул. Сердце колотилось где-то в горле.

— Вы не должны здесь быть, — сказал он. — Люди увидят. Пойдут слухи.

— Какие слухи? О том, что богатая дурочка пришла к бедному интеллигенту? — в её голосе слышалась улыбка. — Пусть идут. Мне нечего скрывать.

— А мне есть.

— Что? Что вам есть скрывать, мистер Бледный? Бледную кожу? Красные глаза? Я уже видела. И не убежала.

Виктор открыл дверь.

Она стояла на пороге — в простом сером платье, без шляпки, без перчаток. В руках — корзинка, прикрытая салфеткой.

— Я принесла пирожков, — сказала она. — С мясом. Думаю, вы не очень хорошо питаетесь. Мужчины в одиночестве редко следят за своим столом.

— Я не голоден.

— Это неправда. Вы просто не хотите принимать угощение от незнакомки. Но мы уже не незнакомы. Мы вчера разговаривали.

Она вошла, не дожидаясь приглашения. Оглядела комнату — маленькую, пыльную, с книгами, разложенными на каждом стуле. Увидела задёрнутые шторы, керосиновую лампу, огарок свечи на подоконнике.

— Здесь темно, — сказала она.

— Я не люблю свет.

— Потому что боитесь?

— Потому что он режет глаза.

Элизабет поставила корзинку на стол, села на единственный свободный стул.

— Я навела справки о вас, мистер Бледный. — Она говорила спокойно, будто обсуждала погоду. — Вы не женаты. У вас нет родственников. Вы зарабатываете перепиской книг и написанием заметок для одного лондонского журнала. Живёте здесь уже восемь лет. К вам никто не приходит.

— Вы шпионили за мной?

— Я интересовалась. Это разные вещи.

— Зачем?

— Потому что вы мне интересны.

Виктор сел напротив, сложил руки на коленях. Он не знал, куда девать глаза, и смотрел в пол.

— Послушайте, мисс Хартвуд, — начал он. — Вы молоды, красивы, богаты. Я — никто. И выгляжу так, что люди крестятся при встрече. Не тратьте на меня время.

— Это вы решаете, на что мне тратить время?

— Я просто предупреждаю.

— А я не просила предупреждений.

Она взяла с полки книгу — потрёпанный том стихов Байрона, который Виктор перечитывал раз за разом.

— Вы любите поэзию?

— Люблю.

— Я тоже. Особенно когда строки написаны не для всех.

— Что это значит?

— Это значит, что настоящая поэзия — как вы, мистер Бледный. Её нужно разглядеть. А потом — полюбить. Или не полюбить. Но сначала — разглядеть.

Виктор молчал. Он чувствовал себя глупо. Неловко. И в то же время — странно спокойно. Словно она была не первой посетительницей в его затворнической жизни, а тем, кто всегда здесь был. Просто прятался за книгами.

— Вы останетесь на чай? — спросил он наконец.

— Останусь, — улыбнулась Элизабет. — Но чай буду заваривать я. Уверена, у вас он лежалый и без сахара.

— У меня есть сахар. Целых четыре куска.

— Роскошь.

— Я берегу для особых случаев.

— И этот случай — особый?

— Похоже на то.

Она встала, подошла к маленькой плитке в углу, нашла чайник, воду, заварку. Двигалась легко, свободно, будто была здесь хозяйкой.

Виктор смотрел на неё и не мог поверить.

Элизабет Хартвуд, дочь богатого фабриканта, в его комнате. Варит чай. Улыбается. Не боится.

— Вы необычная, — сказал он.

— Вы тоже.

— Я — страшный.

— Вы — другой. Это не одно и то же.

Она поставила чайник на плиту, зажгла спичку — Виктор вздрогнул от резкого света, но промолчал.

— Знаете, мистер Бледный, — сказала она, не оборачиваясь. — Мой отец говорил, что я слишком своенравна. Что я никогда не выйду замуж, потому что никто не выдержит моего характера.

— Ваш отец, вероятно, прав.

— Нет, — она повернулась. — Он не знает, что я уже выбрала.

— Кого?

— Пока не скажу. Боюсь спугнуть.

Виктор не спросил больше. Он боялся ответа.

Чай закипел. Элизабет разлила его по двум треснутым чашкам, положила сахар — Виктору три куска, себе один.

— Вы любите сладкое, — заметила она.

— Люблю. У меня мало радостей.

— Теперь будет больше.

Она отпила глоток, поморщилась — чай был горьковат, вода жёсткая. Но она ничего не сказала.

— Я приду завтра, — сказала она.

— Зачем?

— Затем же, что и сегодня.

— А если я не открою?

— Тогда буду стоять под дверью, пока не откроете. Или пока хозяин не вызовет полицию. Что будет раньше.

Виктор усмехнулся — впервые за много лет не горько, не насмешливо, а просто. От души.

— Вы упрямая, мисс Хартвуд.

— Я настойчивая. Это разные вещи.

Она допила чай, встала, поправила платье.

— До завтра, мистер Бледный.

— До завтра, — ответил он.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Виктор остался сидеть за столом, глядя на две чашки — свою пустую и её, с недопитым глотком на дне.

— Элизабет, — прошептал он. — Что ты делаешь со мной?

Ответа не было. Только тикали часы на стене.

И стучало сердце — громко, как никогда.