Виноградова НЕТ!

В то утро, когда на Димку Виноградова упала тонна кирпича, крановщик Николай Васильевич Дыбин работал с жуткого похмелья. Намедни за найденный на троллейбусной остановке паспорт ему перепало внушительное вознаграждение, после чего не напиться было бы просто преступлением.

Николай Васильевич преступлений старался не совершать, а потому по дороге домой приобрёл бутылку водки, принёс домой и употребил в три подхода под маринованные грибы с луком. Как уснул – не помнил, зато наутро был застигнут головной болью, знакомой дрожью и колоритным запахом изо рта. С тем и отправился на работу.

А работал Дыбин на стройке, и не каким-то захудалым подсобником, а самым настоящим машинистом башенного крана шестого разряда, чем, надо сказать, очень гордился. За двадцать лет – ни одного залёта! «Опыт не пропьёшь», – любил говаривать Николай Васильевич, когда Сан Саныч Кузяев – строгий, но отходчивый прораб – делал ему замечание по поводу очередного утреннего бодуна.

Но Кузяев Дыбина считал ценным специалистом, безоговорочно ему доверял, поэтому ругал не сильно. Считал, что толкового крановщика найти сложнее, чем космонавта. Не выгонять же человека с работы за лёгкий перегар, в самом деле. Кто работать будет? Вот и прощал Кузяев огрехи в дисциплине, закрывал глаза на трясущиеся руки и слезящиеся глаза. А если уж до конца откровенно, то и сам прораб иногда был не дурак употребить окаянную прямо в обед. Так что, как говорится, ворон ворону…

Посему испил в то утро прощённый Дыбин водопроводной воды из-под ржавого крана, переоделся в робу, выкурил крепкую сигарету и, кряхтя, полез на законное рабочее место, с высоты которого суетливые люди казались мелкими и незначительными.

Димка Виноградов уважаемым крановщиком не был. И даже должности у него на стройке не было никакой. Держался он там на куриных правах, официального трудоустройства не имел, а зарплату получал раз в неделю в бумажном конверте, который потом обязательно возвращал.

Был Димка разнорабочим, подсобником. Иногда подавал уважаемым людям кирпич, который те ловко укладывали в ровные стены, иногда загружал или разгружал бетономешалку, иногда переносил с места на место мешки с песком и цементом, а иногда и просто слонялся по площадке без дела, за что мог заслуженно схлопотать справедливый нагоняй от прораба.

В-общем, незаменимым человеком назвать Виноградова было сложно, поэтому старался дисциплину не нарушать, на работу являться вовремя и на глаза Кузяеву попадаться как можно реже.

Тем утром он приехал на работу на пятнадцать минут раньше положенного срока. Смена раскачаться ещё не успела, на площадке стояла непривычная тишина, за забором благоухали цветущие абрикосы, всюду сновала шумная пернатая мелочь, а спину грело весеннее солнце. И настроение у Димки было под стать погоде – тоже майское.

Сторож Иваныч встретил дежурным взмахом руки с пожелтевшими от табака пальцами и вернулся к разгадыванию скандинавского кроссворда. Димка прошёл в строительный вагончик, служивший гардеробом, по пути поприветствовал бледного Дыбина, который медленно карабкался вверх по скрипучей лестнице. Крановщик кивнул в ответ, тяжело вздохнул и продолжил нелёгкое восхождение к изголовью стального великана.

Пока Виноградов переодевался, началась смена. Каску надеть, конечно же, забыл, выпорхнул из строительного вагончика и, щурясь от солнца, заковылял ко входу в почти уже готовую девятиэтажку. Нужно было поскорее забраться наверх, чтобы успеть к разгрузке поддона кирпича, который трясущийся с похмелья крановщик уже успел поднять до седьмого этажа.

Кран гудел моторами и дребезжал натянутыми стропами. Кирпич, уложенный в куб, медленно полз вверх вдоль стены. Массивная машина, скрипя металлом, подняла кирпич на крышу. Дыбин дёрнул нужный рычаг, стрела плавно сдала вправо и остановилась над принимающими груз строителями. Дёрнул следующий, и груз медленно опустился на самую кромку.

Мужики принялись возиться с крюками, отсоединяя их от петель, а Николай Васильевич, удовлетворённый проделанной работой, откинулся на продавленную спинку, утёр со лба пот и закурил.

Воздух в кабине башни был густым и горячим. И даже если это было не так, вчерашний алкоголь в крови убеждал в обратном. Ему вдруг показалось, что, если прямо сейчас не распахнуть дверцу кабины, оставшегося воздуха просто не хватит, чтобы дожить до следующего вдоха. Дыбин толкнул дверцу ногой, та со крипом распахнулась, в кабину ворвался утренний ветерок. В голове приятно закружилось. Крановщик охнул, облегчённо прикрыл веки и потянулся. Дрогнувшая от удовольствия рука толкнула рычаг, железная башня скрипнула, стрела пошла влево.

С крыши послышались крики, искусно сдобренные профессиональным строительным матом, но Николай Васильевич их не слышал. Мужики загалдели громче и даже имя крановщика теперь в их устах стало обрастать совсем уж откровенными нецензурными эпитетами.

Ругань на стройке – дело обычное. Здесь тебя даже поблагодарить могут матюгом. Посему такая лексика воспринимается матёрыми строителями, не как предостережение или требование, а как естественный фон рабочей смены. Вот и Дыбин не сразу понял, что убедительные просьбы остановить грёбаную стрелу на этот раз адресованы именно ему.

Кто знает, как бы всё сложилось, если бы не тот короткий, но крайне острый момент. Возможно, Дыбин так и продолжил бы выпивать перед каждой сменой, а Кузяев так и орал бы на мужиков, когда те втихаря перекуривали, лёжа на мешках с цементом. И всё шло бы своим чередом, всё было бы привычно серым и до уныния предсказуемым. Но вышло так, как вышло, и ровно с этого момента история о Димке Виноградове приобрела удивительную палитру ядовитых красок и расцвела ярким фейерверком на фоне беспросветности трудовых будней подсобного строителя.

Виноградов был уже почти у входа, когда у ноги грохнул первый упавший с крыши кирпич. Он взорвался мелкими осколками, которые больно секанули по лодыжкам. Уже через секунду сотни тяжёлых силикатных камней гремели и разбивались вокруг зажмурившегося, замершего в оцепенении подсобника. Пыль скрипела на зубах, в ушах звенело, тело горело от бесчисленных камешков, впивающихся в кожу. Один кирпич даже задел плечо, больно обжёг, но не причинил серьёзного вреда.

Когда камнепад стих, Димка медленно выдохнул. Из ноздрей вылетело облачко белой пыли. Он сделал шаг назад, медленно задрал голову и слезящимися от пыли глазами посмотрел наверх. В этот момент прямо перед носом рухнул последний кирпич. Останься Виноградов на месте и не шагни назад, камень просто размозжил бы ему голову.

С крыши таращились пять пар испуганных глаз, а на одном из крюков болтался в воздухе пустой деревянный поддон. Из кабины крана медленно выползал бледный крановщик.

Вначале было тихо. Так тихо, как на стройке бывает только февральской ночью со среды на четверг, в безветренную и жутко морозную погоду, когда по улице даже бродячие собаки не бегают.

А потом началось…

Кузяев орал. Хотя нет, он не орал. Он проклинал: Дыбина, который не сопротивлялся, а просто сидел на рельсе башенного крана и молча смотрел в одну точку; Виноградова, который, не успев отойти от шока, вообще не мог понять, с чего это вдруг коллеги собрались кружком и по-приятельски трясут его за плечи. Проклинал тех пятерых работяг, которые не успели отстегнуть крюки и освободить стропы.

По первое число получили все без разбора, даже те, кто вообще не имел никакого отношения к происшествию. А когда запас проклятий и матерных слов иссяк, прораб подошёл к Димке, приобнял и, поглаживая по спине, увёл в строительный вагончик.

Там он усадил его на стул, открыл небольшой несгораемый шкафчик, выудил трясущимися руками початую бутылку водки и расплескал остатки в пару одноразовых пластиковых стаканов, один из которых протянул подсобнику. Он держал стакан, и от дрожи в руках тот похрустывал.

- На, - только и смог сказать Кузяев, после чего залпом осушил тару.

Димка пить отказался, а прораб и не уговаривал. Вместо этого он просто кивнул, и сам же употребил содержимое второго стакана. Отдышался, занюхал рукавом.

- А я выпью, сынок. – Кузяев уселся в скрипучее кресло и непослушными руками переложил какие-то бумаги с места на место. – Я, между прочим, тоже… - Он пожестикулировал пальцем в воздухе. – Тоже, вообще-то… Головой, я… своей… Ты думаешь, если бы тебя прибило, я бы что? А?

Прораб вернул те самые бумаги на прежнее место. Выглядел он нервным, сердитым и испуганным.

– Мне седьмой десяток! Седьмой, понимаешь? Что мне вот это вот? Сидеть потом за тебя дурака? А?! – Кузяев всё сильнее заводился, не прекращая терзать ворох накладных на столе и периодически грозить пальцем. – Я если сяду, уже не выйду. Ты это понимаешь?!

Тут он уже перешёл на октаву выше. На глаза навернулись слёзы.

- А у меня внуки! Внуки! Что я им?.. Как?!

- Понимаю, - пробубнил Димка, потупил взгляд и закусил губу.

Прораб замер. Он смотрел на Виноградова, сопел, а потом как заорёт:

- Что?! Что ты, баран, понимаешь? Что каску носить надо?! Это ты, дурак безмозглый, понимаешь? А?

- Понимаю, - снова промямлил Димка, только на этот раз это вышло само собой. Будто за него это кто-то сделал. Сам же он был уже не здесь, а там, у входа в подъезд… До него только сейчас стало доходить, что случилось всего пять минут назад. Будто до этого спал, а теперь вот начал просыпаться.

Он чуть не погиб! Ярко представилось, как тяжёлый кирпич, летящий с высоты девятиэтажного дома, на огромной скорости врезается в голову. Как сначала от этого удара звенит в ушах, как проламывается и хрустит череп, и как угловатый силикатный камень с хлюпаньем разбрызгивает студенистые мозги по загаженной цементом земле…

- Да нихрена ты не понимаешь! - Кузяев сжал кулаки и грохнул по столешнице. — Значит так! Чтобы я тебя на стройке больше не то, что не видел… Чтобы я тебя вообще больше нигде не видел! Ты понял меня? Нигде и никогда! Ты меня хорошо понял, я тебя спрашиваю?!

Димка тяжело дышал и старался изо всех сил справиться с приступом тошноты. Почему-то при этом ему было стыдно перед мужиками, которые всё ещё курили во дворе стройки и обсуждали случившееся. Он вполуха слушал, что ему говорит прораб, и когда Кузяев это заметил, засопел и прорычал:

- Да ты вообще тут никто! Ты кто такой? Что ты здесь забыл вообще? – он орал на пределе дыхания и остаток каждой фразы выговаривал с усилием – воздуха не хватало. Лицо стало бордовым, а глаза выпученными и раскрасневшимися от ярости и от выпитого. - Кто тебя сюда привёл, щенок ты молочный? Сосунок!

В долю секунды у Димки в голове созрел образ толстого, неуклюжего щенка, который сосёт молоко из своей зачуханной, блохастой мамки-дворняги. Образ этот казался милым и отталкивающим одновременно. Милым от того, что щенков, как и собак в целом, Виноградов, любил. А отталкивающим от того, что прораб ассоциировал с этим щенком именно его, от чего невольно представилось, как Димка сосёт молоко из блохастой собаки.

Он изо всех сил терпел, но в последний момент перед глазами всё поплыло, к горлу снова подкатило. Виноградов успел распахнуть дверь и его вырвало прямо на железные ступеньки.

Что было дальше рассказывать бессмысленно, ибо передать словами истерику Кузяева невозможно. Достаточно сказать, что у прораба в глазу лопнул сосуд, и весь белок вокруг зрачка стал бурым от разлившейся крови. При этом вокруг рта собралась пеной слюна. Из-за чего казалось, что тот не рассержен, а просто заболел бешенством.

- Кто его на территорию допустил?! – набросился он на сторожа Иваныча.

Тот попробовал возразить, что, мол, сам же Кузяев и разрешает мужикам работать без трудоустройства. И чего уж греха таить, сам же Кузяев неплохо на этом и имеет. Да куда там… Прораба несло – бульдозером не остановишь.

- Выгоню к чертям собачьим! К чертям! На пенсию свою вонючую жить будешь! Запускает всех подряд, а у меня потом недостачи по материалам! Нахрен ты тут сидишь? А? Я тебя спрашиваю! Нахрен ты тут нужен? Сейчас бы убило этого гондона, а отвечать кто будет? Ты? Ты, я спрашиваю?! Или я за тебя?

Иваныч скривился и бросил робкий, но многозначительный взгляд на мужиков, куривших в сторонке. Те понимающе помотали головами в касках.

- Чтобы через две минуты его здесь не было! Тебе ясно? Ясно тебе, я спрашиваю?! Пусть забирает манатки и – к чёртовой матери!

Кузяев ещё побегал, поорал, а когда подорванный голос стал срываться на визг, осёкся, плюнул и спрятался в вагончике, где и просидел до конца смены.

Больше внимания Виноградову никто не уделял. После громкой тирады прораба, все вернулись к работе, и только крановщик шестого разряда Дыбин продолжал сидеть на рельсе. С прямой спиной, без движений. Даже зрачки замерли. Если бы Николай Васильевич изредка не моргал, сторонний наблюдатель мог бы подумать, что крановщик умер в сидячем положении.

Но неприятности на этом не кончились, а обыденная, на первый взгляд, дорога домой превратилась в полосу препятствий.

Едва Димка вышел за ворота бывшей работы, как его чуть не сбил пролетавший мимо внедорожник. Дверь нужного автобуса захлопнулась перед самым носом, а когда подошёл следующий, из-под капота повалил густой пар. То ли двигатель закипел, то ли радиатор потёк… Нервный водитель бесцеремонно бросил пассажирам «приехали!» и приказал выметаться.

Виноградов вздохнул и поплёлся к ближайшей станции метро. Благо, идти было недалеко. На метро добираться было неудобно, с пересадками, но сейчас возможность прогуляться показалась даже более уместной, чем перспектива трястись в душном автобусе. В конце концов, спешить теперь некуда, а свежий воздух – если так можно назвать пропитанный выхлопными газами городской смог – должен благотворно сказаться на нервах. По крайней мере, Димка на это рассчитывал.

В метро, непонятно с какого перепугу, менты потребовали предъявить документы. Паспорта с собой не было, пришлось пройти неприятную и длительную процедуру идентификации, после которой и без того унылое настроение превратилось в откровенно паршивое. Обшмонали рюкзак, заставили вывернуть карманы. Написал под диктовку какую-то объяснительную и был отпущен. Что писал? Чего хотели? Для чего задерживали? Димка так и не понял.

В вагоне всё раздражало. Реклама, расклеенная повсюду, дышащие перегаром попутчики, скрежещущий голос диктора из прошловековых динамиков. Захотелось выпить. Захотелось сильно. Много выпить и желательно в одиночестве. Так, чтобы накидаться до чёртиков, уснуть под кружение вертолётов и забыть весь этот дурдом напрочь. Чтобы даже проснуться без памяти! Чтобы новую жизнь с утра начать!

Благо, водку купил без приключений, если не считать претензий кассира в супермаркете по поводу возраста. Бдительная, но деликатная тётка, извинилась и попросила предъявить паспорт.

К ней у Виноградова претензий не было. Он прекрасно понимал, что выглядит моложе своих лет. В двадцать пять – будто школьник какой-то. Ни взрослая жизнь, ни тяжёлая работа, ни детдом за плечами не оставили на внешности отпечатков сурового прошлого. Конопатое, бледное лицо, щуплое, долговязое тело, торчащие во все стороны непослушные волосы. Подросток – ни больше, ни меньше.

Снисходительный взгляд, и не менее снисходительный вздох, заставили кассира смягчить требовательное сердце, и уже совсем скоро Виноградов шагал к родной общаге с килограммовым пакетом в руках.