Винная маска

В тесной, но чистой комнате на столе лежит книга, освещённая весенним солнцем и изданная так недавно, что Верушка отчётливо ощущает свежий типографский запах. Книга переплетена в недорогой коленкор и опубликована «Народным просвещением» на средства, собранные по подписке, но для девушки это не имеет никакого значения: на обложке значится имя её отца. «Орто Карой, прп». Потому ей и мнится, что сама книга испускает свет. Книга называется умно: «Исторические традиции и народные обряды крестьян Альфёльда», и не всякий ревнитель веры одобрит её. Потому что не дело честному сыну Кальвина, облечённому священническим саном, воскрешать из тьмы греховные и кровавые языческие таинства. Однако Верушка только посмеётся в лицо такому ревнителю, выскажи он сии попрёки ей в лицо.

Фигура отца священна и облачена в свет, и всё, к чему прикасается пастор Орто — сияет отражённым светом. Как мама сияла, когда была жива. На титульном листе отцовой книги прямо указано: «Памяти моей дорогой жены, Аннеи Лусы». Всё, что есть сама Верушка — заслуга её отца: умного, интеллигентного, в высшей степени доброго и всецело преданного идее свободной Оногурии. Все, что ей нравится в себе самой, заложено отцом или под его влиянием.

Она уже совсем было собралась открыть книгу, хотя знала её наизусть — переписывала для издательства! — как досадная помеха нарушила её благословенное одиночество.

Зазвонил колокольчик. Проклятая старуха опять в ней нуждалась.

Верушка смочила полотенце, прижала его к лицу и, освежившись, спустилась по лестнице в гостиную, где коротала свои бесконечные дни домна Фараго, вечно одетая в чёрное помещица без малого девяноста лет от роду.

Это была идея крёстной. Домна Ниника здравомыслящая женщина, к её мнению прислушиваются даже в Дворянском собрании, и отец признал её резоны разумными. Можно сколько угодно рассуждать о благородстве стремлений гонведов, но домна Ниника припечатала: «Шваль бывает разная, но нет никаких сомнений в том, что она бывает!» И в самом деле, когда вся страна бурлит, охваченная предчувствием свободы, всегда найдутся те, кто обещанную свободу трактует в свою пользу. Так что девушке семнадцати лет лучше не оставаться одной в пустом доме, пусть даже в пасторском, пусть даже посреди деревни. Деревенские-то и сами знают, кто в доме, и пуст ли дом. Вот и пристроила её в компаньонки к старухе.

Прежняя компаньонка домны, безответная барышня Эперке, старая дева в вечном не приставшем по возрасту клетчатом платьице, в проволочных очочках, вышла внезапно замуж за вдового аптекаря, причем так скоро, как только смогла вырваться из постылого барыниного дома, и ни разу с тех пор барыню не навестила. Натерпелась на свой век пренебрежения и пустоты. И Верушка её очень даже понимала.

Домне Фараго нужно было присутствие человека подле неё, кого-то вроде комнатной собачки, не подающей голоса, покуда не спросят, однако знающей все домнины лекарства и помнящей, что когда принимать, способной сообразить, как и куда подложить подушку, приготовить шорле из токая и минеральной воды, который домна Фараго предпочитала новомодному фрёчу, даже грушевому, и угадать, чего бы домне хотелось на завтрак. И смолчать, когда домне кровь из носу приспичит показать дурной нрав. Позвать на помощь, если понадобится, и быть способной какую-то помощь оказать.

Уроки смирения, так сказал отец. Ему, кажется, сделалось даже весело. Ну ничего, это не навсегда. Помрёт же она когда-нибудь!

— Я бы на твоём месте на это не рассчитывала, — с интонациями крестной заметил внутренний голос. — Домна Фараго всех нас переживёт.

На самом деле, когда зашёл разговор о том, чтобы пристроить Верушку на время в тихое и хлебное место, пока мир придёт в равновесие, сама она предпочла бы «Четыре дороги», бывшую усадьбу Багамери, отписанную покойным доминусом Итемером старшему зятю, инженеру-разночинцу Шаролту. Ниника выслушала крестницу, но слово её было твердо: у Багамери вертится слишком много молодых парней. Хозяйский сын Имре и его старший кузен Шандор Этиль, сын того лейтенанта. Верушка было возмутилась: неужели крёстная так мало знает её, что думает, будто переступив порог отчего дома, она, Верушка, пустится во все тяжкие?

Нет, крёстная не думала так дурно, однако надо понимать, что кузены-студенты по нынешним временам непременно во что-нибудь ввяжутся, и барышне, за которой не стоят ни большие деньги, ни влиятельная родня, лучше не быть с ними под одной крышей. Вот тебе домна Фараго, и не дай бог тебе оценить, насколько железной может быть эта крыша в неспокойные времена.

Насколько поняла сама Верушка, своё собственное поместье «Сухой ручей» Агошта Ниника неприступной крепостью не считала. Это значило только одно: крёстная сама была по уши в оногурской революции.

При вздорной старухе Верушка состояла не одна: были ещё две горничные, Магда и Маргит, недавно взятые управляющим из деревни. Горничные у домны не задерживались, она меняла их нещадно, замужних при себе не держала, во всеуслышание заявляя, что девки должны быть шустрыми. Горничным полагался один выходной в неделю, никогда обеим сразу, и вторая весь день отдувалась за двоих. Верушка подобных льгот и вовсе была лишена. С девушками дружба у неё не сложилась: ей не о чем было с ними говорить, а они считали, что она много о себе воображает и просидит в девках до старости, как Эперке, и то сказать — Эперке-то повезло.

Вот и сейчас ей велено было читать вслух нравоучительную книгу «Моральные эмблемы», и она принялась за эту работу, прежде напомнив, за чем там встало дело, когда в прошлый раз они прервались. В тот раз старуха благополучно заснула, и Верушка лелеяла надежду, что и сегодня дело разрешится так же. Однако не повезло.

Домна Фараго прервала её посреди фразы, потому что ей пришла охота поговорить о текущей политике. Приходилось признать, что в этом она была вовсе не глупа, видела многие связи, иной раз неожиданные и для самой Верушки, и, если сделать скидку на безапелляционный тон и категоричность утверждений, бывала весьма интересным собеседником. Это и пастор Орто, верушкин отец, признавал. Правда, иной раз Верушке казалось, что, печалясь над кабальным миром, домна имеет в виду тот, заключённый после Ваграмской битвы, а проклиная имперский гнёт — думает не про старого эпилептика Ферди Габсбурга, и даже не про Меттерниха, тирана всякой свободной мысли, а про маленького франконского императора, сошедшего в могилу на другом краю земли задолго до рождения Верушки. Сама же Верушка положила себе при первой же встрече с отцом рассказать тому, что прогнозы развития политической ситуации старухе подсказывают гадальные карты.

— Что твой отец думает о нынешних делах?

Отца Верушка не видела давно, но письма от него получала регулярно, и любила его за то ещё, что он считал её достойным собеседником и никакие темы не полагал для неё слишком умными. Папина дочка, чего уж.

— Отец думает, что начато хорошо, и хорошо бы, чтобы и дальше не стало хуже. Император обещал Оногурии собственный национальный парламент и конституцию, и… и… ответственное правительство, вот. И статус государственного для оногурского языка.

— А чего ж дальше-то? — удивилась старуха. — Разве ж этого мало? Больше требовать — это всё потерять. Так ведь и в Библии сказано.

* * *

Примерно в это же время в усадьбе «Четыре дороги» семейство Багамери собралось для празднования. У них и вообще-то было заведено съезжаться вместе всем шумным выводком по поводу и без повода, а тут, поди ж ты, событие государственной важности, переломный момент эпохи. Как тут обойтись без торжественного обеда?

На самом деле фамилия Багамери осталась в этом семействе лишь у вдовы магната, домны Зонги, и именно она настаивала на регулярности сборищ в отчем доме, хотя сама в нем, по существу, доживала свой век, пользуясь щедротами мужа старшей дочери.

На щедроты эти жаловаться ей не приходилось, к тому же её собственная вдовья доля была весьма велика, чтобы позволить домне Зонге независимость. Не на уровне домны Фараго, но, говоря по чести, кто у нас в комитате способен держать уровень домны Фараго? Старшая дочь, Желлике, была покладиста, зять достойный и занятой человек, инженер-мелиоратор, который женился не на приданом, а по любви, и был вознаграждён наследством, коего не чаял. Корм пошёл в коня, и домна Зонга не гневила бога неуместными сетованиями. Кого из соседей ни возьми, а у неё в сравнении всё лучше выходило.

Вторая дочь… ох уж эта вторая дочь! Характером в покойного доминуса Итемера, излишне шумная, чтобы не сказать «вульгарная», Лилла Этиль, прежде сестры выскочившая замуж за того лейтенанта. За семейным столом голос Лиллы звучит громче всех. «Дикая лошадь» эта наша Лилла. Покойный Итемер, уязвленный обстоятельствами этого брака, ни копейки им не отписал, но Лилла, как ни странно, за все эти годы ни разу не показала обиды. Жили на жалование её лейтенанта — и плодились как ромакат. Старший внук, Шандор, пошёл в маменьку, верховодил над кузеном — Имре Шаролт, сын Желлике, был годом моложе — и везде, где Шандор был первым, Имре был вторым. Оба учились в протестантской коллегии в Тебречине. Домна Зонга подозревала, что тихая Желлике, распоряжаясь домашними делами и оплачивая счета в отсутствие мужа, имеет отдельную статью для сестры и её семейства. Содружество барышень Багамери было крепко ещё со времён общей девичьей спальни.

Итак, все собрались, возбуждённые и торжественные, начали с корхейлевеша1, а потом, перед уткой, хозяин дома поднялся во главе стола и, держа бокал шампанского, провозгласил тост за правительство Батьяни и процветание Оногурии под солнцем демократических реформ, за конституцию, обещанную императором, и за гражданские свободы. Говорить бывший инженер Фюрге Шаролт умел именно в той степени, чтобы не вызывать недовольства сотрапезников, и сказав, что хотел, сел на своё место, а его свояченица украсила его краткую речь возгласом:

— И к чёрту Меттерниха! — за каковое дополнение все с удовольствием выпили.

Потом выпили за Государственное собрание и за оногурский язык, за Кошута и за отмену крепостного права, и, в общем, развязали языки настолько, что юный Шандор осмелился возвысить за семейным столом голос нового поколения:

— Мы, студенты, не собираемся оставаться в стороне! То, чего добился Кошут — хорошо только для начала, но мы должны вовсе сбросить имперское иго, которому мы поставляем солдат для войска и фураж для него же. Оногурия должна стать свободной по собственному выбору, а не с позволения дряхлого Габсбурга.

Отец Шандора, на сегодняшний день уже капитан Этиль, закрыл лицо рукой, студент заметил это, но продолжал:

— Прости, папа, ты всю жизнь служил честно и исполнял приказы, но нынче новое время. Не Виндобона, но Пест теперь распоряжаются жизнями наших солдат. Мы с Имре вздумали записаться в гонведы, если Родина призовёт.

— В гонведы? — ахнула Желлике. — Вздумали! Фюрге, запрети ему! Они же ещё несовершеннолетние!

— Мама, — воскликнул Имре, — ты не понимаешь! Все в коллегии пишутся в гонведы, ежели не записаться, то прослывешь трусом и острияком.

С дальнего конца стола хмыкнули, и Имре прервался, сообразив, что согрешил не только против Империи, но и против хорошего тона.

— Простите, господин Кауль, — пробормотал он. — Да я ж вас совсем и не считаю острияком. Как можно считать острияком того, кто разумеет по-оногурски?

Этот последний пассаж за столом встретили аплодисментами и замечаниями: мол, хорошо вывернулся.

Кауля, приживала Багамери, все в этом доме любили: он жил здесь, будучи приглашён ещё при жизни магнатом Итемером после того, как был выпущен из дома скорби. Существенное повреждение рассудка, полученное им на том деле, которое ему поручено было расследовать — исчезновении доминуса Нина из «Сухого ручья» — сделало его негодным для несения государственной службы. Однако же он оставался свидетелем страстей предыдущего поколения и непременным участником событий в семье Багамери. И ещё — ему некуда было идти. Так что остался здесь, жил в своей комнате, ел за общим столом, расширял кругозор Шандора и Имре, когда те жили ещё в дедовом доме. Кругозор у него был дай боже каждому, за плечами — армейская служба, глубокое понимание имперского бюрократического механизма, а ещё бывший полицей-майор Кауль, Табиан Лоиз, был одарён необыкновенной способностью к языкам. Молодое поколение обеих семей внимало ему так, словно он лично знал Корсиканца и был принят в кругу его маршалов.

— Шандор, — возвысил голос Этиль, — ты меня позоришь. Ты говоришь о том, что выше твоего разумения.

Шандор на это вскочил на ноги и разразился цитатой из «Национальной песни» Петёфи:

— Скажешь, и это позор? Это вдохновенные слова моего великого тёзки! Империя слаба: если она по доброй воле кидает нам куски от щедрот, подумайте, сколько мы сможем вырвать у неё силой!

— Болван твой тёзка. Молод ещё переть дуром и против Кошута, и против Виндобоны. Ну как прикажут мне одни стрелять в других?

— А Танчич, Танчич тоже молод, скажешь? Он за эти идеи в крепости сидит!

— Сидит, значит, там ему и место!

— Так не сидит уже! Петёфи собрал людей много тысяч и заставил выпустить его, с этого-то и началось всё. Народ осознал свою силу!

За праздничным столом внезапно сцепились сторонники всех трёх партий, представленных в оногурском Собрании: либералы в лице хозяина дома Фюрге Шаролта, сторонника Кошута и Батьяни, студенты-младооногуры, вдохновлённые патриотизмом Петёфи, которых в силу природной пылкости поддерживала госпожа Лилла, и служака Этиль с домной Зонгой, кто желали бы, чтобы ничего не менялось.

— Мне вот вся эта затея с освобождением крестьян кажется очень сомнительной, — заявила домна Зонга. — Отмена исконных повинностей. Как они хотят, чтобы это было устроено? Кто будет землю пахать, если мужики все встанут и тоже в гонведы запишутся? Тоже поди хотят сидеть на коне и ус крутить.

Как ни странно, это было самое умное, что она могла сказать: все спорщики, готовые хватать друг друга за глотку, разом развернулись в её сторону и принялись убеждать, что вот как раз это назрело давно и должно быть сделано в первую очередь. Тем более, что выкупные за крестьян и их землю обещалось платить государство. Но всё ж почти примирились, и бабушка велела гувернантке отвести младших детей в комнату, где для них накрыли стол к чаю: двое Шаролтов, Гизелла и Миклош, и четверо Этилей — Лилла давала своим детям исключительно оногурские имена — сыновья-близнецы Геза и Чаба и девочки погодки Илдико и Вираг.

— Империя слаба, — раздался в этом затишье голос с дальнего конца стола. — Но империя не заинтересована в том, чтобы эту слабость признали как данность. Да, Меттерних ушёл, но Виндишгрец остался, и Гайнау остался. Что за Виндишгрец, спросите вы. Отвечу цитатой: «человек начинается с барона». Это люди, облечённые властью, и у них есть пушки. Ваше национальное самосознание для них крейцера ломаного не стоит. Если Империя и в самом деле слаба, она постарается сделать так, чтобы в зародыше задавить разговоры о её слабости, действительной или мнимой. Она никому не позволит вырвать у неё что-либо силой. Падение империй не бывает безобидным.

Младооногуры первыми ринулись в эту новую битву. Удерживаясь с трудом, чтобы не перейти на личности, они напомнили «острияку» о безмерной решимости сынов Отчизны сложить свои жизни на алтарь свободы. Ответом им был лишь сухой смешок.

— Знавал я одного Келепа…

— О! — сказал Фюрге Шаролт.

— Ага! — отозвался капитан Этиль.

— Вы думаете, император стар и болен. Но император не вечен. Придёт молодой, и на кого он обопрётся? Да на тех, кто будет перед ним выглядеть сильным. Идём дальше. Вы вот возвели на икону самоопределение Оногурии, а знаете вы, сколько на этой территории живёт природных оногуров? Тридцать восемь из ста. А остальные, вы думаете, все эти словаки, хорваты, румыны: им по нраву, что над ними теперь вместо имперской власти станет оногурская? С имперской-то они уже смирились, а с чего им Оногурию над собой терпеть?

Шандор аж захлебнулся:

— Мы новый, справедливый мир построим, всем в нём будет хорошо, они, если есть в них разум, поймут это и поддержат прекрасные устремления! Свобода для Оногурии — свобода для всех.

— Вам придётся объяснять этот лозунг для всех, кому свобода — это право силы. Под вашими знаменами, прикрываясь свободой, будут твориться грабежи и непотребства. Защищая с оружием тех, кто вам дорог, не почувствуете ли вы смутное родство с теми, кто защищал свои устои — от вас? Или вы не слышали историю, как примкнувший к революции гусарский полк в Виндобоне целую ночь защищал женский монастырь от тех, кто решил, что революцию устроили для них?2

* * *

— Да ладно, — вечером того же дня сказал Шандор своему кузену в их общей спальне. — Дорого ли стоит его слово? Чего с сумасшедшего-то взять? Одно слово — острияк.

1Корхейлевеш — густой венгерский суп из квашеной капусты с грудинкой и жареными дебреценскими колбасками.

2 Кауль ссылается на сцену из романа Мора Йокаи «Сыновья человека с каменным сердцем»