Висельники

Владимир едва не проскочил поворот, в последний момент выхваченный из тьмы скачущим светом фар. Свернув с раздолбанной грунтовки в лес, он бросил беглый взгляд на часы на приборной панели. Близился час Волка, следовало спешить, и так провозился дольше, чем рассчитывал.

«Патриот» подбросило на очередной колдобине, и в багажнике глухо стукнуло тяжёлым о задний ряд сидений, следом раздалось болезненно-злобное мычание. Владимир, не оборачиваясь, сказал:

— Терпи, немного осталось. Скоро на месте будем.

Бессловесный ответ из багажника иначе, как матерным, было и не назвать.

Охотничью сторожку в брянской глухомани Владимир приглядел еще пару месяцев назад. Та была давно заброшена, и он уверился, что для задуманного лучше места не сыскать.

Ветреной сентябрьской ночью, под мягким светом неполной луны, лес выглядел иначе, чем летним днём. В разбавленном серебром мраке мелькали черные стволы дубов и сосен, позади джипа закручивался в желто-красные вихри листопад, ложась в неровную застарелую колею. Цивилизация, прогресс, мирская суета – это всё осталось где-то далеко, за гранью восприятия. От ночного русского леса веяло древностью и мрачным покоем. Владимир и сам ощутил себя вдруг невообразимо старым, как этот лес. А бесконечный грех его был и того древнее.

Нужно было покончить с этим до рассвета.

Сторожка вынырнула перед «Патриотом» из темноты также неожиданно, как и поворот к ней. К этому времени лежащий в багажнике, устало мыча, монотонно и упорно долбил связанными руками по спинке заднего сиденья. Владимир затормозил у прогнившего крыльца приземистой избушки, заглушил двигатель, вышел из «уазика». Вдохнул полной грудью пахнущий прелой листвой лесной воздух, прикрыв глаза и слушая глухой стук, и лишь затем дошагал до кормы джипа. Распахнув дверцу багажника, он беззлобно поглядел на притихшего пленника.

— Угомонись уже, бедолага, — Владимир вдруг отвел взгляд в сторону. — От судьбы не уйдешь.

Он протянул перед собой широкую мозолистую ладонь, и лежащий в багажнике человек рефлекторно прикрыл лицо туго связанными руками. Но Владимир всего лишь легко ухватил того за шиворот и выволок, как куль с мукой, на сырую траву. Пленник плюхнулся оземь и мучительно поморщился.

У ног Владимира лежал крепкий мужчина средних лет, лишь виски его были не по годам седыми. Пленник был в полицейской форме, на погонах тускло блестели в лунном свете майорские звёзды. Кляп во рту мешал ему говорить, но взгляд был достаточно красноречив.

— Ладно, приятель, подышали свежим воздухом, и будет. Пойдём внутрь, дорогим гостем будешь, как положено, навечно, до гроба.

Он подцепил извивающегося полицейского за ворот и потащил к сторожке, оставляя темный след на мокрой траве.

Внутри было пусто, темно и пахло грибами и сыростью. Владимир включил и подвесил к потолку за петлю заготовленный фонарик, привалил пленника к стене. Вернулся к машине, взял с заднего ряда черную спортивную сумку.

Даже сквозь обступившие небольшую поляну деревья завиднелась светлая рассветная полоса вдали.

Пока он отсутствовал, майор почти дополз до порога избушки. Владимир, одобрительно хмыкнув упорству, вернул того на место.

В кармане затренькал смартфон. Владимир достал его, глянул на экран и выключил будильник. Им осталось провести вместе всего лишь час.

Сидеть в сторожке было не на чём, всю рухлядь пришлось выкинуть еще летом. Поэтому Владимир сел на пол у противоположной стены, согнув колени.

— Ну вот теперь можно и поговорить, брат.

Их разделял круг мертвого белого света от китайского фонарика. В расширенных глазах пленника плескались страх, ненависть и непонимание.

Как обычно. Владимир вспомнил себя и криво усмехнулся. Потер щетинистый подбородок. Как же это каждый раз трудно. Вынул из кармана удостоверение, развернул, изучая. Поглядел на пленника.

— Умрёшь ты сегодня, брат Вячеслав. Не обессудь. Судьба у нас с тобой такая.

Майор завращал глазами, забился у стены, пытаясь выплюнуть мешающий говорить кусок простыни. Владимир привстал, дотянулся до него и вытащил изжеванную ткань изо рта полицейского.

— Урод! — заорал тот. — Мудак! Тебя найдут и закопают, дятел! За нападение и похищение сотрудника полиции…

Владимир отмахнулся:

— Не пугай ежа голой задницей. Я сам из органов. Подпол, Росгвардия. Документы показать? — он помахал своими корочками.

— Тебе что надо? — выплюнул растерявшийся майор. — Ты кто такой? Что я тебе сделал?

Владимир пожал плечами:

— Много сделал, Вячеслав, много. Долго рассказывать, проще дождаться, пока сам поймёшь. Но в одном ты прав — и меня найдут. Может, и закопают. Я тоже не без греха. Только тебе это сейчас не поможет.

Они посидели молча несколько минут, Владимир безучастно смотрел в потолок, а Вячеслав, покрытый испариной, тяжело дышал, по-волчьи глядя на него.

Наконец Владимир подтянул ближе спортивную сумку, вжикнул молнией. Вытащил моток верёвки толщиной в палец, сложил в петлю и неспешно связал сложный скользящий узел. Глядя, как Владимир принялся натирать верёвку земляничным мылом из той же сумки, Вячеслав дрожащим голосом позвал:

— Слушай, друг… — он сбился от неловкости выбранного слова. — Ну, отпусти. У меня семья, сын маленький. Тебе денег надо? Я всё отдам. Машину отдам. Всё забирай, отпусти только!

Владимир сожалеюще покачал головой.

— Не, брат. У нас с тобой этого всего столько было, не счесть. Не бойся, скоро всё кончится. Это только сейчас больно, потом легче станет, поверь.

Он отложил моток в сторону, подвинулся навстречу майору, лицом к лицу, прямо глядя в темные от страха глаза. Родные и ненавистные. Обхватил крепко за плечи, зашептал горячо:

— Грех на нас с тобой страшный, Слава. Не отмыться вовеки. Вот и мыкаемся в наказание. Одна разница меж нами, брат – я знаю, за что, а ты пока ещё нет. Но всё изменится.

Майор вжался в стену, лицо его свело судорогой. Он мелко затряс головой:

— Да ты псих! Ты больной, ты понимаешь это?

Владимир выпрямился, подхватил с пола верёвку с висельной петлёй.

— А кто не псих, брат? Нам так и вовсе сам бог велел дураками быть.

И он вышел, скрипнув дверью, в рассеивающуюся ночь, провожаемый то проклятьями, то мольбами отчаявшегося Вячеслава.

Молодой дубок был тоже присмотрен заранее. Тот как нарочно выпростал длинный толстый сук к сторожке на подходящей высоте. Владимир ногой подкатил широкое полено от разваленной поленницы поодаль от избушки. Привстав на полено, забросил веревку на сук, подергал туда-сюда, подгоняя по высоте. Длинный конец обвязал вокруг ствола дуба.

Час Волка истекал. Скоро поднимется солнце. И наступит искупление.

Владимир ещё раз осмотрел место казни и пошагал к сторожке. Вернулся к дубу, волоча скулящего майора.

Когда на шею Вячеслава легла верёвочная петля, у него зуб на зуб не попадал. Взгляд его потерял ясность. Он обречённо смотрел сквозь Владимира.

— Жить хочу, — выдавил он наконец. — Брат, не губи!

— Все хотят, Вячеслав, — Владимир замер на миг. — И я хочу. И Лада хотела, и отец наш Всеволод. Чада мои. Дворня. Но только мы остались. Так зачем нам жить-то, младшой?

Он подтянул петлю, вынуждая майора, вытягивая шею, забраться на полено. Левой рукой натянул верёвку до звона, а правой ладонью провёл по лицу Вячеслава. Владимир почувствовал, как покатилась предательская слеза по щеке.

«Боже, когда ж ты простишь нас… И простишь ли?»

Частая сеть ветвей, нависшая над сторожкой, поймала первый солнечный луч.

Дажьбог просыпался, чтобы обогреть мир непутевых детей человеческих. Его глаза лучились теплом и добротой, но могли и наказать провинившихся чад не хуже Перуна.

Пятно света легло на искаженное лицо Вячеслава. И Владимир выбил полено из под его ног, одновременно налегая на верёвку.

Глаза майора широко распахнулись навстречу свету, он дернулся и тщетно попытался ухватиться связанными руками за затягивающуюся петлю. Вячеслав захрипел, бессильно хватая ртом воздух. Владимир жадно поймал глазами скошенный вниз безумный взгляд брата.

Узнавание всегда было как вспышка. Майор вдруг рывком протянул к нему спутанные ладони, на остатках воздуха выдохнул имя брата, более древнее, чем этот лес…

Это был короткий миг, когда они помнили вместе. Помнили, как два статных витязя в подбитых медвежьим и волчьим мехом латах стояли, обнажив мечи, друг напротив друга на пропитанном кровью холме. Окутанные гарью сожжённых градов и братоубийственной ненавистью, распалённой жаждой власти.

Они шли друг за другом с незапамятных времён, задолго до выросших на Руси златоглавых византийских церквей. Из века в век, путь длиной в полторы тысячи лет. Обагрившие свои руки кровью близких родичей, ослеплённые властью, витязи разгневали древних богов. И те наказали их бессмертием и беспамятством. Но однажды один из братьев просыпался от чудовищной боли, и, не находя себе места, отыскивал второго, чтобы казнить на рассвете за содеянное.

И каждый раз вместе с братом будто казнил и себя.

Владимир ухватился за скрюченные пальцы Вячеслава, сжимая ладонь, и всем телом лёг на веревку, не давая брату коснуться земли. И держал его за руки, пока агония не прекратилась.

Бережно опустил бездыханное тело на усыпанную золотой листвой землю. Осторожным касанием опустил веки на невидящих глазах. Развязал Вячеславу руки и ноги. Постоял над словно спящим братом, греясь в тающем тепле осенних лучей Дажьбога, ища в себе робкую надежду, что когда-нибудь это кончится навсегда.

Сходив в сторожку, Владимир вернулся с той же спортивной сумкой. Достал из бокового кармана толстый незапечатанный пакет — документы, деньги, железнодорожный билет. Опустился на колени, вложил пакет в холодную ладонь. На прощание прижался к ней щекой.

— Прощаю тебя, и ты прости. Удачи, брат. Свидимся.

Заурчал мотор «Патриота». Оставляя место казни-искупления за спиной, Владимир чувствовал пронзительную тоску, боль и опустошение. Горько было от того, что не было ему места рядом с единственным оставшимся во всём мире родным человеком, и виноваты в этом были только они двое, и никто более. Смерть они посеяли сотни лет назад, и лишь её взращивали веками. Нескончаемую смерть.

Бездумно вращая руль, он до последнего цеплялся за образ брата в своей памяти, он не хотел забыть это снова. Но воля богов была сильнее.

Когда он садился в поезд, следующий на восток, от этой тоски и боли остались лишь невнятные отголоски лёгкой тревоги и неясного беспокойства, будто Владимир забыл что-то очень важное. Глядя на убегающий назад пейзаж за окном вагона, он пытался удержать это чувство в своём сознании, пытался вспомнить. Но когда проводница принесла ему чай в латунных подстаканниках, в глазах Владимира не осталось ни следа былой тревоги. Впереди был долгий путь домой.

* * *

Над окруженной облетающими дубами поляной низко стелились клочкастые тучи, подгоняемые свистом холодного ветра. Большой черный ворон, каркнув и хлопнув крыльями, приземлился на конёк заброшенной сторожки. Скосил антрацитовый глаз на лежащее внизу тело. Спланировал к нему, и осторожно подобрался ближе. Заинтересованно уставился на бледное лицо мертвеца. Прицелился клюнуть.

И, ухваченный за горло, отчаянно закаркал, забился в цепкой хватке холодной руки.