Виссарион не умер

В тот вечер Виссарион Кечуа бормотал под нос:

— Лежать, лежать, как же хочется лежать… И как не хочется умирать.

В Кутаиси темнело, и светло-розовые только с полчаса назад дома вдруг стали тёмными, такими тёмными, что Виссарион Кечуа поначалу не поверил, что умрёт. Как-то это всё было чересчур насыщенно. Как-то слишком многозначительно. Столько раз, отходя от рояля к балкону в этот час, чтобы выкурить сигарету, он наблюдал этот переход от света к тени. Столько раз, и ни разу не замечал, чтобы так сильно сгущались тени.

Чтобы так становилось тихо.

Чтобы так леденели руки.

Виссарион всё-таки лёг, хотя понимал, что почти наверняка умрёт.

А потом Виссарион взлетел. Он довольно долго летал над своим родным Кутаиси, над его трубами, крышами, над гимназией с памятником Маяковскому, жалея, что видит город во тьме и надеясь дождаться рассвета, а в голове у него играл Шуберт. Может быть, Виссарион даже сыграл бы фортепьянную версию 8-й неоконченной симфонии, но рояля у него при себе не было.

Архангел Михаил тоже был налегке. Рояль почему-то остался в квартире; странно, но никто о нём не подумал.

Михаил не торопился. Он посматривал на летающего Виссариона, но в основном набирал на сотовом номера и сообщения.

Виссарион наконец уселся на конёк крыши и закурил. Михаил сел рядом. На плече у него была большая сумка, даже, пожалуй, сума. Оттуда торчал планшет — обычная алюминиевая доска. Были также листы бумаги и мелки.

— Зачем тебе это?

— Рисуем план местности, маршруты, траектории. Мы, считай, штурманы.

— Батоно, а дашь попробовать?

— Да он же не цифровой. Нам цифровые не разрешают. Ручками, говорят, ручками…

— Вижу. Хочу именно такой.

— Зачем?

— Хочу порисовать. Очень красиво вокруг. Только не думай, что я тяну время...

И Виссарион вытащил из папки лист бумаги, прилепил его к доске и, высунув язык, за какую-то пару минут нарисовал ночной город с затухающим небосводом.

— Ого, — сказал архангел. — Слушай, ну это же круто. А как ты научился? У меня отмечено, что ты музыкант.

— Не знаю. Какое это теперь имеет значение… Дай мне ещё лист, пожалуйста.

И Виссарион нарисовал красивую женщину.

— Батоно, как ты мог разглядеть с крыши эту красавицу в таких деталях? — вскричал архангел.

— Э, да это же моя жена. Я просто помню, как она выглядела, когда была молодой.

— Ты настоящий мастер, батоно.

— Есть ли у тебя бутылка вина?

— Вина!?

— Э, батоно, ну для таких случаев...

— Хорошо, брат. Для таких случаев — есть.

Так они провели несколько часов. Виссарион рисовал, а рядом стоял архангел Михаил и на просьбу откупорить очередную бутылку говорил ему:

— Бесо, возлюбленный брат мой, пора. Мы можем не успеть.

— Но когда же ещё? Скажи, Миша, когда ещё?

Архангел Михаил открывал бутылку, смотрел на часы, вздыхал, доставал сотовый и отходил в сторону куда-то звонить. А Бесо Кечуа взмывал в воздух, легко перепрыгивал улицы, заново приземлялся и рисовал.

Занялась заря. Михаил уже ничего не говорил. Он сидел рядом с понурым лицом, напоминающим, что он при исполнении.

— Вот куда мы спешим, Мишико? Ты можешь мне сказать? Что изменится, если теперь, когда я… ну, ты понял, когда я улетел, да?.. если прилечу я к вам, ну ты лучше знаешь куда, не сегодня, а завтра? Ну или через неделю? Или через сто лет? Скажи мне, почему это так принципиально?

И в самом деле, куда мы спешим, спросил вдруг себя Михаил. Куда?

— Куда мы спешим? — повторил Виссарион Кечуа, глядя архангелу прямо в глаза. — Послушай, Мишико, не лучше ли нам остаться здесь?

— Но ты прекрасный музыкант, и как оказалось, замечательный художник... — заговорил Михаил, растирая чело. — И может быть, ты большой поэт. И ты так много страдал в жизни... И вот наконец… Наконец ты найдешь блаженство и покой. Наконец ты найдешь безмятежность. И будешь служить только своим талантам…

Сказав это, архангел опустил голову. «Что за вздор я несу! Неужели всё из-за вина?»

Но Бесо, кажется, думал о своём, а не о возражениях собеседника.

— Зачем мне безмятежность, Мишико? — сказал он тихо. — Я всю жизнь играл музыку, а теперь я хочу рисовать, хочу рисовать...

Виссарион улыбнулся, сам удивляясь своему счастью.

Он поднялся на ноги и вдруг заговорил очень громко.

— Посмотри вокруг, брат мой Мишико, разве же это не прекрасная картина? Разве ты не можешь насладиться этим утром? Разве не волшебен тебе этот миг, когда ты видишь, как алеет восток, а скоро заалеют клумбы в окрестных садах и нежнейший воздух донесёт до тебя аромат роз? Как прекрасен Кутаиси! Как прекрасна Имеретия! Как прекрасна Сакартвело! Как прекрасен мир! И как я здесь нужен, чтобы прокричать эти слова, чтобы все их слышали. Давай выпьем за этот мир, Мишико, которому я нужен! Давай! Вот так. Да, я нужен здесь. А кому я там у вас нужен, скажи мне?

Архангел не знал, что говорить. Лицо его потемнело.

— Миша! Я не хочу туда, понимаешь? — закричал Бесо. — Разреши мне остаться. Так лучше будет для всех!

Он замолчал.

Архангел Михаил тоже безмолвствовал.

Бесо и Мишико смотрели друг на друга, не отводя взор. Нельзя сказать, что они тяжело дышали: ведь оба были бесплотны.

— Скажи что-нибудь, Миша.

И тут архангел начал медленно, очень медленно растворяться в воздухе. Чем светлее становилось утро, тем прозрачнее делался контур архангела.

Свет струился в окно. Сигаретный дым, не выветрившись за ночь, щипал нос. На рояль, как всегда, были опущена крышка, чтобы внутрь не проникала пыль.

Виссарион Кечуа лежал в своей постели в Кутаиси. Он не умер.