Винный снобизм, или Превосходные ноты, дистиллированного бреда

Существует в цивилизованном мире тончайшая, но непреодолимая граница.

Не линия фронта, не государственная граница с колючей проволокой и таможней, а именно тонкая, почти оптическая черта, вроде царапины на стекле: её не видно издалека, но стоит один раз заметить — и уже невозможно развидеть.

Она пролегает не между богатыми и бедными, не между умными и глупыми.

Она проходит между теми, кто, отхлебнув каберне, говорит: «Крепковато, но сойдет», — и теми, кто, закатив глаза, шепчет: «О да, я чувствую нотки мокрого кремня, кожуры граната и… это? Да, несомненно, легкий, едва уловимый оттенок старой, потрескавшейся кожи чемодана, в котором прадед эмигрировал в Аргентину».

Именно здесь, в этой микротрещине цивилизации, человечество давно разделилось на два биологических подвида:
на пьющих и интерпретирующих,
на утоляющих жажду и совершающих ритуал,
на тех, кто пьёт, и тех, кто служит.

Аркадий Петрович Зимин пересек эту границу по неосторожности.

Как пересекают тонкий лёд весной: не с разбега, не с криком, а просто делая шаг туда, где вчера ещё было безопасно.

Его друг и коллега, Сергей, человек, с недавних пор начавший фотографировать еду и рассуждать о «телах» в кофе, вручил ему билет на закрытую дегустацию.

Не просто протянул билет, а сделал это с тем выражением лица, с каким обычно вручают ключ от масонской ложи, пароль от тайного общества или, в худшем случае, флешку с компроматом.

«Аркаша, это нетворкинг! — таинственно прошептал Сергей. — Там будет сам Леонид Игнатьевич, наш потенциальный инвестор. Ты только, ради всего святого, не говори «пахнет винцом». Молчи, кивай, делай умное лицо. Главное — язык держи за зубами. Имей в виду, там особая атмосфера».

Слово «атмосфера» он произнёс так, будто речь шла не о воздухе в помещении, а о смеси ладана, власти и скрытого отбора в элиту.

Аркадий кивнул.

Он вообще часто кивал в последние годы — начальству, банкам, врачам, менеджерам, курьерам, государству, навязчивым экранам банкоматов.

Кивать было проще, чем задавать вопросы.

Атмосфера и впрямь оказалась особой.

Проходило всё не в виномагазине, а в лофте, стилизованном под винокурню XIX века.

Уже при входе у Аркадия возникло ощущение, что он попал не на дегустацию, а на собрание ордена.

Гулкий бетон, приглушенный свет от лампочек Эдисона и запах — не просто вина, а дорогого дерева, денег и непоколебимой уверенности в собственном утонченном вкусе.

К этому запаху примешивался ещё один — трудноуловимый аромат социального превосходства, которым, кажется, пахнут только закрытые клубы, элитные переговорные и кабинеты людей, не знающих, сколько стоит гречка.

Аркадий, в своей практичной рубашке, чувствовал себя тушканчиком на балу у лебедей.

Причём лебеди были не обычные, а специально обученные: каждый с идеальной осанкой, медленной речью, бокалом как продолжением руки и взглядом человека, который уже внутренне знает, что он прав, даже если молчит.

Ведущим был не просто сомелье, а, как представила его ведущая, «винный нарратор, философ ароматов» по имени Марк.

Уже одно это словосочетание — «винный нарратор» — заставило Аркадия внутренне сжаться, как при словах «коуч по дыханию» или «тренер по личной харизме».

Молодой человек с бородкой, выстриженной так, будто над ней работал топографический институт, держал бокал у света, словно священную чашу Грааля.

Он не стоял — он возвышался.
Не говорил — изрекал.
Не пил — приобщался.

— Друзья, — начал он голосом, натренированным на полутонах, — мы не будем просто пить. Мы будем читать вино. Каждый глоток — страница романа, написанного солнцем, почвой и временем. Начнем с цвета. Посмотрите. Это не просто рубин. Это… «цвет застывшей крови дракона, уснувшего на закате над холмами Монтепульчано».

В зале уважительно замерли.

Кто-то даже закрыл глаза, словно пытаясь мысленно увидеть дракона, холмы и налоговую декларацию на его огнедышащий бизнес.

Аркадий прищурился.

Цвет напоминал ему больше вишневый сироп «Белочка», которым его в детстве лечили от кашля.

Причём лечили насильно.

С ложки.

Под угрозой ремня.

Но мысль об этом он проглотил, как неловкую отрыжку.

В этом зале, как он уже начинал понимать, мысли тоже делились на допустимые и смертельно опасные.

Дальше был аромат.

Марк, втянув ноздрями воздух с силой пылесоса, погрузился в транс.

Это был не просто вдох — это было ритуальное вдыхание, почти шаманское.

— Я… да, я чую. Влажный мох после дождя в лиственном лесу. Не просто лес, а именно тот, где тропинку пересекали косули. Чую… горьковатый миндаль. Нет, не просто миндаль — оболочку миндаля, раздавленную каблуком усталого путника. И фоном… фоном идет шлейф сушеной груши. Но не советской сушки, а той, что вялили на чердаке старинной тосканской виллы, где на фортепиано давно не играли.

В зале повизгивала от восторга дама в платье цвета «выдержанного шампанского».

Она буквально физически вибрировала от счастья, словно её только что погладили по внутреннему эго.

Аркадий тоже нюхал.

Он честно старался.

Втягивал воздух, вертел бокал, даже прикрывал глаза — для солидности.

Пахло, бесспорно, хорошо.

Сложно.

Дорого.

Но косули и усталые путники в его обонятельном анализе отсутствовали напрочь.

Максимум, что он мог бы уверенно заявить — «пахнет вином и праздником, где ты лишний».

«Может, у меня нос простой, советской сборки?» — с тоской подумал он.

Серийный, без прошивки «косуля 2.0».

Главный номер начинался с первой пробы.

Но перед этим, как выяснилось, следовала подготовка к пробе.

Марк поднял руку, и зал синхронно замер, будто кто-то нажал кнопку «пауза» на пульте коллективного сознания.

— Перед тем как пить, — произнёс он, понизив голос до уровня храмового шёпота, — мы должны очистить рецепторы.

Он сделал знак ассистентке.

Та вынесла поднос с прозрачными стаканами воды, ломтиками багета и какими-то бледными кружочками.

— Это редис, — пояснил Марк. — Он нейтрализует память языка.

Аркадий взял кусочек.

Редис был обычный. Советский. Хрустящий, с привкусом школьной столовой и майских пикников.

Но он ел его с видом человека, проходящего обряд инициации.

После редиса — вода.

После воды — молчание.

В зале установилась такая тишина, что Аркадию показалось: если сейчас кто-то чихнёт, его немедленно депортируют из эстетической вселенной.

И только после этого Марк поднял бокал.

Марк сделал глоток, надолго замер с закрытыми глазами, а когда открыл их, в них стояли слезы умиления.

Не показные слёзы — настоящие, влажные, профессионально-одухотворённые.

— Вот она… текстура. Танины… они не агрессивны. Они обволакивают, как бархатный плащ, но плащ старый, потертый на сгибах, с историей. Вкус… Боже. Это черная смородина, но не сорванная с куста, а упавшая на теплую, прогретую за день землю и пролежавшая там ровно до полуночи. А послевкусие… послевкусие! Это же… карамель? Нет, слишком вульгарно. Это «воспоминание о карамели, которую готовила на Рождество прабабушка винодела, используя мед с пасеки, где ульи расписывали вручную».

В этот момент Аркадий окончательно понял, что находится не на дегустации.

Он находится на богослужении.

Где:

Люди вокруг кивали с лицами новообращённых.

Одна женщина украдкой перекрестилась — не на грудь, а на бокал.

Аркадий тоже сделал глоток.

Вино было… вином.

Тёплым.

Густым.

С лёгкой кислинкой.

Приятным.

Но никаких прабабушек он не ощутил.

Даже дальних.

Тут Аркадий не выдержал.

Его разум, атакованный бархатными плащами, пасеками и косулями, взбунтовался.

Когда Марк, с видом жреца, спросил:

— Кто еще хочет поделиться своими ощущениями?

Аркадий, движимый духом противоречия и тремя уже выпитыми бокалами, робко поднял руку.

Рука дрожала, как у школьника, признающегося в списывании.

— А мне… — все взоры устремились на него, — а мне чуется что-то ягодное. И… деревянное. Как от бочки.

Он сказал это тихо.

С надеждой.

С человеческой интонацией.

С тем отчаянным доверием к реальности, которое испытывают люди, ещё не знающие, что реальность здесь — не аргумент.

Наступила тишина, которую можно было разливать по бутылкам и продавать как:

«Вино Молчаливого Презрения, урожай 2023».

Дама в шампанском платье снисходительно улыбнулась.

В её улыбке читалось:
«бедный, бедный дикарь, только что вышедший из леса».

Марк поморщился, будто услышал скрежет вилки по тарелке.

— Коллега, — произнес он с жалостью, — «ягодное и деревянное» — это как сказать о «Моне Лизе»: «Картинка. Улыбается». Вино — это многослойный диалог. Вы, я вижу, пока слышите только отдельные слоги. Но это поправимо. Практикуйтесь. Читайте. Впитывайте контекст.

Слово «контекст» прозвучало как «покайтесь».

После этого Аркадия словно поставили на игнор.

Он продолжал физически существовать, но социально исчез.

Как сбойный файл в системе.

Когда дама, пробуя совиньон блан, воскликнула:

— О, это же чистый дух крапивы, которую только что скосили серебряным серпом!

— все кивали, ловя эти крапивные ноты.

Кто-то даже уточнил:

— Серп был слегка окисленный, да?

Когда седовласый господин, смакуя бургундское, уверенно заявил:

— Я уловил… да, это несомненно нота грибного дождя в дубовом лесу и… лёгкая, едва уловимая тень дикого кабана, пробежавшего час назад,

— аудитория почтила его понимающим гулом, как монахи — особо удачную молитву.

Аркадий смотрел в свой бокал.

Вино было темно, загадочно и совершенно немо.

Никаких кабанов.

Никаких серпов.

Никаких плащей.

Только жидкость.

И тут его осенила крамольная мысль, яркая, как вспышка.

А что, если они все…

просто несут изысканную, винтажную, выдержанную в дубе чушь?

Что если этот весь поэтический конструкция — не описание вкуса, а ритуал посвящения?

Своего рода масонская ложа, где:

Он оглядел зал.

Люди не просто пили.

Они подтверждали принадлежность.

Каждый глоток был голосованием:

«Я свой. Я понимаю. Я достоин».

И тут в круг вошёл он.

Финал вечера был предсказуем.

Леонид Игнатьевич, потенциальный инвестор, томный мужчина с взглядом уставшего ястреба, подошёл к Сергею, хлопнул его по плечу и сказал:

— Твой друг… прямолинеен. Не чувствует игры.

Это было сказано тихо.

Вежливо.

Окончательно.

Как диагноз.

Сергей потом всю дорогу до дома корил Аркадия:

— Ну что ты, как топором, «ягодное-деревянное»! Надо было сказать хоть «элегантная минеральность» или «благородная трезвость»!

Аркадий молчал.

Он смотрел в окно.

В стекле отражался человек с лицом, на котором читалось новое знание: мир принадлежит тем, кто умеет нести чушь. уверенно.

Дома, на кухне, Аркадий налил себе обычного, купленного в соседнем гипермаркете, «Каберне».

Но прежде чем сделать глоток, он долго стоял, опершись ладонями о край стола.

Кухня была маленькая, честная, с облупленной ручкой у шкафчика и холодильником, который гудел так, будто внутри него доживал век пожилой трансформатор. На подоконнике стоял фикус, купленный ещё в девяностые «для уюта», но так и не понявший, зачем его сюда привезли.

Здесь не было:

Здесь была только бутылка за 489 рублей.

И человек.

Аркадий посмотрел на этикетку.

Там было написано:

«Cabernet Sauvignon».

Без прабабушек.

Без драконов.

Без тосканских чердаков.

Без пасек.

Сделал глоток.

Вдохнул аромат.

И позволил себе думать то, что думал:

«Крепкое.
С вишней.
С дубом.
Хорошее».

Он повторил это мысленно ещё раз.

Медленно.

С наслаждением.

Как мантру выжившего.

И это было самое честное и исчерпывающее дегустационное описание за весь вечер.

Без единого кабана.

Без прабабушкиного меда.

Без серебряного серпа.

Просто вино.

Которое, если отбросить весь этот словесный пафос, нашептывало на языке Аркадия одну простую, ясную, как звон бокала, мысль:

«Пей.
Нравится — хорошо.
Не нравится — выплюнь.
И не парься».

Что, возможно, и есть самая мудрая, недооценённая нота во всей многоголосой симфонии винопития.

Аркадий сел за стол.

Сделал ещё глоток.

Потом ещё.

И вдруг с неприятной ясностью понял:

его честность — социально бесполезна.

Она не котируется.

Она не даёт дивидендов.

Она не открывает дверей.

Она не привлекает инвесторов.

Она не повышает капитализацию личности.

Честность не участвует в нетворкинге.

Она не умеет быть убедительной.

Она не создаёт ощущение глубины.

Она не умеет делать вид, что знает больше, чем знает.

А мир, как выяснилось, давно принадлежит не тем, кто чувствует вкус.

А тем, кто умеет:

Все эти истории про драконью кровь и потрескавшиеся чемоданы —

просто очень дорогой,
очень красивый,
очень тщательно упакованный
и совершенно добровольный налог

на человеческое желание казаться сложнее, чем ты есть.

Налог на страх быть простым.

Налог на ужас оказаться тем, кто говорит:

«Ну… нормально».

Аркадий посмотрел на бутылку.

Потом на своё отражение в тёмном стекле окна.

Там сидел человек, который проиграл культурную войну, даже не вступив в бой.

Проиграл не потому, что был глуп.

А потому, что отказался лгать художественно.

Налог, который Аркадий Петрович Зимин с этого дня решил для себя не платить.

Он допил бокал.

Поставил бутылку в холодильник.

И вдруг, впервые за вечер, улыбнулся.

Не потому что стало легче.

А потому что стало ясно.

А ясность — редкое вино.

Горькое.

Без ноток кабана.

Без бархатных плащей.

Без прабабушек.

Но настоящее.