Вишнёвые холмы

- Нянюшка, а для чего наш дед сгубил так много девиц? – маленькая Елизавета не мигая уставилась на сухощавую старушку, что собралась переодеть и причесать ее ко сну.

Няня знала много сказок о лесных духах, но сплетни о заброшенной усадьбе обсуждать не любила. Однако у юной баронессы был упертый характер, и девочка не отступала. А старуха, строгая с остальными, к Лизе имела особенную слабость.

- Все это козни нечистого, дитя, - вздохнула она, - Что б ему ироду пусто было, не к ночи будь помянут, - подняла, потемневшую от солнца и старости руку, и перекрестилась.

Потом, видя, что девчонкино любопытство не удовлетворенно, нехотя продолжила, - Дед ваш бессердечным был, как сам дьявол, и таким же лукавым. Силой он обладал - приманивать девок аки мотыльков. Красив был… ох, как красив. Высок, статен, косая сажень в плечах, а с лица… что ангел, - няня вновь вздохнула.

- Сердца девичьи так и замирали при взгляде на него. Да только недобрая то была красота. Глаза его выдавали. Блеск в них был… дьявольский. И уж коли любовью к нему какая бедняжка одержима становилась, так знамо и недолго ей по земле вольно ходить осталось. Ибо рогатый требовал себе в жертву юных дев. Вот и сжигала их любовь жаркая, как пламя адское, сладкая как грех и такая ж… погибельная.

Громко хлопнула оконная створка.

Разинувшая рот и застывшая в изумлении Елизавета, вздрогнула.

Сенная девушка Аленка защелкивала ставни на ночь, орудовала у окна, ловко оправляя шторы и посмеиваясь, - Тебе ли затворнице знать каков вкус у любви, и уж тем более у греха?

Старуха, никогда не имевшая мужа и семьи, предпочитавшая проводить время в уединении, молитвах, да заботах по дому, пропустила колкость мимо ушей.

Но не Лиза.

Дрожа от любопытства и ночной прохлады, малышка увернулась от костлявых рук и отказалась лезть в постель пока не получит ответа,

- Да, нянь, разве же грех сладок?

Старая тихо заворчала, качнула головой и окатила недовольным взглядом зачинщицу у окна, - ох, ох. Грех, он и сладкий, а временами и кислый что та вишня, а потом на душе так горько. Горько становится. Нестерпимо.

Застыла, словно утомилась сказанным сегодня количеством слов.

Тут же в дело ввязалась Аленка, которой не терпелось вставить в россказни няни Агаты и свои пять копеек. Она таинственно понизила голос, придавая ему загадочность, соперничавшую со старухиным чарующим скрипом.

- Все это, Лизавет Сеевна, от того… что разбогател он в ночь на Ивана Купала. Пошел папоротников цвет добывать. А бес свое, как известно, просто так не отдаст. Зарок требует. Коль сговоришься с ним, то пиши пропала божья душа, сам нелюдем станешь и будешь отныне рогатому служить. Вот и дед ваш, говорят, с тех пор по ночам зверем оборачивался да жен своих терзал.

- Огонь бы лучше в камине сладила, - прожгла ее недовольным взглядом старуха, - твое дело не языком трепать, вишь дитё уже всё трусится.

Весна была сейчас не ранняя, но все еще пахла морозами, да вползала сквозняками в приоткрытые двери и плохо прилаженные оконные рамы. Ветер осенью, тоскливо скребшийся о стены, да игриво потрошащий желто-красные сады, за зиму набрал силу и ярость и все никак не хотел угомониться. Вот приструнит его лето красное, а осень с зимой вновь разбалуют. И так по кругу.

Маленькая Лиза, все же прыгнув в постель, шаловливо задергала в ней ножками, сбивая одеяло, - Пусть Аленка рассказывает. Я не хочу еще спать.

Ее капризный громкий возглас разбудил старшую сестру, дремавшую в прикроватном кресле. Катерина с трудом разлепила тяжелые веки и зябко поежилась. С тех пор как отец слег трудные у нее выдались дни и ночи. Она всю неделю много времени проводила у его постели и вот совсем обессилела. Хотела сестренке книгу почитать перед сном, да только сама уснула. А книга, выскользнув из рук, лежала на полу беззащитно раскрыв наполненное буквами нутро.

- Это я-то треплюсь? – возмутилась молодая прислужница, присев, однако, у камина. Переворошила полуистлевшие поленья, да подбросила новых, - Ты же, старая, жила в те времена, неужто не знаешь о проделках барона. Люди до сих пор сказывают, как одна из барынь ночью видала, что муж ее, черный и страшный как сам сатана, с глазами горящими, в камин полез - да пропал, будто в трубу вылетел. А она, бедняжка, от этой картины рассудка то и лишилась. Знамо ли?

Старуха насупилась еще более. Но рассказчицу это не смутило. Лиза смотрела на нее во все глаза, боясь шелохнуться и это воодушевляло Аленку поддать жару.

- Вообще поговаривают, что кровь он их пил, вот поэтому то они и мёрли. Но стоило ему очередную девицу в землю уложить, как она из нее деревом вишневыми и прорастала, ветвями листьями к свету божьему обратно тянулась. Может каждая безвинно погибшая душа живых предупредить хотела. Да все одно, теперь их горемычных - целый сад. А по весне, стоят они вниз по холму, все в белом, как невесты.

Лиза все же подтянула на себя одеяло.

Полушепот Аленки стелился по полу, словно выползая из щелей, а разгорающийся в камине огонь довольно скалился окровавленной чудовищной пастью.

- Но что еще хуже… похоже, что со смертью старого барина проклятье это никуда не исчезло. В старой усадьбе после того тень черную не раз видали. А как стонут и плачут, и бьются деревья-невесты сколько разов замечали, а давече вон снова Богданка слыхал… Выходит, что на всем роду-то проклятье, раз и батенька ваш маменьку, да двух жен раньше времени схоронил.

Катерина, встрепенувшись, цыкнула в сторону болтливой служанки.

- А что такого? – не унималась та, - Лизавет Сеевна большая уж, да и не глупа она.

Лиза обожала страшные истории, но все ж побледнела, - Значит мы все прокляты? И я… я тоже?

Аленка обернулась к малышке и, подмигнув ей, с живостью продолжила, - Не боись, такое проклятье только по мужской линии и передается. Девки оборотнями не бывают. Но вот братцу вашему, что скоро вернется, может и достанется. Ой, как же хочется посмотреть каков стал Петр Алексееич, - она хихикнула, - Интересно… он… тоже порочен и дьявольски красив?

Тут уж терпение Катерины вконец окончилось. Поднявшись с кресла, она сурово посмотрела и на сплетницу, и на неугомонную сестренку. Поцеловав Лизоньку на прощание, скомандовала спать, и, погрозив им обеим пальцем, вышла из комнаты.

Коридор встретил полумраком и бодрящей прохладой. Катя вновь сжалась от холода и тоски, что лежала грузом на сердце.

Что ж теперь будет?

Горько сжав губы, она стала у окна и посмотрела на бледную луну, что взошла над сопками, освещая их пологие склоны и острые пики старой усадьбы, разлегшейся на вершине одного из холмов.

Уже более сорока лет в том доме никто не живёт и туда не ходит. Крестьяне сторонятся его, опасаясь потревожить зло возможно еще обитающее в припавших пылью коридорах и комнатах.

После смерти барона, новой владелицей имения стала женщина из соседнего городка. С ее слов, они с бароном были тайно венчаны, и она родила ему сына. Правда, если бы не родня, требующая принять наследство, и ребенок, нуждающийся в хорошем образовании и обеспечении, она утверждала, что не подумала бы заявлять права на «Вишневые холмы», так как муж держал ее вдали от них и их темной славы. Если у кого и возникали сомнения в правомерности ее притязаний, то стоило взглянуть на мальчишку, как две капли воды похожего на отца, эти сомнения сами собой отпадали. Пользуясь доходами с полей и угодий, оселяться в усадьбе наследница, однако, наотрез отказалась. Поэтому то, внизу под холмом, и построили новую, в которой вырос сын барона - Алексей Николаевич, внук его Петр, да и собственно они - Лиза с Катей.

В новом поместье только из этого коридора, обращенного к холмам, из каждого из больших арочных окон, никогда не закрывавшихся ставнями, при любой погоде было видно зловещее строение печально известного их предка.

Катя плотнее укуталась в шаль, так как казалось, что она стоит здесь обнаженной и луна, и страшное прошлое, как и страшный дом с холма все всматриваются в нее, а не она в них.

Надо бы идти хоть немного поспать, но прежде проведать отца, а сил сдвинуться с места не было.

Пока шли препирательства между няней, Аленкой и сестрой, она тщетно пыталась собраться с мыслями. Но теперь в пустом, охваченном тишиной коридоре можно бы и подумать. Но в голову лезли лишь воспоминания, да всякая ерунда, навеянная Аленкиной болтовней.

Жизнь в этих местах протекала в рассказах о нелюдях, призраках и разбойниках. Ладно бы только челядь о том болтала, люди не образованные, темные, но… и так называемый высший свет был не чужд пересказать шепотком историю другую.

В жилах Кати не текла кровь Волковых, о которых в городке не уставали судачить уж шестой десяток лет. Она не была родной отцу, лежавшему сейчас за третьей отсюда дверью, и доживавшему, возможно, свои последние дни, но она очень его любила. Как и покойная матушка. Он женился на ней - женщине, которая не была ему ровней и сделал законной супругой, когда Кате было чуть более десяти, и она уже все понимала. Он спас их из того ужасного места, о котором они с маменькой договорились больше никогда не вспоминать. Когда Алексей Николаевич появился в их жизни Катя была немногим старше чем сейчас шалунья Лиза, что родилась уже в законном браке, и по праву рождения носила родовую фамилию. Правда те роды мать так и не перенесла, вскоре угасла, ушла в мир иной, оставив малышку на их с отцом попечение. Алексей Николаевич никогда не попрекал жену прошлым, не делал разницы между двумя дочерями, дал им детство, о котором можно только мечтать, и за это Катя была ему благодарна безмерно.

Она сжилась с этим местом, где счастье и трагедия для нее переплетались. «Вишневые холмы» нравились ей, и за эти годы она научилась их не бояться. В ней не было сумасбродной любознательности младшей сестры, скорее она была рациональной, но также она считала, что чужда и чопорного высокомерия рода Волковых. В отце это высокомерие присутствовало как защита от назойливых «доброжелателей», постоянно лезущих в их жизнь, как желание оградиться от собственного темного прошлого. Он не любил разговоров о своем порочном отце, о проклятии рода, старой усадьбе и всём, что творилось в ней, но все же признавал это как данность и сторонился общества.

Люди же принимали эту отчужденность за самоуверенность и надменность свойственную его предку.

Катя не имела представления - реально ли проклятие, о котором все говорят, но она точно знала, что папенька вовсе не таков, каким по рассказам был дед. Он не унаследовал печать порока, преследовавшую его родителя. По крайней мере для ее матери Алексей Николаевич был верным и заботливым мужем. Что было до того в его жизни, Катя предпочитала не думать.

Они с сестрой просто радовались его сильным рукам и плечам, ласковому голосу, что можно вдвоем уютно примоститься на его широко расставленных крепких коленях, и он приголубит, словно птенцов, даст дельный совет или успокоит испуганное очередной страшной небылицей сердце.

Но теперь, этот еще не старый мужчина, одержимый меланхолией и апатией, уходил медленно и неотвратимо. Таял, как и маменька. Катя чувствовала это. Но не хотела верить. Ей казалось, что есть еще способ вернуть его к жизни. Просто надо найти его.

Лиззи не должна остаться без отца, без защиты. И она… она тоже.

Гнать от себя прочь ощущение безысходности, ибо та мучительнее всего терзала ее деятельное и сострадательное сердце.

Где-то под крышей глухо ухнула сова и ее черная тень, рухнувшая сверху заставила Катю вздрогнуть и отойти от окна.

Идти. Надо идти.

Бежать от тревоги, сжимающей горло, как стальная холодная рука.

Что же будет?

Утром вновь рано вставать, так как заботы об имении теперь тоже на ее плечах.

Двери большой кухни беспрерывно открывались и закрывались. Со двора входили, принося с собой крепкий запах навоза конюхи, крестьяне дворовые и с полей, разносчики и почтовые. Всем надо было дать ответ.

Во внутренних комнатах сновала ловкая Аленка, да еще пара девушек, начищающих без устали полы. К обеду раздавались грузные шаги толстого городского доктора, что навещал батеньку, да тихое, едва слышное шарканье больных ног старой няни.

Вся усадьба, даже редкие портреты членов семьи, даже скулящие во дворе борзые, все без исключения с тревогой вглядывались в будущее, сулящее недобрые перемены.

Возможно Петр Алексеевич скоро прибудет. В то время как остальные с нетерпением ждали его и молились, что б он успел застать отца живым, Катя боялась и не желала его возвращения.

Если Аленка и Лиза были очарованы таинственностью его образа, то она, увы, знала его достаточно хорошо. Вот уж кого воистину не обошла печать лукавого. И хотя она не видела его уже много лет, но давным-давно, еще тогда, ребенком, поняла, что как бы он ни был красив, в нем и вправду живет то самое проклятое чудовище рода Волковых.