Виктория значит Победа!

Вика родилась девятого мая. Тёплым вечером, когда повсюду в воздухе разливался волшебный аромат цветущей сирени, а в небо под бодрые песни и радостный гам толпы взлетали ракеты фейерверков.

Четыре года она думала, что песни, парад и салют – всё в честь её дня рождения. Четыре года она, как любой другой ребёнок на её месте, радовалась своему дню рождения, который вместе с ней праздновала вся страна.

Первое и самое острое разочарование пришло в день пятилетия. Когда в садике их группу отправили поздравлять каких-то бабушек и дедушек в тёмных одеждах с яркими значками на груди. Перед этим долгие две недели Вика репетировала с мамой слова, которые нужно было сказать перед тем, как подарить цветы.

«Поздравляю вас с Пятидесятилетием Победы в Великой Отечественной войне!»

Она хорошо справилась, лишь немного запнувшись на слове «Пятидесятилетием». Но дедушка, которому она отдала букет тюльпанов, чуть измятый от её беспокойного волнения, только улыбнулся.

«Спасибо, внучка!»

Мама её похвалила.

- Мама, он сказал, «спасибо, внучка!» Почему, он ведь не мой дедушка?

-Нет, не твой. Твой дедушка погиб на войне, а этот выжил, и теперь он как бы дедушка для тебя и других ребят, тех, у кого тоже дедушки погибли.

- Погибли?

- Умерли. Помнишь, как дядя Сеня с соседнего подъезда?

- Отчего умерли?

- Их убили. Пулями или бомбами. Бах, и всё.

- А нас тоже могут бах, и всё?

- Нет, война давно закончилась. Те бабушки и дедушки, кого ты с ребятами поздравляла – ветераны войны. Они побили фашистов и победили. Они закончили войну пятьдесят лет назад, и теперь мы это празднуем.

Множество вопросов кружилось тогда в голове маленькой Вики, пока она шла рядом с мамой и ела мороженое. А потом вдруг…

- Мама, ты сказала, что сегодня мы празднуем Победу, но ведь сегодня мой день рождения! Ты не будешь меня поздравлять, не будет парада и концерта?

- Почему не будет?

- Но ведь ты сказала, что празднуют Победу.

Мама остановилась, и присела перед дочкой.

- Подожди, ты думала…, что салют и концерт… — женщина вздохнула. — Викуля, всё это в честь Победы. Есть такой праздник – День Победы. Как Новый год, или Восьмое марта, и празднуется он девятого мая.

- Но мой день рождения. А в прошлом году… — девочка даже забыла про мороженое, которое тут же начало таять и течь по пальцам, всё пачкая.

- И в прошлом году, и позапрошлом. Ты родилась в День Победы, Вика. Можешь этим гордиться.

Вот так это было. Но, ни в тот день, ни год спустя, ни спустя десять лет Вика не могла этим гордиться. Она не приглашала друзей на дни рождения, дулась на взрослых, что приходили к родителям на празднование Девятого мая, и попутно поздравляли Вику. Она отказывалась идти со всеми на концерт и на салют. И если вдруг мама устав от её истерик, разрешала остаться дома, то под разрывы ракет Вика плакала в подушку.

В пятнадцать лет к обиде на весь мир добавилось… пожалуй, это чувство можно было назвать жалостью. Хотя больше это была какая-то гремучая смесь обиды, жалости, презрения, грусти, злости… смесь которую она не понимал, а может быть понимала, и потому злилась ещё сильнее.

Как эти чиновники могли, весь год, игнорируя ветеранов, девятого мая поздравлять их с такими постными и довольными лицами? Не понимала, зачем молодых ребят посылают заниматься этими поздравлениями? Что они знают об этой далёкой войне, которая закончилась ещё до рождения их родителей?

Лично для неё война 1941-1945 годов была лишь несколькими старыми фильмами типа «Батальоны просят огня», «А зори здесь тихие…», «Четыре танкиста и собака».

И как она могла искренне поздравлять с Великой Победой, о которой те же самые чиновники говорили как о «ненужной»? Она не раз и не два натыкалась в сети на рассуждения о том, насколько было лучше, если бы немцами удалось завоевать Советский Союз. Хорошо ещё, что таких троллей вовремя обрывали. Даже Вика, никогда особо не интересовавшаяся историей, знала, что завоёвывали Советский Союз не немцы, а фашисты – антисоциальная зараза, которая уничтожила бы всех, кто, так или иначе, не подходил под их мерки. И это лучше всего доказывали миллионы людей погибших в фашистских концлагерях.

Словом не было для Вики в праздновании Победы ничего грандиозного и великого, как об этом говорили. А только лишь горечь и обида, и за себя, и всех, кому в этот день также горько, пусть и по другой причине. И очередной день рождения она праздновать даже и не собралась, если бы, не разъярившаяся вдруг мама. Выяснилось, что она очень устала за эти годы от эгоизма дочери, и потому резко и категорически высказалась против Викиной забастовки. «Пригласишь друзей и будешь праздновать!» Словно можно вот так заставить человека полюбить не любимое, и заставить его радоваться тому, что его просто выводит из себя. Но… выслушав все приведённые доводы, и надев выражение «ок, мам, я всё поняла!», Вика смиренно отправилась в магазин за тортом и соками. В конце концов, если родительница считала, что это необходимо купить, она это купит. А уж кто будет это есть — не её беда.

- Да ты ещё к ним принюхайся! – Вспылила сухая как итальянская макаронина женщина, отталкивая от овощного прилавка старушку, что до этого внимательно рассматривала каждую картофелину, прежде чем положить их себе в полиэтиленовый пакет. От резкого толчка непрочный целлофан лопнул, рассыпая овощи по полу магазина. Проследив за ними, Макаронина удовлетворённо ухмыльнулась, и, кинув сетку с мытым картофелем в тележку, удалилась, гордо задрав подбородок.

Старушка посмотрела ей вслед, и спокойно оторвав от бабины новый пакет, склонилась.

- Давайте, я помогу! – Неожиданно для себя предложила Вика, и первая бросилась собирать разбежавшиеся клубни.

- Спасибо! – Всё так же спокойно отозвалась старушка выпрямляясь. Получив от девушки пакет с беглянками, она осторожно завязала полиэтиленовые ушки, чтобы положить картофель в тележку. А сделав это пошла прочь. В сторону хлебного ряда. Вика пошла за ней. Просто потому, что торты были как раз в той самой стороне.

У хлебных стеллажей старушка замедлилась и пошла мимо, очень степенно, как принимающая парад королева. Почему Вике наблюдавшей за ней пришло в голову именно такое сравнение, она не знала. Но выглядело это именно так. Словно бы английский монарх принимал парад пышных булок, тощих французских багетов, сырных чиабат, чесночных лепёшек и прочего разнообразия хлебобулочной фантазии.

Остановилась старушка лишь напротив лотка с обычным серым хлебом. Спустя долгие минут пять размышлений или разглядывания, она с преувеличенной осторожностью взяла одну из горячих буханок, и уже не выпуская её из рук пошла к кассам.

- Хочешь ещё помочь? – Спросила старушка и девушка, словно только очнувшись, вздрогнула. Было что-то настолько странное и непривычное в поведении старой женщины, что Вика не могла оторвать от неё взгляда и последовала за ней до самого дома. До старой двухэтажке, построенной, по слухам, ещё пленными фашистами. А все мысли о дне рождении, о заказанном мамой торте и соках как-то сами собой вылетели из головы.

- Что?

- Ты помогла мне в магазине, хочешь ещё помочь?

Вика сунула задрожавшие вдруг руки в карманы ветровки, и безразлично пожала плечами.

- А что нужно?

- Мне на второй этаж подниматься, а картофель всё-таки тяжёлый.

На самом деле покупки почти ничего не весили. А вот настоящая помощь потребовалась самой женщине. Уже на втором пролёте она крепко вцепилась в руку Виктории, тяжело дыша, и почти задыхаясь. Девушка и не подумала возмутиться. Тем более что пенсионерка не вызывала в ней никакой брезгливости или чего-то из подобных чувств. От неё пахло свежестью и даже какими-то духами, а старческая рука в пигментных пятнах, была морщинистой и очень тёплой.

В однокомнатной квартире не чувствовалось никаких неприятных запахов. Виктория, ожидавшая их, даже предусмотрительно задержала дыхание, но смущённо выдохнула под пристальным и даже усмехающимся взглядом старушки, отдыхавшей на небольшой табуретке прямо возле входной двери.

- Дай мне пару минут, помощница, и пойдём пить чай!

- Нет, нет, не нужно!

- Нужно, не отказывайся, у меня замечательный чай, ты такого не пробовала! Морковный!

Чай действительно оказался хорошим, и необычным. Что и говорить, Вика с детства любила морковку, и потому сладкий чай со вкусом моркови ей не мог не понравиться. Пили молча, но как давние подружки, с улыбками и искренним весельем. Наливая в блюдца и дуя, чтобы остудить.

- И как же тебя зовут, помощница? – Спросила старушка, когда чай кончился, а Вика вызвалась помыть чашки. Тонкие, красивые, штампованные, как всё совковое, даже со звёздочками качества на донышках.

- Вика…

- Вика? Виктория?

- Нет, просто Вика. Не нужно Виктории, я не люблю… Меня так папа назвал. Ему сына хотелось. Он и имя заготовил заранее, Виктор, а тут я родилась… так и стала Викторией.

Закончив с чашками, девушка отошла от раковины, и, рассказывая, с интересом разглядывала старые чёрно-белые и цветные поляроидные фотографии на большом щите размерами едва ли не со школьную доску, занимавшем одну из стен в маленькой кухне.

- Ясно, но ты не грусти, тёзка, хорошее у нас имя, значащее.

- Тёзка? – Вика оглянулась, не обращая внимания на «значимость».

- Да, — старушка улыбнулась. Светло и солнечно. – Меня зовут Куйбышева Виктория Ивановна.

- И я тоже Ивановна.

- Надеюсь, не Куйбышева?

- Неа, Просина.

- Ну и хорошо, хоть что-то разное. – Отозвалась Виктория Ивановна. – А что ты там, среди фотографий, рассмотрела интересного?

Поражённая неожиданным совпадением Вика не сразу сообразила, о чём её спрашивают, но собралась и, повернувшись к щиту, уверенно ткнула пальцем в один из снимков. На фотографии Виктория Ивановна, лет на десять моложе, стояла возле сверкающего краской и новыми покрышками грузовика непривычного вида.

- Вот это. Это же вы?

- Я... – Старушка кивнула, и, встав, подошла к щиту ближе, близоруко прищуриваясь и присматриваясь. – Я, и ГАЗ-АА… ГАЗ, как наши ГАЗельки сейчас…

- Я знаю, — нетерпеливо отозвалась Вика. – У меня папа водитель газельки, и даже меня научил ездить…

- Аа, ясно. Ну а это я на мемориале сфотографировалась. Только эта красивая, а на фронте все машины несчастные, разбитенькие, деревянные. И стартеров не было, пока заведёшь – руки сорвёшь.

- На фронте?

- Ну, да! – Женщина аккуратно, словно смахивая пыль, провела раскрытой ладонью над фотографиями. – Всю войну прошла, кем только быть не довелось, и зенитчицей, и медсестрой, шампанским солдатам раны обрабатывала, и водителем колонн, а закончила персоналом аэродрома. – Палец завис над другой фотографией, старой, пожухлой, но на ней ещё можно было рассмотреть группу людей в военной форме. Среди которых только по юбке вместо штанов угадывалась девушка.

- И как там… — голос Вики прервался, но проглотив комок, она всё же закончила: — было? Как было?

- Как было? Когда объявили о войне, так стало страшно, не сильно-то кому хотелось идти на фронт…

- А потом?

- И потом страшно, только по-разному. И чуть-чуть страшно, и сильно страшно. Мне война ещё и потом много снилась. Да и сейчас порой ночью просыпаюсь и никак не могу заснуть. Всё крутится в голове, лезут всякие воспоминания, одно, другое, особенно, те, где страшно было. Например, когда в первый раз попала под сильную бомбёжку. Мы тогда там с подругами щебёнку возили. Слышим: «ву-ву-ву», значит приближаются. Потом все побежали, и только крики «Ложись! Ложись!» Я упала, голову за какой-то камень спрятала, а сама считаю, сколько самолётов летит. И столько их налетело… как воробьёв. А они потом начали бросать бомбы, со свистом. Жутким. А я всё так и лежу там. Кто-то из мимо бежавших, схватил меня за руку и в погреб затащил. И кто-то ещё сверху навалился… Страшно! Очень… когда нарастает этот гул «ву-ву-ву», а потом вдруг «вью-ю-ю-ю» начинается, то земля словно чавкает, глотая пули…

А ещё знаешь, что война с людьми делает? Мы же чего только не возили, и горючее, и щебень, и кухню я на «полуторке» возила, и за продуктами ездила. Но самое страшное, это возить раненых и убитых. Помню, в одно ущелье подходили поезда, и мы там разгружали раненых. Это я тебе скажу, не для слабонервных. А однажды нас отправили собирать убитых прямо с поля боя. Стоял сильный мороз, очень холодно, и нам привезли что-то перекусить. А как на снег садиться? Так что ты думаешь, садились прямо на трупы и ели. Хотя я раньше до того брезгливая, что если хоть немного запаха бензина, то уж и есть не могла. А тут сидишь на задубевшем трупе и ешь…

Рассказывала Виктория Ивановна долго, словно бы только и ждала человека, которому обо всём можно рассказать. И про войну, и про возвращение с фронта, про то, как все боялись не вернуться. Про то, как отчаянно верили, что именно им-то повезёт выжить. «А кто не верил, тот погиб. Помню, когда в горах ездили, на этом узком серпантине навстречу машины, и я к горе прижимаюсь. А оттуда сверху глянешь, море с пятачок. Так страшно было ездить, и сколько машин там разбилось, а я вот до сих пор живая».

Домой Вика собралась далеко за полночь, за что и удостоилась подозрительного взгляда от женщины из соседней квартиры, которой именно в это время приспичило вынести мусор.

- Не косись Лариса! Девочка, просто помогла мне, и задержалась за разговорами! – Строго отбрила соседское любопытство боевая пенсионерка, и женщина, в халате и полупустым мусорным ведром, ужом юркнула обратно в квартиру. – Дойдёшь одна?

Вика кивнула.

- Я в этом районе всю жизнь живу, всё наперечёт знаю.

- Ну и отлично! Значит, я не буду беспокоиться.

- Ну, я пошла! – Девушка уже ступила на лестничный марш, но остановилась, оглядываясь. – Виктория Ивановна, а можно я к вам завтра зайду? Вы не будете заняты?

- Да чем же я могу быть занята?

- Но завтра же… Девятое мая!

- Ах, это… — Виктория Ивановна улыбнулась, и махнула рукой на вновь высунувшуюся любопытную соседку. – Ну, официально меня никуда не приглашали, а сама я уж никуда не доберусь.

- А давайте я папу попрошу? Он не откажет, отвезёт, куда попросите.

- Ну, поговори, а завтра посмотрим.

Домой Вика понеслась как на крыльях, и даже взбучку от мамы за позднее возвращение и за так и некупленные торт с соками, приняла спокойно, но едва дождавшись её окончания. Отец не подвёл. Согласился сразу и сразу же позвонил начальнику, взять выходной. «Дочка просит» - объяснил он, и его отпустили.

Заснуть удалось не сразу. Лёжа в кровати, и глядя в приоткрытое окно на полную луну, Вика почему-то всё никак не могла забыть слов Виктории Ивановны.

«а потом вдруг «вью-ю-ю-ю» начинается, то земля, словно чавкает, глотая пули…»

Холод, сырость, темнота возникли внезапно, словно включился фильм. С эффектом полного погружения. Те самые четыре Д, или даже шесть. И когда рядом что-то с дурью жахнуло, Вика, закричав от ужаса, присела, ощущая себя оказавшейся где-то на улице, под мелкой моросью, завесившей всё вокруг. А перед ней как подкошенная упала полная девушка. Нелепо, неправильно, словно запнувшись за воздух. А из безвольных рук покатилась в сторону металлическая болванка, пачкаясь в грязи, теряя свой блеск.

- Танюха, ну где же ты?!

- Подавальщицу убили! – Крикнули совсем рядом, и Вику кто-то рванул вверх за воротник платья, почти душа. – Не сиди девонька, помогай!

Ей в руки сунули ещё один цилиндр и толкнули в спину, заставляя идти вперёд. К громоздкой, уставившейся длинным дулом в ночное небо пушке. Несмотря на ужас и потрясение, Вика узнала её сразу. Зенитная установка. У таких она, в числе других школьников, несла почётный караул в пару лет назад в День Победы. Тогда за четыре часа вахты успела разглядеть и запомнить на всю оставшуюся жизнь и щитовое прикрытие, и двухметровый ствол, и механизмы автоматического заряжания с прицелом.

Только сейчас это была не раритетная экспозиция, а боевое орудие, у вращающейся части которого, пригнувшись, стояло несколько человек. Задранный ствол деловито огрызался выстрелами по самолётам, чьи рубленые силуэты едва угадывались в темноте, и лишь иногда выхватывались светом прожекторов, словно сверкающие столбы бороздящие небо.

- Юнкерсы! Значит, их пять, в это время их больше не прилетает! – Крикнул кто-то. Одна из девушек развернувшись к Вике, вырвала из рук снаряд и оттолкнула в сторону. А рядом, странно, почти как в мультфильме, «вьють-вьють-вьють» зачавкала мокрая до луж земля, принимая в себя пулемётные очереди.

Под двору, в котором оказалась Вика, заметались люди, и кто-то из пробегавших мимо рявкнул:

- Не стой, дура!

И схватив за руку, потащил за собой. Почти втолкнул в какой-то погреб. Но тут со всё тем же звуком «вью-ю-ю-ю» снова зачавкали пули, и человек, шедший за ней обмякнув, повалился вперёд, роняя её вместе с собой на земляной пол и других людей. Остро запахло кровью.

Позже она сидела возле обшитой корявыми досками стены и вместе со всеми напряжённо всматривалась в тёмный потолок. А наверху продолжался бой. Рыкала зенитка, кричали девушки орудийного расчёта, кусали землю автоматные очереди. И потому происходящее походило на кошмар, слишком чёткий и реалистичный до ужаса, стянувший всё внутри в тугой узел, не давая дышать.

- Два плюс четыре шесть?

- Что? – Оглянулась Вика на голос, и увидела сидевшего рядом ребёнка. Колготки, длинная до колен рубашка, короткие ёршиком волосы. Девочка – мальчик, непонятно.

-Ну, два плюс четыре равно шести? – повторил ребёнок, привлекая внимания женщины в платке.

- Тише, Лена, тише… — горячо зашептала она, прижимая стриженую голову дочки к груди. Но та не отводила глаз от Вики, ожидая ответа. Девушка осторожно кивнула, не понимая к чему этот урок математики. И Леночка улыбнулась, показывая отсутствующие передние зубы.

- Сегодня шестое июня сорок второго года – три шестёрки! А мама не верила!

Услышав деланное возмущение дочери, женщина повернулась и встретилась с недоумевающим взглядом Вики.

- Ты прости, она только научилась считать до шести. Вот и ищет теперь везде эту цифру.

- Сегодня шестое июня… сорок второго года?

Но прежде чем ей ответили, раздался чудовищный взрыв, и всех буквально подбросило в воздух. В непонятно откуда возникшем разломе свернула молния, мелькнули огни, а в следующее мгновение Вику швырнуло в глубокую лужу.

Небо, затянутое тучами, разрываемое частыми молниями и орудийными вспышками. Проливной дождь и земляная жижа под руками. Звуки ближнего боя пугали. Вжимаясь в грязь, дрожа всем телом, Вика боялась поднять голову.

Квартира родителей, знакомая с детства спальня и кровать – где это всё было сейчас? Девушка не знала. В голове почти не осталось мыслей, вытесненных радостными словами стриженой Леночки.

«Сегодня шестое июня сорок второго года – три шестёрки!»

Странный сон, реальный кошмар. Ведь не могла она и на самом деле вдруг переместиться в прошлое? Или могла?

Как бы ни было страшно, но лежать дальше не имело смысла. Будить её никто не собирался. А между тем капли дождя, разбиваясь о землю, орошали её брызгами, мокрая юбка отвратительно липла к ногам, нижнее бельё давно промокло, босые ноги и открытые до локтя руки вполне ощутимо мёрзли, предвещая судороги.

И Вика решилась.

Сначала приподнялась на руках, а потом встала на колени. В свете молний успела разглядеть поле вокруг и разбитую в хлам просёлочную дорогу. А ещё вереницу машин едущих сквозь дождь по этому самому бездорожью.

Она едва успела отскочить с их пути. И за потоками воды с неба её не заметили. Колонна машин, действительно чем-то похожие на ГАЗельки, гремя пустыми металлическими бочками, неслась мимо, виляя меж луж. А их догонял немец.

Гул самолётов Вика узнала сразу. Всего каких-то полчаса назад она слышала его, сидя в деревянном подвале. А сейчас они снова рвали небо бреющим полётом, но только теперь рядом не было зенитного расчёта способного отпугнуть металлических хищников. И те, зайдя на низкий горизонт с хвоста колонны, начали сбрасывать бомбы.

Пустое поле превратилось в ад.

Земля тряслась. С неба вместе с водой сыпались мягкие комья вздыбленного чернозёма. Уши закладывало от визга падающих снарядов. Одна из бомб взорвалась настолько близко, что в Вику чудом не попала шрапнель. Может потому, что взрывной волной её снова кинуло в грязь?

В резко наступившей тишине девушка поднялась. Пьяно шатаясь. Не знала зачем. Просто встала. Ещё раз дрогнула земля, а огненная вспышка от взрыва почти потерялась в электрическом свете молнии, ужалившей дорогу.

Обычно в фильмах в такие моменты всё застывает, зависает в воздухе, становится игрушечным и чётким. Звучит какая-нибудь печальная, трогательная мелодия, давая герою возможность внимательно приглядеться к деталям.

В реальности сверху вместе с дождём продолжала литься грязь, размазываясь по волосам и лицу. На тыльной стороне ладони остались разводы от крови потёкшей из носа. Голову ломило, а глаза болели от ярких до слёз вспышек. Ноги тряслись.

Никакой чёткости, никакого понимания, и лишь где-то внутри холодок, что всё это может здесь и сейчас закончится. Просто потому, что это правда, а не три дэ фильм или компьютерная игрушка. Не получится нажать на паузу или сохраниться, чтобы вернуться в тот же момент, где погиб главный герой. И даже более! Вика абсолютно не желала умирать и сюда возвращаться, но казалось, что её желание никого не интересовало.

Сквозь белый шум растерянных мыслей девушка не сразу заметила, что воздушная атака прекратилась. Самолёты фашистов улетели догонять колонну грузовиков, удовольствовавшись содеянным здесь.

Всего лишь шаг отделял девушку от огромной воронки. И можно было принять её за котлован на строительной площадке, если б не грузовик с другой стороны. Обшарпанный, весь помятый, как после сотен аварий, он стоял так же как Вика, буквально в метре от дыры в земле, чудом в неё не скатившись.

Девушка бросилась к машине. Мыслей как будет правильно, что стоит сделать, не возникло. Она просто торопилась помочь, как учил её водитель отец. Человека за треснувшим лобовым стеклом она не видела. Но вряд ли он успел выбраться наружу сам. Лишь подбежав ближе различила силуэт прислонившегося к окну водительской дверцы. Открыть сразу не получилось. Раненый водитель навалился на ручку изнутри. Вика успела сломать до корня несколько ногтей, прежде чем запирающий механизм поддался усилиям. Дверца, наполовину собранная из полосок железа и досок, распахнулась и пострадавший безжизненным кулем выпал на девушку, снова роняя её на землю.

Водитель оказался женщиной. С короткими волосами, в юбке, в расхлябанных сапогах, в гимнастёрке без ремня. Кожаный пояс разрубил осколок, пробивший лобовое стекло. Разбил стекло, ранил водителя в живот.

Вике повезло найти в кабине куски разорванной гимнастёрки. Сделала, как могла, перевязку. И как учил отец поволокла едва дышащую и оттого жутко тяжёлую женщину вокруг машины, чтобы посадить на кресло пассажира.

Девушка никогда не думала, насколько это может быть утомительно. Руки скользили по мокрой от дождя и крови одежде. Лёгкие горели от нехватки воздуха, а пересохшим от усердия губам совсем не помогал дождь.

А что было потом, запомнилось отдельным стоп-кадрами.

Посадила, закрыла дверь. Скользя трясущимися ногами на развороченной грязи, вернулась к водительской двери. Села за руль, огромный как колесо Белаза, поискала ключ зажигания и не нашла. Потрясла за плечо женщину пытаясь привести в чувство. Та не очнулась. И, вообще, несколько долгих мгновений Вика думала, что посадила в машину труп. Лишь когда раненная как-то неловко дёрнулась в своём похожем на смерть забытьи и глухо застонала от боли — стало ясно - жива. Пока ещё.

«И стартеров не было, пока заведёшь – руки сорвёшь!» Прозвучал в голове голос Виктории Ивановны.

Сорвёшь руки?!

Вика и не помнила, как называлась та хреновина, показанная ей отцом, говоря, что только Этим можно было раньше заводить машины. И даже продемонстрировал процесс на старом жигулёнке соседа по гаражу. А потом заставил дочь повторить. Бравый пенсионер, похожий на полуоблетевший одуванчик, лишь неопределённо хмыкал, наблюдая за её усердием.

И снова стоп-кадры. Поиск металлической штуковины, и отыскать её под креслом. С таким же трудом, но всё же найти отверстие для заводилки. Тяжёлые падения, не удержавшись на ногах и обратный подъём, цепляясь грязными ладонями за скользкий от смазки и земли заводной ключ. Отдых, когда она вскидывала лицо к затянутому тучами небу, позволяя дождю её умыть. Возвращение в кабину, совершенно без сил и нервная трясучка от переживания. Ведь едва не въехала в воронку, заливаемую потоками небесной воды, пока разбиралась с коробкой передач, ища заднюю. Выезд на дорогу и попытка выжать из двигателя разбитой машины более менее нормальную скорость, чтобы суметь догнать колонну.

Зачем? На самом деле было всё равно куда ехать. Хоть в место, откуда машины выехали, или туда, куда направлялись. Разве что грузовики, думалось, Вика ещё могла ещё догнать. Если, конечно, тех не разбомбили фашисты. А вот насколько далеко отсюда находилась точка отправления девушка не имела ни малейшего представления.

Потому и ехала вслед давно исчезнувшей колонне, под стоны раненой, рык перекалеченного двигателя и шелест затихающего дождя, сосредоточившись только на дороге, которую едва видела сквозь разбитое лобовое стекло.

И только уродливое заграждение, возникшее из предутренней дымки, заставило её остановиться.

- Идём, идём, согреешься, — и Вику втолкнули в низкую дверь. – Комэск, смотри, какая птаха к нам залетела!

- Комэск? – переспросила Вика, оглядываясь на провожатого.

- Командир эскадрильи! – Ответили ей, проталкивая дальше, в тепло землянки.

У стола с расстеленной там картой стоял мужчина, в гимнастёрке, с расстёгнутым воротом, и растрёпанный. С усталым лицом. И присмотревшись, Вика поразилась. Тот, кого ефрейтор почти любовно назвал комэском, выглядел не старше лет двадцати с хвостиком. А старили его мятая форма да чудовищная усталость, с какой он выслушивал доклад от седовласого мужчины в лётной форме.

Оглянувшись, комэск как-то автоматически провёл рукой по волосам, пытаясь их пригладить, а мужчина замолчал.

- Кто такая?

- Вика… Виктория Просина. – Отозвалась девушка, и замолчала, не зная, что сказать ещё. Её трясло. Промокшая насквозь одежда не грела, наоборот вытаскивая из тела остатки тепла. И хотелось если не переодеться, а хотя бы банально отжать мокрую юбку и кофту.

- Водитель она! – Продолжил за неё ефрейтор, допрашивавший её при въезде на аэродром. – Машину с продуктами пригнала. Марию, водителя из части ранило во время обстрела колонны, а она её в кабину затащила и сама за руль села…

- Из гражданских? – Поразился комэск, и прищурился. – Сколько тебе лет?

- Пятнадцать…

На молчаливое удивление командира эскадрильи ефрейтор ухмыльнулся в усы, а седовласый мужчина витьевато выругался.

- Где научилась водить?

- Папа водитель ГАЗ… — Вика подавилась продолжением, сообразив, что наверно неправильно говорить о ГАЗельках здесь, в сумасшедшее правдивом сне про войну. – Учил, хотел сына, а родилась я.

- На наше счастье! – Ефрейтор по-отечески тиснул её за плечи, и толкнул в сторону, к колченогой табуретке. – Садись птаха, сейчас тебе чаю сварганим, морковного!

А едва она села, ей в руки сунули железную кружку, горячую от налитого в неё чая.

- Грейся малая!

Вика и не возражала. От согревающихся пальцев тепло торопливо, волной растекалось по телу, и свинцовой усталостью наливались веки. Хотелось спать. Всё-таки полуторка с ручным заводом это не современная ГАЗелька с инжекторным зажиганием. Руки ныли, особенно в локтях и плечах, туда, куда отдавались болью все выверты непривычно большого руля. Болели даже ноги, в коленях и бёдрах, словно бы она не нажимала, а крутила педали те шестьдесят километров, что ей вместо подстреленной Марии пришлось проехать по разбитой дороге, догоняя конвой.

- Мурр!

Вика вздрогнула, едва не расплескав чай.

- Мурр! – Повторил большой бело-рыжий кот с одним ухом, а вместо другого через всю лобастую голову протянулся едва заживший шрам. – Мурр! – третий раз сказал рыжий нахал, старательно гладясь о ноги Вики, восторженно задрав пушистый с подпалинами хвост.

- Откуда ты такой? - Удивилась девушка, и с радостью погладила поставленную спину. Довольное урчание стало в разы громче. – Красивый!

- Подобрали на пепелище, пару недель назад. – Объяснил комэск. Только сейчас Вика заметила, что седовласый лётчик и ефрейтор ушли, оставив их наедине. – Ухо взрывом оторвало, не думали, что оклемается. А, смотри-ка, всё-то ему всё равно, хоть война, хоть бой, лишь бы погладили.

- Ясно, — отозвалась девушка, и быстро допив чай, отставила чашку, чтобы взять кота на руки. Тёплый, как меховые варежки, он грел руки и ноги даже через влажную юбку. Вибрирующее урчание перебивало усталую дрожь, позволяя, наконец, расслабиться. Продолжая автоматически почёсывать мурлыкающего рыжика, Вика откинулась на стену, и прикрыла глаза.

Казалось всего на пару мгновений. Но и этого хватило, чтобы всё сменилось.

Перед глазами металлическая коробка, похожая на металлический ранец, голову стянули тяжёлые наушники, а мозг в одну секунду вскипел от шороха эфира, наполненного звуками передаваемых сообщений.

Вика даже не поняла, откуда узнала, что слышит именно сообщения. Но в следующую минуту непонятные вроде бы тиканья начали вдруг складываться в буквы и даже в слова. Она замерла, чувствуя, что ничего нельзя пропустить, а рука сама ухватилась за карандаш, торопясь записать.

«Поздравляю» вывела она на листке открытого блокнота, а следом «пбедой». Пбедой? Девушка ошеломлённо уставилась на неизвестной слово. Сленг что ли такой военный? Наверно нужно попросить повторить, мелькнула мысль.

- Победа! Они поздравляют с Победой! – Закричала незнакомая девушка, вбегая в комнату, и сдёргивая Вику со стула, чтобы закружить в танце.

- Что?

- Победа! Мы победили!

И куда только делась усталость и слабость? Внутри словно взорвался вулкан. Счастье и невероятное облегчение прорвались наружу слезами и почти безумным смехом. Всё! Всё закончилось! Не будет больше выстрелов, страха и мёртвых людей.

Вместе со всеми Вика выбежала на улицу. Туда, где поднялась стрельба. Стреляли все! Кто из пистолетов, кто из винтовок. Хромой ефрейтор, утирая с грязного лица крупные слёзы, палил из трофейного автомата. Просто в воздух. Это не было ни красиво, ни зрелищно. В воздухе плыла удушающая вонь пороховой гари, от которой на глаза наворачивались слёзы.

И многие плакали. Плакали хохоча, с трудом пытаясь объяснить подбежавшим гражданским, что происходит. И те тоже начинали плакать и смеяться, картаво выкрикивая «Победа!»

- Я ж тебе говорил?! Говорил, что всё кончится, и домой поедем! – проговорил кто-то рядом. Она едва успела развернуться, как вдруг её подхватили на руки, и закружили, не давая опомниться. – Я же говорил! Домой едем, Победа ты моя!

Плывя по воздуху на мужских руках, обнимая комэска за шею, Вика чувствовала себя невероятно и бесконечно счастливой. Кончилась! Война всё-таки кончилась!

- Викусь, доча, просыпайся!

Услышала вдруг девушка… и подорвалась с кровати. По щекам, ноющим от безумного смеха, ещё катились слёзы, но она сама, наконец, была дома. А в дверях спальни стоял отец.

- Пап?

- Ты же собиралась устроить экскурсию своей знакомой, а разоспалась. Скоро уж везде парады начнутся!

- Виктория Ивановна, Виктория Ивановна! — Звала Вика, нетерпеливо терзая кнопку звонка. — Виктория Ивановна!

- Опять ты? — Из квартиры рядом на устроенный девушкой шум выглянула соседка Лариса. — Прекращай! Нет бабки дома! Пару часов назад увезли на скорой, с сердцем совсем плохо. Хорошо ещё почтальонша её нашла...

- Какая больница?!

- Вторая городская... да, только тебя не пустят!

Но девушка её уже не слышала. Неслась по ступеням, перепрыгивая через одну торопясь. Словно бы что-то важное зависело от того, успеет ли она рассказать о том, что теперь знала или нет.

В приёмном покое медсёстры сначала заартачились, но пришедшая старшая строго зыркнув на дежурных, Вику выслушала. Потом дала девушке халат, и сама повела по коридорным лабиринтам больницы.

Отделение кардиологии располагалось на восьмом этаже в левом крыле здания. Как и везде здесь стояла тишина присущая больницам, но больше потому, что в выходной, да ещё и в праздник, многие отпросились домой. Остались единицы. Например, такие как Виктория Ивановна.

Пожилая женщина лежала одна на кровати у окна в палате на четырёх человек. Бледная с закрытыми глазами, под капельницей.

- Можешь посидеть с ней, — разрешила старшая медсестра и строго добавила, — Только недолго, и главное, не волнуй её.

Она ушла, а Вика осталась. Может быть, раньше она побоялась бы подходить к человеку, выглядевшему так. Но не теперь. Чего стоила истекающая кровью незнакомая Мария, которую она волокла на себе, чтобы посадить в машину.

Подошла и присела на свободный краешек кровати. Та под её весом даже не шелохнулась, но Виктория Ивановна, словно почувствовав чужое присутствие, открыла глаза. Потерянно осмотрела стены и потолок палаты, и лишь после увидела сидевшую рядом посетительницу.

- А… Вика? – по тонким ещё очень красивым губам проскользнула лёгкая, почти невесомая улыбка, после сменившаяся серьёзным и очень внимательным взглядом. – Ну что? Узнала, что значит наше имя?

Вика кивнула… в пустоту.

И сжимая ещё пока тёплую морщинистую руку, такую крепкую и твёрдую, глотая слёзы, прошептала:

- Теперь я знаю… Виктория – значит Победа!