Винил

Весна ворвалась в форточку, словно непрошенная гостья. От нее пахло гарью и скошенной травой. Майский день создан для того, чтобы крутить педали по родному бездорожью вдоль кирпичной стены Канатного завода. В детстве мы с отцом часто гуляли здесь. Исторический момент запечатлен на забавной фотокарточке: трехлетняя я сижу на папиных плечах. Предусмотрительно держусь за его уши, чтобы не упасть. Во взгляде – спокойствие стоика.

Расстояние, которое было необходимо преодолеть, казалось долгим и скучным. Деревья вдоль дороги изображали измученных жаждой часовых. Кирпичный забор, отделяющий проезжую часть от территории завода, был обмотан вверху колючей проволокой. Бугры на асфальте заставляли крепче держаться за руль.

Наконец показался сквер. В центре парка раньше располагался памятник – металлическая скульптура мужчины и женщины. Он держал шлем от скафандра, она, протянув руки к небу, ленту с надписью «покорителям космоса слава». Позади них – ракета. Мое детское сознание будоражила фантазия о том, кем были эти двое. «Они определенно влюбленные». Что заставило их променять космос на тихую окраину? Может быть, они устали бороздить просторы вселенной и нашли здесь долгожданный приют для своих отважных сердец? Безымянные путешественники стали для меня родными. На их застывших лицах появлялась едва различимая улыбка, стоило семейным парам прийти сюда. Но увидеть её могли только дети.

В 90-х памятник исчез – таинственно и безвозвратно. Я помню этот день. Мы пришли с родителями в парк, но космонавты оставили свой пьедестал. Горько, когда друзья покидают тебя, не попрощавшись. Страшно подумать, вдруг их разлучили вандалы? Маленькое земное счастье, которое обрели путешественники, было разрушено. Мысль о том, что мои влюбленные по причине чей-то глупости и невежества навсегда потеряли друг друга, заставила разрыдаться.

«Все хорошо, они улетели в космос», – успокаивала меня мама.

Что же в этом хорошего? Зачем улетать? Почему другие взрослые не замечают, что космонавтов больше нет? Если вы спросите жителей южной окраины, чей это пьедестал в сквере Канатного завода, вам дадут совершенно разные ответы. Кто-то назовет имя Гагарина, другой будет утверждать, мол, Рабочий и Колхозница здесь стояли, а третий не поймет, о каком пьедестале идет речь.

Рингтон мобильника отвлек меня от запутанных рассуждений.

– Вы где?

– Иди на звуки рока!

Я положила телефон в карман куртки. Рядом с юракадемией и вправду звучали знакомые мелодии. Здание, похожее больше на музей из-за портика с колоннадой, сбросило обличие alma mater, чтобы стать пристанищем для музыкантов. Мои подруги сидели на ступеньках у входа. Рядом с ними настраивал бас один из участников предстоящего действа. Лицо его было усеяно «звездочками», отчего казалось еще моложе. Толстовка с логотипом «Converse» мешковато висела на худощавом теле парня. Я обратила внимание и на фирменные красные кеды незнакомца – мечту дворовых юнцов. Мне стало по-детски стыдно за свои старые кроссовки. Обветренный нос был неприятно влажным, в горле скребли «простудные кошки». Майский ветер растрепал разноцветные флажки – единственное украшение импровизированной сцены. Дошла очередь и до моей отросшей челки. Поправив непослушные волосы, я подняла голову и увидела свое отражение в коньячных авиаторах незнакомца. Он стоял достаточно близко, отчего сигаретный дым чувствовался неприятно удушающим. Острые черты лица делали его похожим на какую-то экзотическую рептилию. Удивительное сочетание оригинальности с нарочитым клише – бледность, сигареты, джинса и клетчатая рубашка. «Солист, определенно», – пронеслось в голове.

Музыкант снял тёмные очки и посмотрел на меня. Он заметил, что я на него уставилась. «Черт!», – чуть было не сорвалось с моих губ. Парень улыбнулся.

Капризная погода не пощадила концертный зал под открытым небом. Дождь ливанул так, будто хотел отвесить пару затрещин выступающим за их пошлые аккорды и мартовский плач по КиШу.

Рой фетровых юбок, кожаных косух, драных джинсов и цепей закружил вокруг площадки с колонками и микрофоном, а после залетел внутрь юракадемии. Мы зашли с подругами в числе последних. Ника обняла меня за плечи.

– Ты растрепанная, как воробушек.

– Ну спасибо!

Сквозь толпу нам удалось протиснуться к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. В этот момент Тося что-то увлеченно обсуждала с басистом и юным Дейвом Гааном в авиаторах.

– Девочки, идите сюда, я вас познакомлю.

Мы подошли к ребятам. Я снова посмотрела на улыбающегося солиста. В его взгляде была жуткая усталость.

– Ася, Ника, это «The wanderers»! Сыграете нам что-нибудь? – затараторила Тося.

Солист ничего не ответил, только усмехнулся. Он достал из чехла акустику, сел на парту, где, судя по всему, находилось место вахтера alma mater, и стал играть песню Нирваны «Heart-Shaped Box».

Голос музыканта звучал так, словно кто-то снова и снова проворачивал ключ в замке зажигания. Солист делал это самозабвенно. Казалось, что он играл не для себя, а повинуясь какому-то невидимому божеству.

Я возвращалась домой в сумерках. Пахло сырым асфальтом. Промокшие джинсы неприятно прилегали к лодыжкам, а руки покраснели от холода. Педали велосипеда крутились быстрее, чем когда-либо. Воедино слились запах весенней гари, резкие касания степного ветра и прохладные капли майского дождя на обветренных губах. Весна прорастала в сердце жасмином и гитарными риффами.

На следующий день мы встретились с Тосей и Никой в школьной столовой, чтобы обсудить вчерашний несостоявшийся концерт.

– Тот, что пел – Тимур. А на басу – Игорь, рыжий который. Заметила, кстати, у нас с ним одинаковые штаны в клетку! Это точно судьба, – чуть ли не прокричала Тося.

Её громкий и картавый голос ужасно раздражал.

– А ты чего с нами не пошла? Могла бы поближе познакомиться с ребятами, – не унималась одноклассница.

Ника молча допивала компот, а я пыталась придумать, как бы отвязаться от навязчивой Таисии. Почему не пошла? Сложно придумать более неуместного и глупого вопроса! Я выглядела слишком невзрачно для их компании. Тем более для Тимура.

После уроков домой меня провожала только Ника. В последнее время мы избегали Тосю.

– С тобой всё нормально? – поинтересовалась Николь.

– Да.

– Ты какая-то неразговорчивая сегодня. За что на Тоську дуешься?

Догадливость лучшей подруги вызвала на моем лице улыбку, которую я попыталась скрыть.

– Только не говори, что тебе тоже понравился рыжий басист. Она же тебя убьет. Я больше не выдержу историй про судьбоносные штаны из «Sin».

– А рыданий по ним?

– Тем более!

Ника остановилась за ларьком «Союзпечать» и достала пачку M&M’s.

– Будешь?

– Не люблю сладкое. А у тебя скоро зависимость от них начнется.

– Осуждаешь людей за их guilty pleasure? Значит с Тимуром точно не поладишь. Он, кажется, амбассадор Мальборо, – с явным намеком произнесла Ника.

– Сколько ему лет?

– 20.

– Еще столько же и заработает рак легких.

– Мой дед дымил всю жизнь и ничего.

– С каких пор ты сравниваешь двадцатилетних с дедами?

– На sugar daddys эти ребята явно не тянут.

Я усмехнулась. Ника что-то набрала в телефоне и повернула экран к моему лицу.

– Это его страничка Вконтакте. Напиши ему.

– Могла бы и ссылку отправить.

– Обрати внимание на ник. Hermit Rider.

– Тимур звучит лучше.

– Ась, не душни!

Наш путь лежал через квартал трехэтажных домов 50-го года. Местные разбили здесь несколько маленьких цветников: петунья, гербера, сирень, а летом – клематис и розы. Мне нравился этот маршрут. Запах весенних цветов приятно кружил голову.

Перешагнув порог дома, я поспешила освободиться от тяжести рюкзака и навязчивых мыслей о солисте.

– Ася, идешь обедать?

– Да, сейчас. Спасибо!

Не подвести семью, прилежно учиться и поступить в университет – единственное, о чем следовало бы думать. С четырнадцати лет моей страстью была журналистика. Я хотела стать интервьюером в модном журнале. Мои гости – деятели искусства: писатели, художники, актеры...и музыканты.

«Hermit Rider принял вашу заявку в друзья», – новое уведомление вернуло меня в реальность. Что бы ему написать?

Ася Черникова: увлекаешься таро?

Hermit Rider: нет. я музыкант.

Ася Черникова: знаю :) мы виделись вчера на твоем сольнике. Hermit Rider похоже на отсылку к картам Райдера Уэйта.

Hermit Rider: слова эксперта, я полагаю?) это просто ник в игре. не фанат эзотерики.

Ася Черникова: разве не идеальная легенда для рок-музыканта? +10 к загадочности. украдешь всех фанаток Type-o-Negative

Hermit Rider: ахаха. мне больше нравится Kasabian, Queens of the Stone Age или Seether. стараемся с ребятами играть что-то в этом духе. кстати, новую эпишку готовим. приходи послушать в «Хэндрикс», 4 мая в 21.

Я нажала на кнопку блокировки экрана. Моё сердце прикинулось Джои Джордисоном и, казалось, не перестанет стучать, пока не сломает барабанные палочки о грудную клетку. Бар «Хэндрикс» находился на другом конце города, поэтому поездка выглядела тем еще приключением.

В день концерта я сказала родителям, что иду к Нике с ночевкой. Подруга не только подтвердила алиби, но и одолжила подходящий прикид: заветные синие конверсы и клетчатую рубашку.

– У тебя свидание с провинциальным Кобейном! Будет, что вспомнить, когда станешь скучным шеф-редактором в Северной столице.

– Это не свидание!

Ника засмеялась. Её страшно веселила мысль о том, насколько всё происходящее несерьезно в наш последний год здесь. Мы собирались уехать в Санкт-Петербург после окончания школы. Университет был для нас долгожданным глотком свободы, маленьким шагом на пути к большой мечте. Ника – художник. Она всегда в шутку говорила: «Возглавь «Собаку» и возьми у меня интервью! Я буду штамповать осмысленную мазню и втюхивать ее за баснословные бабки. Свои настоящие картины выставлю под псевдонимом в андерграундном баре. Об этом будешь знать только ты».

Я посмотрела на подругу. Её каштановые кудри выбивались из аккуратного хвостика, собранного мягкой резинкой. Когда она улыбалась, курносый нос, усыпанный веснушками, забавно морщился, а на щеках появлялись ямочки. Мне стало грустно оттого, что Ника не поедет со мной – ей нужно было готовиться к экзаменам в художественной школе.

Мы обнялись на прощание, прежде чем я поднялась в вагон. Занять место у окна было просто – мало кто ехал в центр в это время. На соседнем ряду сидела женщина с большим букетом сирени. Аромат цветов и стук колес наполняли грудь приятным волнением.

Из окна электрички город был совсем другим. Мой район – южное гетто, смотреть здесь особо не на что: пятиэтажки и гаражи с граффити. Купить билет в кассе РЖД стоило разве что из-за переезда через канал по железнодорожному мосту. Волшебный пейзаж на фоне урбанистического фола. Солнечные блики рассыпаны на волнах, словно бриллиантовая крошка. Дальше бесконечная степь и камыш. Вдалеке – маленькие домики на холмах. Водонапорные башни девятнадцатого века. А еще – заброшенные здания с черной плиткой на фасаде и окнами из стеклоблоков. Волга. Я выбиралась в центр только на школьные экскурсии. С первой поездки протяженность маршрута стала четко ассоциироваться с позвоночником древнего гигантского существа. Буду ли я скучать по этим пейзажам?

Спустя час привокзальная площадь встретила меня оживленной толпой. Бар был на другой стороне улицы. Пройдя через арку, я увидела знаменитый «Хэндрикс». На веранде курили люди. Входная дверь поддалась не сразу.

Лестница внутри помещения вела в темноту. Я спустилась вниз и, открыв ещё одну потаенную дверцу, увидела сцену. Репетиция шла в полном разгаре. Бар наполнялся звучанием гитар. Пахло алкоголем и сыростью.

Стены из красного кирпича и потолок, обклеенный афишами групп, – первое, что бросалось в глаза.

Тимур стоял вместе с другими музыкантами. Увидев меня, он улыбнулся и кивнул. Выступление должно было начаться совсем скоро.

Я села за дальний столик. Когда оказываешься в месте, насквозь пропитанным атмосферой бунтарства, чувствуешь себя, как минимум, нелепо.

Ладони неприятно потели. Цоканье стеклянных бокалов за барной стойкой и голоса незнакомцев слились в один сплошной белый шум. Но вот барабанщик начинает отсчет, а после музыка вырывается наружу, словно пробка из бутылки шампанского. Тимур пел на английском. Я прислушалась к словам, чтобы понять их смысл. Поток оказался сильнее, и мой разум сдался музыке. Не нужно понимать – чувствуй. Голос Тимура звучал словно манифест дикой юности. Каждое слово, значение которого я не могла понять здесь и сейчас, было наполнено решимостью, страстью, отчаянной жаждой жизни.

Толпа превратилась в необузданный вопль. Опьяненные и завороженные, они почуяли то, что заставило их выпустить на волю свой восторженный гнев. Начался слэм: люди толкали друг друга, размахивали руками и качались в такт. Буйство оголенного нерва зрителей было отражением ритуальной игры музыкантов.

Аплодисменты вернули меня в реальность. Люди стали расходиться: кто-то хотел смочить свои сорванные связки кружкой пенного, другие – перекурить. Я вышла из бара. Тимур стоял поодаль от компании. Поравнявшись с ним, мне стоило поздороваться, но слова будто застряли в горле. В тусклом свете фонаря лицо музыканта выглядело одухотворённым и задумчивым. Тимур уже поднес сигарету к губам, чтобы сделать затяжку, но остановился.

– Как тебе шоу? – спросил солист, продолжая смотреть в темноту.

– Было громко, – вполголоса ответила я.

– Лучшая рецензия на «The wanderers», – усмехнулся солист.

Тимур затянулся и продолжил.

– Знаешь, если так подумать, тихую музыку делать выгодно. Такую, которая играет между новостями и прогнозом погоды. Ты слушаешь ее утром, собираясь на работу, потом минут тридцать в маршрутке, добираясь до офиса. Она играет на звонке у твоих коллег, в супермаркете, где ты покупаешь пиво, возвращаясь с той самой работы, орет из сабвуферов проезжающей тачки. А вечером, когда ты уже приземлился в постель и хочешь спать, эта тихая музыка насилует твой слух, потому что соседи за стенкой включают её ремикс. В конце концов, это всё, – он еще раз затянулся и обвел сигаретой невидимый круг, – я имею ввиду тихую музыку – помехи в телеэфире. Это не мой путь. Надо делать громко. Понимаешь, это же искусство, черт возьми, а не белый шум между жизнью, сном и работой. Life imitates art* (Цитата О. Уайльда). But music is your art of living. (перевод: «Жизнь подражает искусству. Но музыка – это твое искусство жить»).

– Уайльд c тобой согласен.

– Конечно, ведь громкая музыка создает легенды, сквозь которые можно разглядеть проблеск истины.

Все эти философские высказывания были настолько некстати, что я засмеялась.

– Ты больше похож на учителя литературы, чем на рок-музыканта.

Тимур посмотрел на меня. В нашу первую встречу его глаза хладнокровной рептилии показались мне равнодушными. Но сейчас это был иной взгляд, по-детски добрый, задающий немой вопрос: «Ты мой друг? Ты меня понимаешь?». В эту секунду нет возможности спрятать правду, потому что срабатывает «нунчи». Корейское емкое словечко для обозначения того самого мгновения, когда ты...Нет, не влюбляешься, а интуитивно понимаешь незнакомца. Так, наверное, малыш в песочнице, не произнося ни слова, протягивает лопатку карапузу напротив, чтобы вместе мастерить куличики и строить замки. Дружба начинается не с диалогов, которые все испортят в конце. Особенный взгляд. Нунчи. Наверное, это было и в моих глазах.

– Я хочу писать громкие тексты.

– Ты хочешь стать писателем?

– Журналистом.

– Ну нет. Журналистика – это шорох. Твои собственные истории гораздо громче.

– Не знаю, есть ли в моей жизни что-то, о чем стоит написать.

– А о чем бы ты хотела рассказать?

Я задумалась.

– Дача, где провела детство. Сейчас дом хотят продать, а я так и не успела с ним попрощаться.

– Ну так поехали сейчас.

В его глазах заблестели искры авантюризма, будто бы это отличная идея.

Мы вышли на трассу, чтобы поймать машину. Тимур раньше путешествовал автостопом. Дорога заняла несколько часов. Нам действительно повезло: водитель оказался добрым малым. Рассматривая лицо солиста в бликах уличных фонарей, я задумалась, правильно ли поступаю? Вопреки здравому смыслу мне было спокойно в компании нового друга.

Нас высадили на остановке. В свете фар мозаичная плитка сооружения выглядела иначе. Ее ностальгический холод завораживал, обещая незабываемое приключение.

Мы шли вдоль трассы несколько минут. Шелест камыша доносился с другой стороны обочины. Пахло сыростью. Ворота, за которыми начиналась улица СНТ, были закрыты на замок.

– Надо перелезть, – сказал солист.

– Может...вернемся?

– Чего ты боишься?

– Соседей, бездомных собак...темноты немного.

– В мае никто не остается ночевать, так что садоводов мы не разбудим. А от собак я тебя смогу защитить. Давай.

Тимур обхватил меня за талию и поднял вверх. Это было настолько неожиданно, что я вцепилась в его плечи и чуть было не вскрикнула.

– Держись за верхнюю решетку. Ставь сюда ногу. Отлично. Прыгай!

Приятно ощутить землю под ногами. Кажется, я окончательно испачкала Никины кеды. Тимур перелез следом.

– Ты как?

Парень обнял меня за плечи.

– Хорошо. Спасибо!

– Ну тогда идем.

Он взял мою руку и повел за собой в темноту. Вокруг нас были спящие домики, чей покой смиренно охраняли маленькие покосившиеся заборчики и живые ограды из клематиса, жасмина, сирени и еще не распустившихся хмеля и кампсиса. Цветущий аромат смешивался с запахом Волги. Стрекотание сверчков повторяло трепет сердца. Я увидела свою дачу.

– Это здесь.

Тимур снял цепочку и осторожно толкнул калитку вперед. Двухэтажный дом встретил нас молчанием. Дорожка, выложенная синей плиткой, вела в сад. Слева росла вишня и кустовые розы. Рядом с ними – тигровые, желтые и белые лилии. А дальше начинались ряды кишмиша.

Справа дикий виноград оплетал ограду, скрывая окна дачи от любопытных глаз. Помню, как было приятно просыпаться от солнечных лучей, что пробивались сквозь зеленые крупные листья. Чуть ближе к забору рос жасмин. Там же, под виноградной лозой, был ландыш. В его листьях лежал ситцевый мешочек. Я решила убедиться в правильности своей догадки и уже через минуту держала заветный ключ. Мы вошли в дом.

Здесь все было так же, как и прошлым летом. Деревянные стены, отмеченные черными «родимыми пятнами», будто облегченно вздохнули, увидев на пороге гостей. Первыми нас встретил взгляд незнакомки с картины. Молчаливая хранительница потухшего очага в рыжих одеяниях держала в руках корзину винограда и персиков. Натюрморт кисти Хруцкого.

Полы приветственно заскрипели, стоило нам сделать пару шагов. Маленькая кухонька слева. Чуть дальше – спальня. В этой комнате висела другая картина – «Отдых на пути в Египет» или «Мадонна с куропатками» Антониса ван Дейка.

– Есть свечи?

– Да, на кухне.

Я направилась к столику и открыла верхний ящик. Среди пластиковых крышечек, ржавых вилок и советских монеток было три толстых огарка. Взяв их, я подошла к Тимуру.

– Вот. Только спичек нет.

– А зачем тогда зажигалка?

– Да, точно.

Мне стало неловко от собственной глупости. Но Тимур сказал это без усмешки, констатируя факт.

– Нужно еще блюдце какое-нибудь. А то мы всё здесь спалим.

Я снова вернулась на кухню, мысленно коря себя за невнимательность. Над раковиной висела полочка, заставленная чашками и тарелками. Среди них нашлась особенная, расписанную под хохлому. В пальцах появилась легкая дрожь. Ощущение, будто ты нашел сокровище из детства, надежно спрятанное в последний день августа. Возвращение в это место всегда сулило счастливое лето. Но сейчас май. И мы здесь для того, чтобы попрощаться.

Тимур зажег свечи.

– Так гораздо уютнее, да?

Мы поставили наши три огонька на стол в гостиной. В углу висели большие часы с маятником.

– Смотри, – Тимур показал на них, – ходят!

Он сверился с телефоном.

– Время точное. Знаешь, что это значит?

– Что же?

– Дом ждет твоих историй!

Он прикоснулся к моей руке и, осторожно сжав пальцы, притянул к себе. Мы сели напротив маленького очага. Три пламени сливались друг с другом. Вальсируя, они на мгновение становились одним целым.

– Это детские воспоминания. Тебе правда будет интересно?

– Мне и дому, – поправил Тимур, – мне и дому будет интересно услышать эту историю. Сегодня ты с ним прощаешься. Поэтому скажи то, что важно.

Нас обняла тишина. Мне не хватало решимости начать свой рассказ.

– Я помню, как дедушка учил меня играть в карты. Он никогда не поддавался. У меня со временем начало получаться, даже очень хорошо. Мы собирались всей семьей и играли по вечерам. За этим столом всегда что-то происходило. Папа с дядей ловили раков в канале, а, после, мы с бабушкой, мамой и сестрой варили их в большой алюминиевой кастрюле. Пахло укропом. В августе мы ели арбуз. Еще мы перебирали здесь смородину. Расстилали газеты и высыпали черные ягоды. Убирали листья и жучков. А еще мы играли в шашки. В этом был азарт: кто быстрее выйдет в дамки.

Я замолчала.

– Почему ты остановилась?

– Странно все это рассказывать тебе сейчас. Такое детство было у всех.

– У меня не было.

– Дачи?

– Семьи. То есть, она была, но...Мать и отец развелись. Знаешь, не каждый может рассказать столько историй, пережитых за одним столом. Я не люблю такие столы, потому что их длина пропорциональна молчанию тех, кто за ними сидит. Поэтому, продолжай. Расскажи мне о столе, за которым не молчат.

– На нем раньше всегда стояла ваза. Черная, с белыми ромашками. Когда мы убирались в доме, то всегда ставили в нее гладиолусы. Белые и розовые.

– А ромашки?

– Нет, только гладиолусы.

– У них были особенные права на вазу с ромашками?

Я невольно начала улыбаться.

– Ты смеешься надо мной, да?

– Нет, что ты! Пытаюсь понять, как же гладиолусы захватили место ромашек.

– У нас никогда не росли ромашки.

– Даже так!

– А чем тебе не нравятся гладиолусы?

– Никогда об этом не задумывался. Нравятся, наверное. Хотя нет, ромашки лучше, – улыбаясь сказал Тимур.

Я засмеялась.

– Все! Больше никаких историй.

– А мне понравилось. Большой стол, за которым собирается вся семья. Живые цветы на этом столе. Это то, о чем бы ты могла написать. Большинство красивых вещей в литературе или музыке – это боль. Никто не пишет о счастье. У нас есть понятие «маленький человек». А человек счастливый? Стань одной из тех, кто наконец-то о нем расскажет, чтобы знать такого человека в лицо. Руку пожать ему при встрече, а может быть и обнять. Все хотят быть попаданцами. Будто падать и попадать в мир, где ты свой среди чужих – это высшая степень гедонистического удовольствия. А быть чужим среди своих – повод для гордости. Кто-то мнит себя нигилистом, путая Базарова с Печориным, но пафосно цитируя Тайлера Дердена. Рехнуться можно, Паланик – основоположник нигилизма, прикинь? Особо скошенные – мнят себя анархистами. А я хочу быть человеком счастливым. Твоя история поможет мне в этом больше, чем очередная метамодернистская ересь. Ты не замерзла?

– Нет...не знаю, немного может.

Тимур снял свою кожаную куртку и накинул мне на плечи.

– Спасибо. Знаешь, я ни с кем этим не делилась. Ты сказал о человеке счастливом, и я вспомнила кое-что...Ой, телефон.

Я потянулась к дребезжавшему на столе самсунгу. Ника завалила всю личку сообщениями. Отключив звук, я положила мобильник обратно.

– Что это у тебя на запястье? – голос Тимура стал серьезным.

Мне никогда еще не было так стыдно. Он заметил. Я подняла рукав рубашки. В пламени свечей виднелись горизонтальные царапины.

– Это струны от гитары, – я попыталась отмазаться и ляпнула первое, что пришло в голову, – у меня дома есть акустика. Металлические концы на колках. Я об них. Случайно! Ничего особенного не произошло. Они неглубокие, – усмехнувшись сказала я.

– Это не так. Глубже, чем видят остальные. Я тебя понимаю.

Тимур поднял рукав своей рубашки. На запястье левой руки был большой вертикальный шрам.

– Два года назад. Из-за девушки. Сейчас я все помню, но ничего не чувствую. Мне казалось раньше, что это единственный адекватный выход из ситуации, которая не имеет решения. Когда шрам зажил, думал сделать татуировку. Набить полоски на нем, как на линии отреза, а рядом надпись: «In case of emergency – cut». Но потом я понял, что слишком люблю свое дело. Музыка стоит того, чтобы жить. Пообещай, что больше не будешь так? И я пообещаю.

Я посмотрела на солиста с восхищением. Он принял мое откровение без малейшей тени осуждения.

– Обещаю.

– С этого момента мы в клубе жизнелюбов. Но не в том, где обнимаются с деревьями. Знаешь, нам подойдет что-нибудь попроще.

– Что ты имеешь против публичного выражения любви к растениям?

– Это слишком жизнелюбиво для новичков. Не забывай, что мы только вступили на этот путь.

Тимур вдруг пристально стал что-то разглядывать в темноте.

– Это что там, под часами? У тебя здесь есть и гитара!

– А, да...Но она старая и расстроенная.

– Давай ее сюда, грустную старушку.

Тимур взял инструмент в руки.

– Хорошее дерево. Не рассохлось даже. Да и струны на месте. Я тебе сыграю одну песню Placebo. Ты мне напомнила о ней. «Sleeping with ghosts». Есть такое слово в английском языке – soulmate. В переводе – родственная душа. Ты – моя soulmate.

Музыкант начал играть соло, как вдруг нижняя струна лопнула. Но он продолжил, перейдя на ритм. Я слушала его, внимая словам, которые в этот раз звучали только для меня. Завороженная гипнотическим голосом. Парализованная новым чувством. Это была единственная песня, которую спел солист. Потом мы разговаривали о всякой ерунде, пока его руки подбирали разные мелодии. В какой-то момент я положила свою голову ему на плечо. Тимур продолжал импровизировать на гитаре. Я не помню, как провалилась в сон.

Солнечные лучи пробивались сквозь виноградные листья в комнату. Я проснулась в объятиях Тима.

– Тим...

– Я не сплю, не, – сонно сказал он, – Уже утро, да?

– Да.

– Ты попрощалась с домом?

– Кажется, это произошло.

– Хорошо. Значит, можем ехать.

– Хотя, стой, есть одна вещь. Хочу последний раз посмотреть на канал с балкона.

– Пойдем.

В гараже стоял знакомый запах солярки. Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь было две комнаты. Маленькая – в морском стиле. Ее дверь украшали рисунки экзотических рыбок. В большой было два балкона. Один выходил на улицу, а с другого открывался тот самый вид, который не был запечатлен на пленку, но глаза успели прорисовать его в моем сердце.

Мы вышли на балкон. Перед нами открылся канал с противоположным берегом, который утопал в зелени. Солнце светило так ярко, что я зажмурилась. Его лучи рассыпались по воде янтарными бусинами. Тимур достал сигареты.

– Ты не против?

– Нет.

Он закурил. А потом приобнял меня. Я поддалась этому жесту и прильнула к нему. Майский ветер смешивал цветочную симфонию и запах Мальборо, унося прочь горькое послевкусие утра.