Вирус свободы

Земля сдалась на второй год. Не от бомб — от голода. Гхаоры заблокировали пояс астероидов, сожгли к чертям собачьим наши фермы на орбите, и города начали «жрать» друг друга. Правительство, плача и пуская сопли, подписало акт о безоговорочной капитуляции по видеофону. Гхаоры, бесполые существа с серой кожей, с тремя глазами на тонких шеях, поставили гарнизоны во всех населённых пунктах. Серокожие не знают любви, они размножаются делением, в этом их главная слабость. Людям сказали: работайте, плодитесь, нас не трогайте. Свобода — это такой вирус, который они хотели вылечить.

Не вылечили.

Пираты появились от стыда. Стыд — это когда бывший полковник космодесанта Илья Шатунов встал утром, побрился старой бритвой, посмотрел в зеркало и не узнал себя. Он увидел там не человека, а послушную скотину, которая ждёт разрешения сходить в сортир. Илья вышел на балкон, а там гхаорский патруль задерживал старуху из грузовоза за то, что она наступила на газон. Газон, бл@дь! Для гхаоров люди были опасным «биологическим мусором», который они пытались стерилизовать, как все завоёванные миры, видя в хаотичной жизни угрозу космическому порядку.

Через несколько часов Шатунов влез в старый спасательный бот, какие ещё до войны валялись на свалке в Калуге, и рванул вверх. На разгоне его чуть не размазало по спинке кресла, но он долетел до старой орбитальной станции «Мир-6». Там сидели такие же, как он: контрактники, списанные пилоты, инженеры, вышвырнутые гхаорами с заводов. Грязные, злые, голодные.

Илья сказал им одну фразу. Кто-то бы одобрил, кто-то бы скривил губу и кивнул. Он сказал: «Либо мы будем рабами у этих ящеров, либо станем ветром. Ветер не поймаешь и не расстреляешь».

Через месяц они угнали первый гхаорский транспорт. Оказалось, что серокожие боятся яркого света — от него они слепнут как котята. Русские это просекли мигом. И пошло-поехало. К ним присоединились китайцы, выжившие с «Тяньгун-8», американцы с разбитой военной базы на Луне, даже один японец-камикадзе, который на таране взял гхаорский эсминец. Их называли пиратами, гхаоры — чумой, сами себя они звали «Вольные». Но всё равно — пираты.

Илья стал командиром «Русской вольной флотилии». У него шрам через всю щеку от гхаорского когтя, левый глаз закрыт чёрной повязкой, а под ней — кибернетический сенсор, чтобы видеть в любом спектре. Одет в засаленный скафандр с нашивками «Аэрофлот» и черепом с тремя глазами. Считал разговоры слабостью, но с Женей мог часами спорить о методах борьбы.

Женя, Евгения Соколова, бывший штурман гражданской «Союз-М». Она находилась на орбите, когда гхаоры ударили. Её капсулу сбили, она упала в тайге. Женя месяц выходила к людям, ела кору и леммингов. Когда Илья её нашёл — в развалинах Новосибирска, она сидела в подвале с пистолетом, в обойме оставалось три патрона, готовая застрелиться, но не сдаться.

Он сказал: «Полетели со мной?» Она спросила: «Куда?» Он ответил: «В ад, но с ветерком». Она улыбнулась. У неё сломаны два зуба и седой клок в чёрных волосах. Илья влюбился, как мальчишка — то есть без права на отступление.

Они часто ругались — Женя осуждала жестокость методов Ильи. Их любовь родилась не вопреки, а из этих споров, стала выбором, а не данностью. В общем, они полюбили друг друга без розовых соплей. В космосе не до соплей. Она — в рубке, он — у штурвала. В перерывах между боями, когда корабль прятался в облаке обломков или за тенью астероида, они шли в узкую капитанскую каюту, сдирали друг с друга скафандры, пахнущие потом и кровью. Она царапала ему спину, он целовал её в шрам на шее — осколок от первого боя.

Стоянка на обратной стороне Фобоса. Там, где гравитация не держит, а держит только злоба. У пиратов осталось три корабля: «Святая Русь» (бывший гхаорский фрегат), «Кузькина мать» (грузовой бот с наваренной бронёй) и «Призрак» (разведчик, который даже гхаоры не видят). Эскадра гхаоров прижала их к Марсу. Дальше некуда. Если «Вольные» потеряют Фобос — Земля ещё долго будет колонией. Илья смотрел на голографическую карту. Женя стояла за спиной, держа руку на его плече. Молчала. Он знал, что она думает.

— Используем гравитационные нестабильности Фобоса для манёвра, — сказал Илья. — На абордаж.

— Там пять сотен гхаоров, «Призрак» захвачен, нас всего тридцать два человека, — прошептала Женя.

— Тридцать три, — поправил он. — Ты забыла про того парня с Цереры.

— Он без ноги.

— Нам не нужны ноги, нам нужны яйца.

Она сжала пальцы, он чувствовал, как дрожала её рука — не от страха, от злости. Он чувствовал, как под его ладонью пульсирует жилка на её запястье — тот же бешеный ритм, что и в его груди, ведь любовь — это когда готов сдохнуть за её улыбку, даже если у неё зубы сломаны.

В темноте Фобоса дрожали болты в обшивке «Святой Руси» от перегрузки двигателей. Они шли на таран. «Кузькина мать» врубила двигатели на полную, прикрывая «Святую Русь». Эскадра гхаоров окружала их, в надежде захватить безумцев живыми. Женя вела корабль в мёртвой зоне, Илья в рубке кричал: «Русские пираты не сдаются!» И когда «Кузькину мать» разорвало взрывом на куски вместе с пилотом-камикадзе старым японцем, «Святая Русь» врезалась в борт гхаорского дредноута.

В шлюзе темно. Гхаоры готовились к схватке. Илья врубил фонари на полную — гхаоры слепли, орали, бились о стены, но всё же кинулись в драку.

Остановить их помог тот самый парень с Цереры — он перегородил коляской коридор. Его жертва позволила пиратам прорваться к мостику. Там стоял главный гхаор — огромный, старый, с золотыми нашивками. Он смотрел на Илью тремя глазами.

— Вам не победить, численное превосходство на нашей стороне, — спокойно сказал гхаор.

— Численное превосходство всегда можно уменьшить, — ухмыльнулся Илья. — Пожалуй я начну с тебя и твоей команды.

Холодный, лишённый тембра голос гхаора, сорвался на шипение:

— Ваше безумие — это та самая болезнь. Мы её выжжем, чтобы за вами никто не пошёл.

Илья вытер нож о его же одежду.

— А мы не звали никого.

И нажал кнопку. В этот раз пираты использовали не только взрывчатку, они запустили «вирус свободы», который заразил гхаорские системы, сделал их уязвимыми. Перед самым взрывом экран на мостике дредноута мигнул человеческими символами и вирус ушёл в общую систему гхаоров. Он должен был нанести точечный удар по системам жизнеобеспечения гхаоров, обрекая их на медленную смерть в своих скафандрах, ведь наш воздух для них смертелен.

У них оставалось пять минут. Он взял Женю за руку — она в крови, в масле, в чужой слизи — и потянул к шлюпке. Женя плакала, так как поняла во что превратила их война.

В шлюпке тесно. Илья обнимал Женю, чувствуя, как бьётся её сердце — часто и отчаянно, отбивая последние секунды.

Шлюпка отстрелилась. Дредноут взорвался, разбрасывая осколки на тысячи километров. Это сигнал. Все пираты пояса астероидов увидели эту вспышку. Она означала одно: «Мы идём». Земляне тоже слышали взрыв — небо полыхало три дня. Люди выходили на улицы. Гхаоры смотрели вверх и впервые чувствовали то, что называется страхом.

В Москве старый астроном, увидев вспышку на небе, разбил витрину гхаорского комиссариата и крикнул одно слово, которое не нуждалось в переводе. И понеслось: в космосе и на Земле «Вольные» всех национальностей, всех мастей, но в тот момент — все русские, атаковали гарнизоны захватчиков.

Шлюпка была сильно повреждена, системы отключены. В иллюминатор стучали обломки дредноута. Она дрейфовала посреди обломков… Илья и Женя, обнявшись, смотрели в иллюминатор на горящий дредноут, и он шепнул ей в ухо:

— Ну что, ещё повоюем?

Она укусила его за мочку уха — больно, взаправду.

— Летим, командир. Свобода не ждёт.