Вирус жадности

Эпиграф:

ЖАДНОСТЬ — страстное, неразумное стремление к обладанию, превышающее потребность и здравый смысл, часто сопровождающееся нежеланием делиться даже излишками. Рассматривается как порок, грех и социальное зло. До сегодняшнего дня.

---

Зал казался мавзолеем. Мрамор, позолота, портреты тех, кто когда-то правил миром. Теперь здесь сидели их наследники. Не по крови — по сути. Президенты, генералы, владельцы корпораций с оборотами, сравнимыми с ВВП континентов. Их лица были масками вежливого внимания, под которой клокотала раздражённая скука. Ещё один учёный с очередной страшилкой.

Доктор Артур Вейн вышел к трибуне. Он не был похож на пророка. Худой, в выцветшем пиджаке, с глазами, уставшими не от недосыпа, а от увиденного. Ведущий нейробиолог Института перспективных исследований, человек, который дважды менял парадигмы в медицине, открыв механизмы нейропластичности и вирусную природу одного из видов депрессии. Его называли «чистым учёным» — для него мир существовал в виде формул, реакций и синаптических связей. Он поправил микрофон.

«Уважаемые коллеги. То, что вы услышите, не гипотеза. Это протокол вскрытия цивилизации, которая ещё дышит, но уже подписала себе смертный приговор».

Тишина стала натянутой, как струна.

Он начал с того, что они ожидали. Вирус. Условное название Greed‑1. Высокая контагиозность, воздушно-капельный путь. Поражает лимбическую систему, миндалевидное тело, префронтальную кору. Использует эмоции страха и желания как топливо. Клиническая картина — классическая алчность: от лёгкого сожаления до патологической скупости.

Мы провели испытания на добровольцах - они исцелены.

Самый богатый человек в мире, сидевший в центре первого ряда, медленно снял очки и протёр их. Его руки не дрожали. Но движение было каким-то замедленным, будто он считал каждое мышечное усилие.

— Доктор, — тихо, но чётко сказал он. — Эти ваши… излеченные добровольцы. Они всё ещё стремятся к успеху? К инновациям?

— Да, — ответил Вейн. — Но их мотивация меняется. Они innovа́ют не чтобы заткнуть за пояс конкурента или заработать ещё больше. Они делают это из интереса, чтобы решить проблему, чтобы сделать что-то полезное. Их «жажда» знаний остаётся. Жажда обладания — исчезает.

— То есть они становятся… идеальными работниками? — в голосе магната прозвучала опасная нота. — Послушными, нежадными винтиками?

— Они становятся здоровыми людьми, — поправил Вейн. — Свободными от паразита, который веками заставлял их принимать нерациональные, разрушительные решения.

В первом ряду Генрих Форбс, нефтяной магнат, скептически хмыкнул.

«Доктор, вы хотите сказать, что моё умение… видеть возможности там, где другие видят пустоту, — это симптом?»

«Не умение, мистер Форбс. Невозможность остановиться. Биохимический сбой, а не дар», — ответил Вейн, не меняя тона. Он щёлкнул презентацией. Графики активности мозга, сравнение здоровых и заражённых тканей. «Это не характер. Это инфекция. Древняя, как само человечество. Мы к ней приспособились. Мы научились с ней жить, не подозревая, что больны. Наши экономики, наши политические системы, наша культура потребления — всё это надстройки над хроническим, всеобщим недугом».

Зал замер. Это было уже не смешно.

«Но, — голос Вейна стал тише и от этого ещё страшнее, — вирус мутировал».

На экране возникла новая молекулярная модель, уродливая, с шипами, которых не было на первой.

«Штамм Greed‑1 Alpha. Летальный. Мутация происходит внутри носителя классического вируса. Вам не нужно заражаться заново. Если вы инфицированы — а это 99,8% населения — то в любой момент патоген в вашем мозге может сделать роковой шаг. И тогда наступает терминальная фаза».

Он сделал паузу, давая словам упасть, как камням, в полную тишину.

«Организм начинает воспринимать любую трату ресурсов, включая поддержание собственной жизни, как недопустимые потери. Развивается крайняя форма анорексии — не от страха потолстеть, а от патологической жалости к еде. Её жалко готовить. Жалко есть. Жалко, что её не станет. Параллельно возникает синдром Плюшкина в гипертрофированной форме — накопление абсолютно всего, вплоть до мусора, из страха упустить даже намёк на потенциальную ценность. Человек умирает от истощения в доме, заваленном консервами, которые ему жалко открыть».

В правом углу зала, у окна, сидел сэр Эдгар Ллойд, британский финансист с безупречной репутацией. Его лицо, обычно невозмутимое, дрогнуло. Утром, в отеле, он смотрел на идеальную яичницу с хрустящим беконом и думал: «Какая бессмысленная, преходящая красота». Ему стало жаль разрушать это совершенство вилкой. Он не позавтракал. Сейчас он вспомнил об этом. Его пальцы невольно сжали ручки кресла.

Рядом с ним, министр промышленности одной из азиатских держав, Чжан Вэй, почувствовал сухость во рту. Перед заседанием он подошёл к кофейному автомату, уже достал кредитку, но остановился. В голове пронеслось: «Сто двадцать монет. За кипяток и порошок. Расточительство». Он развернулся и ушёл. Сейчас его горло сжал спазм.

А российский олигарх Михаил Горский, сидевший сзади, машинально нащупал в кармане брюк смятые фантики. Его племянники оставили их вчера в особняке. Убирая, он собрал бумажки, и вдруг, как в детстве, ему захотелось сложить из них кораблик. Он положил их в карман. «Пригодятся», — подумал он тогда. Сейчас ему стало холодно.

Вейн наблюдал за ними. Он видел, как маски трещат по швам, обнажая первобытный ужас — не перед угрозой, а перед узнаванием.

«Ранние звоночки — те самые анорексия и синдром Плюшкина — были первыми ласточками. Мы списывали их на психиатрию. Ошибались. Это была репетиция. Сейчас репетиция окончена. В странах Юго-Восточной Азии и Восточной Европы уровень летальных мутаций преодолел эпидемиологический порог. Это не завтра. Это уже сегодня».

Потом он сказал о вакцине. Простой мРНК-препарат. Дёшев в производстве. Один укол. Пожизненный иммунитет против обоих штаммов.

И вот тогда, в левом секторе, у самого прохода, у Рейнхарда Шульца, главы фармацевтического гиганта «ФармаГлобал», рефлекторно заработал мозг, ещё не знающий о своей болезни. «Монополизировать. Патент. Эксклюзивные права на производство. Цену можно установить любую. Это будет дороже нефти. Дороже золота». Мысль промелькнула яркой, жадной вспышкой. И тут же, будто в ответ, в висках застучало: а если все умрут, кто будет покупать?

Вейн смотрел прямо на него, словно читая эту вспышку на лице.

«Времени на монополии, на аукционы, на рыночные игры — нет, — произнёс он, и каждый почувствовал, что эти слова адресованы лично ему. — Вирус не признаёт границ и банковских счетов. Мутация уже здесь. Возможно, в этом зале. Спасение только одно — тотальная, бесплатная, принудительная вакцинация всего человечества. В течение ближайших дней. Иного пути нет».

Он закончил. Отключил микрофон. Звук щелчка был оглушительным в тишине, которая теперь была густой, тяжёлой, как сироп.

Никто не аплодировал. Никто не спорил. Они сидели, поражённые не столько масштабом катастрофы, сколько абсурдностью спасения. Чтобы выжить, нужно было добровольно отказаться от самой сути, которая сделала их теми, кто они есть. От двигателя, который вознёс их на эти мраморные вершины. Лекарство было хуже болезни, потому что оно лечило не тело, а саму душу их власти.

Доктор Вейн собрал бумаги. Его фигура у выхода казалась призрачной. Он не ждал решений. Он просто вынес диагноз. А дальше — их дело. Лечиться или умирать. Всем вместе. В роскошных особняках и трущобах. Управляя и подчиняясь.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. А в зале повисла не тишина конца света. Повисло молчание страшного, неприкрытого выбора. И в этом молчании каждый слышал только одно — тиканье часов, отсчитывающих последние минуты эпохи, построенной на великой, прекрасной, смертельной болезни под названием «жадность».

P.S. Оглядитесь вокруг! Присмотритесь к себе и к окружающим. Вы случайно не заразились...?!