Вишневая косточка

Весной птицы в Москву возвращаются поздно. Просыпаешься — и за окном уже что-то не так. Снега меньше. Солнца утром столько, что глаза режет. И стоит этот гвалт — птичий, невозможный, спать больше не получается.

В это время кошка Муся начинает мечтать. Ходит нервно по квартире, разбрасывает тапочки и ботинки в коридоре пятиэтажки по Коптевскому проезду, квартира шесть. Бросается к окну. Высматривает кого-то.

— Прекрати метаться и орать! — просит самый младший обитатель дома.

Он еще в кровати, пытается досмотреть остаток сна. Но Муся требовательна. Она не хочет мечтать одна. Она точно знает: её любимец тоже умеет придумывать. И в глубине души — понимает.

Самая старшая, Анна Мироновна, давно проснулась. Сидит с чашкой кофе и первой сигаретой у окна на кухне. Она не любит мечтать. Пустое это занятие, думает, глядя на вереницы птиц, на крыс, вылезших из подвала, — надеются опередить мусороуборочную машину и поживиться на помойке.

«Бедные, — думает она про влюбленную парочку у пруда. — Всю ночь на лавочке. К вечеру заболеют. Лучше бы к экзаменам готовились».

Кстати, об экзаменах. Внук, Вовочка, — её постоянная головная боль. Сама Анна Мироновна, её супруг, а следом и сын — всю жизнь считались хорошими гинекологами. Очередь. Дар. Самые запущенные случаи — вылечивали.

В золотое время, когда частное дело стало возможным, открыли клинику. Сын расширил — появилась сеть. Но внук не проявлял к медицине никакого интереса.

— И кем ты будешь? Курьером? — спрашивал отец за ужином.

— Художником, — отвечал сын, почти не жуя, заглатывая кусок нежнейшего мяса под клюквенным соусом, заботливо приготовленный Лизонькой — так ласково называли мать домашние и многочисленные друзья.

Такой ответ всегда вызывал бурю.

Володя ходил в художественную школу — через три года бросил. В секцию художественной гимнастики — продержался два месяца. Вокруг дома было много кружков. Почти все посетили. Толком — нигде не прижился.

Анна Мироновна звонила старому приятелю, с которым училась в медицинском. В смутные времена он переучился на психиатра. Консультировалась — беспокоилась о душевном здоровье внука.

Тот успокоил:

— Времена такие. Дети вырастают с зависимостью от технологий. Легко овладевают поверхностным. Теряются в сложном. И все хотят всё и сразу.

— Думаешь, он просто ждет, когда мы отдадим его в лучший медвуз, сделаем директором — и ему не надо трудиться?

— Сама знаешь. Не станет хорошим врачом. Но что он хочет — надо выяснять. Присматриваться к тому, где интерес.

— В том и дело — нигде. Я не знаю кружка, который мы не бросили бы. Зато сидеть с Муськой и смотреть в окно — часами.

— Может, ветеринаром?

— Только не это. Кому мы оставим клиники?

— Ох уж эти дети.

Между тем Володе предстояли выпускные. В одной из лучших школ Москвы. Одиннадцать лет углубленно изучал языки, биологию, математику. Большинство одноклассников собиралось за границу — продолжать дело родителей. Выделялись двое: один метил в МГИМО, другая мечтала быть домохозяйкой.

Быть гинекологом Владимир не хотел категорически. Банкиром, управляющим, космонавтом, музыкантом — тоже.

Однажды на уроке литературы он сделал блестящий разбор Достоевского. Назвал его очень христианским писателем. Ему поручили доклад — он увлекся, работал неделю. Учительница аплодировала. Ученики — тоже.

После урока задержала:

— Володя, это гениально. Тебе надо писать.

— Что писать?

— Опиши свой день. Что чувствуешь. Что видишь вокруг. Или не свой. За один день может случиться столько, что хватит на большой рассказ.

— Я подумаю.

Володя задумался. Стать писателем? Он отвлекался на уроках, смотрел в окно. Увидел такси у входа. Эконом-класс. Открылась задняя дверь — и долго никто не выходил.

Потом показался старик. Постоял, будто не понимая, где оказался. Наклонился — помог выбраться спутнице. Совсем древняя старуха, подумал Володя. В шляпе, легком пальто, с кожаной сумкой и палкой. Стояла неуверенно. Они направились ко входу, опираясь друг на друга, чтобы не упасть.

Зачем они приехали в школу?

Дома он открыл ноутбук. Что случилось сегодня значимого? Бабушка спросила про институт. Отец звал на работу. Мама — играть в теннис. Всё обычное.

И вдруг понял: самое интересное — эти старики. Как они заботились друг о друге. Как образовали единство.

В комнату вошла Муся. Прыгнула на кровать, свернулась клубочком, уснула. Он ощутил нежность.

И его осенило.

То, что он видел в окно, — любовь. Та самая, которую проносят через годы, берегут, растят, охраняют, не дают упасть, пропасть, растаять, как весенний снег.

На странице ноутбука он написал крупными буквами: «Любовь».

Поставил точку. Потом стер. Решил, что после этого слова не может быть ни точки, ни запятой. Никакого знака. Только слово.

Володя знал это слово и раньше. Мама и бабушка часто произносили его, обсуждая сериалы. Дед говорил о любви к пациентам. Отец — что всё это ненужные сантименты.

Он как-то влюбился в девочку из кружка пения. Из простой инженерской семьи. Он признался в длинном темном коридоре. Девочка обещала подумать. На другой день занятий не было — через день. Он ждал. Встреча в коридоре. Девочка передала слова своей мамы: у них сильные социальные расхождения, дружба невозможна.

Дома он спросил у бабушки. Она рассмеялась: девочку надо искать среди людей своего круга. Социальное неравенство — препятствие. Даже для любви.

Володя подумал: будь жив дед — он бы сказал, что пациенты для него были просто людьми. Не измерялись размером кошелька.

Взрослые считали: профессия необходима. Володя оглядывался — люди работают ради денег. Ему не нужно было заботиться об этом. Летом он ездил по странам — совершенствовать языки, спасать дельфинов, пингвинов, редких птиц. Побывал на всех континентах. Видел разных людей.

Он понимал: его семья обеспечена. Ему оплатят любое образование. А если сложить все деньги — любой из близких мог бы жить, ни в чем себя не ограничивая, до конца дней. И внуки — тоже.

Зачем тогда мучиться? Учиться медицине много лет?

Но бабушка и отец были категоричны. Мать — не так настойчива. В молодости она получила образование искусствоведа — ни дня не работала. Проводила время в легких беседах, на выставках, в театре. Заботилась о здоровье: спортклуб, правильная еда, никакого алкоголя. Хотела жить долго.

Чтобы что? — задавал себе вопрос Володя.

Ответа не было.

Так в чем смысл профессии? Он много времени проводил у окна с Мусей. Рамы — деревянные, подоконник широкий. Можно сидеть. Или придвинуть кресло, делать уроки. Играть в компьютерные игры. Не ограничивали — он знал меру.

Муся не давала долго сидеть. Прыгала на колени, потом на подоконник, перегораживала доступ к игре пушистым хвостом. Когда понимала, что завладела вниманием, успокаивалась. Перемещалась ближе к стеклу окна. Наблюдала.

Вечером семья собиралась в самой большой, полукруглой комнате. Совместный ужин, плавно переходящий в преферанс. Обсуждение дня. Рабочие дела решались в клиниках. Дома — только семья. Иногда останавливались родственники. Квартира была огромной — объединенной с тремя другими. Семья занимала весь этаж. Отец Володи, Игорь Семенович, никогда не думал что-то менять. Единственное сильное событие — женитьба. Но жили они с женой и сыном в одной квартире с родителями.

— Наши окна выходят во все стороны, — показывал он Лизоньке, когда они только начинали встречаться. — Наши дети всегда будут под присмотром.

Он мечтал о большой семье. Жена родила одного — с большим трудом. Больше не смогла. Или не хотела, как точно подметил отец Игоря Семеновича, Семен Игоревич.

Деда Володя начал потихоньку забывать. Он умер быстро — от сердечной недостаточности во сне, лет пять назад. Все говорили о его строгости. Внук запомнил доброту и постоянную смешливость, спрятанную в уголках глаз. Со временем тот стал ему лучшим другом. В памяти остались прогулки в парке, аттракционы, рыбалка на даче по утрам. И бесконечные разговоры о предках, истории родов. Семен Игоревич составлял генеалогическое древо. Ездил в архив далекого Могилева — нашел, что их родственник в конце семнадцатого века придумал, как утилизировать животноводческие стоки больших хозяйств. За что приобрел всеобщее уважение и деньги.

Вся его многочисленная родня, уходящая корнями в глубь веков, была деятельной, изобретательной, не равнодушной. Легко находила занятия по душе. Богатела.

Может, Володя, прервавший традицию, остановил эту возможность?

Или весь пошел в мать, иногда думала Анна Мироновна.

Володя сидел у окна утром, смотрел, как солнце заполняет комнату светом. Заметил муху. Она проснулась и не понимала, как здесь очутилась. Сделала круг. Муся напряглась. Муха заметила окно, за стеклом — деревья и пруд. Полетела туда изо всех сил. Не вылетело. Муся обрадовалась, подпрыгнула — хотела поймать.

Володя помешал. Ему было жаль муху. Она напомнила ему отца.

Он убрал Мусю с подоконника. Открыл окно.

— Лети. Хоть ты будешь свободна.

Он открыл ноутбук. Написал следующее слово: «Свобода». Оно оказалось ниже «Любви».

Может, написать еще — «Выбор»?

Что ждало муху за окном? В комнате — тепло, почти безопасно. Только кошка. Всегда можно найти еду. У бабушки — много цветов. Нужны ли мухе цветы, он не знал. За окном — больше разнообразия. В еде, в растениях, в приключениях.

Выбор был сделан за муху. Случайно залетев, ей не хватило ни ума, ни смелости покинуть. Володя помог.

И откуда-то он знал: именно так выглядит свобода.

За окном блестел пруд. Лед еще лежал посередине и кое-где у берега. Только небольшая полоска оттаяла по краям. По льду ходили утки-огари. Солнце отбрасывало резкие черные тени — от домов, от уток, от веток.

У уток было свое пространство — водное. На него никто не претендовал. Вороны спорили на берегу с голубями — за пространство и корм. Иногда побеждали вороны — клюв больше. Голуби брали массой. Люди останавливались у пруда, кормили. Голуби слетались мгновенно. Вороны выжидали в стороне. Только самые смелые бросались в голубиную кучу. Все, что попадало в воду, доставалось огарям.

Они жили особняком.

— Муся! Это мы с тобой. Я понял.

Володя спрыгнул с подоконника. Кошка подняла хвост, выгнула спину — показала негодование. Заметалась — не до конца понимая, что хотел мальчик.

Он просто представил, как выглядит со стороны прохожих. Сидит молодой парень с кошкой, смотрит в окно. Учится в школе, которую нашли родители. Те ждут — когда подрастет, отдадут ему свое дело. А он что? Даже друзей одобряет бабушка. Те, кто ей не нравился, никогда не переступали порог. Так он остался почти без друзей.

Была еще проблема. Не то чтобы он не хотел никем быть. Он хотел стать кем-то. Но ни один известный образ ему не подходил. Не находилось того, чем бы он по-настоящему увлекся.

Ему было лет пять, когда в детском саду на балу надо было танцевать в национальном костюме. Он наотрез отказался — до слез. Это был тяжелый образ. Он тащил на себе груз прошлого. А Володя хотел нового. Еще никем не придуманного и не испытанного.

Все эти бизнесы, семейные кланы, клиники — устаревшие, заскорузлые механизмы прошлого. Разве в этом жизнь? Открываешь дверь в будущее — а там пустота. И табличка: «Сделай сам». Или еще лучше: «Иди обратно».

Обычно к табличке «Сделай сам» прилагается набор деталей и клей. Или гаечные ключи. Тут нету. Хотя если клиники и бизнесы — детали, а мозги — гаечный ключ? Но ведь всё равно нового ничего не соберешь. Как в старом анекдоте про Советский Союз: как ни собирай — все равно автомат Калашникова выходит. Правда, есть еще набор «Юный химик» — там при смешивании новые вещества получаются. А как насчет «Юного гинеколога»? Прилагается спецкресло и щипцы?

В глаза он такого в свой адрес не слышал. Но могли. Могли и не такое сочинить.

От всех этих мыслей по телу разливалась тоска. Подоконник стал узким. Комната показалась темницей. Володя выскочил из подъезда. Помахал с улицы кошке рукой. Мыслей не было — куда идти. Он просто шел в никуда. Маршрута не было. Но была радость от весеннего солнца и ветра в лицо. Не успеваешь нагреться — как охлаждают.

Неожиданно его размышления прервал чей-то голос. Володя обернулся — увидел учителя географии.

— Добрый день, юноша, — сказал тот с грустью. Кажется, был слегка пьян.

— Здравствуйте, Федор Григорьевич.

— Что-то ты печальный. Случилось что?

— Даже не знаю.

Володя не знал, что сказать. Он был из другого мира, другого поколения. Учитель — вроде свой, нормальный, не строгий, даже немного романтичный. Говорили, он знал Конюхова. В молодости мечтал о покорении великих пиков, кругосветных путешествиях. Но оказался в школе. Потом начал пить. На уроках выглядел трезвым — но всегда с больной головой, как говорили в учительской. Директор его ценил — он много знал. Дети любили.

— Ты куда идешь?

— Совершать подвиги. Только пока не знаю какие.

— Я тоже хотел их совершать когда-то, — сказал учитель с внутренним надрывом. Быстрыми тонкими пальцами опустил руку в карман. Потом глаза забегали — и он, будто передумав, вытащил руку, сжал пальцы в кулак.

Федор Григорьевич выдохнул. Начал рассказывать.

О том, как мечтал стать Конюховым. Искал непокоренную вершину. Примеривался к спуску в Марианскую впадину. К пересечению пустыни. Антарктиды. И везде находил одно: его опередили.

После географического факультета МГУ почти сразу женился. Родились дети. Пришлось устроиться в школу. Прошло немного времени — жена ушла. Забрала детей. Она выходила замуж за покорителя вершин.

И всё. Он начал пить. Понимаешь? Первым я уже не буду нигде.

И вот буквально вчера он понял. Всё понял. Понимаешь? — кричал он, вышагивая рядом с Володей, идущим неизвестно куда. — Я мог бы быть всю жизнь Мюллером. Выращивать цветы. Гулять с женщинами. Обычная история. Но я взял и переколотил теплицу. Меня уволили вчера. Выпустили на свободу — совершать подвиги.

И вот когда ты понимаешь что-то о свободе, единственное, что тебе остается — воспоминания. Я вспомнил глаза жалости к себе тех, кто был уже первым. Я их всех знаю. Гонялся за их автографами. Выучил английский, чтобы слушать американцев.

Когда я в мечтах уже подходил к мечте — понял: долой это всё. Да здравствуют лишние дни и никому не нужные часы. Ты же понимаешь этот лишний февральский день? Но какая это мука — быть статистом среди картонных декораций!

Надо лететь на Луну. А она из папье-маше. И декоратор орет: «Не продави сапожищами!» Стреляй только через дымоход. И чтоб на поднос упала утка в брусничном соусе. И ты так устаешь, что оборачиваешься в одеяло и ложишься спать. Но перед этим объявляешь войну Англии.

— Зачем? — не понял Володя.

— Когда ты устал и хочешь прорваться сквозь декорации — только так, — пояснил учитель географии.

И самое мучительное — понимать, что ни друзей, ни Марты нет и никогда не было. Друзья из лучших побуждений подмочат порох. А Марта… Понимаешь, надо просто принять эту мысль. Просто поверь, брат. Марты никогда не будет рядом с тобой.

И вот дальше, если ты не струсил, не вернулся в шкуру Мюллера, начинаются самые фантастические вещи.

Ты вдруг чувствуешь — изменился. Чуть правее сердца ощущаешь вишневое зернышко. Больно. Но уже не так. Ты снова объявляешь войну Англии. Вылезаешь из кровати. Делаешь из одеяла пуленепробиваемый плащ. Одерживаешь викторию.

И ты становишься героем.

Быть героем одиноко. Но твоя вишневая косточка прорастает. К тебе тянутся другие — яркие, благородные. И над головами у них — венки из вишневых цветов. Ты идешь к Луне — и видишь, что она сделана из отличнейшего сыра.

И всё получается.

И шаг за шагом ты вытягиваешь себя из топи.

И когда ты почувствовал, что ты есть — как этот странный день, 29 февраля, — ты готов лететь на метле, ядре или в ступе. Ты летишь. Сажаешь цветок. Но не так, как Мюллер.

Ты теперь Барон.

Ты выглядываешь в окно — и видишь, как олень с вишневым деревом на голове аккуратно щиплет первый и последний цветок. Мать-и-мачеху. И понимаешь, откуда у нее такое дурацкое название.

Понимаешь? — в голосе опять появились надрыв, тоска и надежда. Всё сразу.

— А кто такая Марта? — спросил Володя.