Виталина Григорьева. Синяя лента

Холод. Он проникал не только под воротник старого, поношенного пальто, но и внутрь, пробираясь к самым костям, к самому нутру. Виталина Григорьева стояла на перроне полустанка, носившего громкое имя «Лесняково», и смотрела на город, который должен был стать её новым домом и, как она ещё не знала, её личным адом.

Серость. Она была повсюду. Серое небо, низкое и тяжёлое, словно грязная вата, пропитанная свинцом. Серые, облупившиеся пятиэтажки, выстроившиеся вдоль заснеженной, ухабистой дороги. Серые заборы из покоробившегося шифера. Даже снег под ногами казался не белым, а грязно-серым от копоти и выхлопов редких, допотопных машин. Воздух густо пах мазутом, угольной пылью и чем-то кислым, прелым – запахом застоя и безнадеги.

Городок Лесняково. Бывший когда-то сносным рабочим посёлком при лесопилке и маленьком цехе, он теперь представлял собой жалкое зрелище. Заводы стояли мёртвыми гигантами, их разбитые окна зияли чёрными провалами, трубы ржавели и кренились. Лесопилка еле дышала, выдавая тонкий писк циркулярных пил, больше похожий на предсмертный стон. Основное занятие населения, судя по количеству мутных окон «Рюмочных» и «Пивнушек» на каждом углу, сводилось к тому, чтобы пережить зиму и забыться.

Виталина взяла свой единственный, не по сезону лёгкий чемодан (остальное шло багажом, если дойдёт) и двинулась по скользкой, залитой коричневой жижей дороге в сторону здания с облупившейся вывеской «Отдел МВД России по г. Лесняково». Каждый шаг отдавался глухим хрустом подтаявшего наста под подошвами. Ветер, пробирающий до костей, выл в проводах. Она чувствовала себя чужестранкой, муравьём, забрёдшим на чужую, враждебную планету.За что? – пронеслось в голове. За принципиальность? За то, что вскрыла то дело в областном центре? За то, что не захотела закрыть глаза? Перевод в Лесняково было не повышением. Это было изгнание. Замораживание карьеры. Надежда.

Участок встретил её знакомым запахом дешёвого табака, пыли, старой краски и отчаяния. Пол скрипел, обои свисали клочьями, на стене висел портрет президента, покрытый слоем желтизны. За решёткой дежурной части сидел опер с лицом, на котором усталость уже вытеснила все остальные эмоции. Он лениво указал пальцем куда-то вглубь коридора: «К Волкову. Кабинет в конце».

Майор Артем Волков не встал, когда она вошла. Он сидел за столом, заваленным папками и пустыми стаканами из-под чая, и смотрел на неё поверх очков, сползших на кончик носа. Взгляд был тяжёлый, оценивающий, лишенный тепла. Лицо – морщинистое, землистого оттенка, с глубокими складками у рта, будто застывшими в гримасе недовольства. Волосы, седеющие на висках, были коротко стрижены. Он напоминал старого, облезлого медведя, разбуженного посреди спячки и крайне этим недовольного.

– Григорьева? – голос был хрипловатым, как наждак по дереву. Виталина кивнула, расправив плечи, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя внутри.

– Документы.

Она протянула папку с приказом о переводе и личным делом. Волков не спеша листал, время от времени издавая нечто среднее между сопением и фырканьем. Минуты тянулись мучительно. Из соседнего кабинета доносился хриплый смех и обрывки похабного анекдота. Где-то громко звонил телефон с дребезжащим, допотопным звонком.

– Молодая… – наконец произнёс Волков, откладывая папку. – Областная школа… Амбиции, наверное, через край?

Он не ждал ответа.

– Забудьте. Тут не до амбиций. Тут до пенсии дотянуть. Работа – рутина. Пьяные драки, кражи утюгов из общаг, разборки алкашей. Иногда – труп. Замёрз, повесился, с перепою сердце прихватило. Серийных маньяков, как в ваших книжках, тут нет.

Он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

– Хотя… – он вдруг прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то неприятное, почти злобное. – Года три назад один чудак орудовал. На трупах девчонок синие ленточки атласные оставлял. Красиво так, бантиком. Местные его «Синей Лентой» прозвали. Потом пропал. То ли сдох, то ли в психушку угодил. Так что сказочки и у нас бывают. Редко.

Он махнул рукой, как будто отгоняя надоедливую муху.

Виталина промолчала. Рассказ о «Синей Ленте» прозвучал как циничная насмешка, призванная поставить её на место. Она почувствовала, как внутри закипает знакомая волна гнева и унижения. Но сдержалась.Не сейчас.

– Ваше рабочее место – там, – Волков ткнул пальцем в сторону узкого коридора. – Бывшая кладовка. Окно не открывается, но хоть не в коридоре. Напарника вам назначим. Герасимова Сергея. «Гера». Опытный. Учитесь. И… Григорьева? – он посмотрел на неё в упор, и в его глазах не было ничего, кроме холодного предупреждения. – Не геройствуйте. Не высовывайтесь. Работайте по инструкции. Статистика у нас и так паршивая. Не надо её портить своими… принципами. Понятно?

– Понятно, товарищ майор, – выдавила Виталина, чувствуя, как стискиваются зубы.

– Идите. Оформляйтесь. Гера вам покажет, где метлу брать. Кабинет приберите.

Он снова уткнулся в бумаги, ясно давая понять, что аудиенция окончена.

Бывшая кладовка оказалась чуть больше телефонной будки. Пахло сыростью и мышами. Стол с выщербленной клеёнкой, шатающийся стул, пустой книжный шкаф с пыльными полками и старенький компьютер, похожий на артефакт эпохи динозавров. Виталина поставила чемодан в угол, сняла пальто и повесила на гвоздь, торчащий из стены. Она подошла к маленькому, заляпанному грязью окну. Вид открывался на заснеженный двор участка, заваленный ржавыми бочками и сломанной сантехникой, и на торец такой же серой, унылой пятиэтажки. Где-то внизу плакал ребёнок.

Она закрыла глаза, пытаясь заглушить волну тоски и ярости. За что? – снова пронеслось в голове. Потом она глубоко вдохнула. Воздух все ещё пах плесенью и безнадегой. Но где-то глубоко внутри, под слоем обиды и холода, тлела искра. Та самая, что всегда гнала её вперёд. Искра упрямства. Искра желания докопаться до правды, какой бы уродливой она ни была.

Лесняково. Серое, холодное, враждебное.

Волков. Циник, тормоз.

«Синяя Лента». Жуткая городская байка. Насмешка.

Виталина открыла глаза. Взгляд стал тверже. Она достала из сумочки блокнот и ручку, положила на стол. Потом подошла к двери, чтобы найти ту самую метлу и… напарника Герасимова. Надо было начинать. Выживать. Работать. Доказать им всем. И прежде всего – себе.

В коридоре её почти сбил с ног крупный мужчина в мятом свитере и стёганке, с лицом, напоминающим добродушного, но уставшего от жизни бульдога. Он нёс два стакана с мутным чаем.

– О! Новенькая? – он остановился, окинул её быстрым, но цепким взглядом. – Григорьева? Я Гера. Сергей Герасимов. Слышал, ты ко мне в напарники.

Он не улыбнулся, но в его глазах не было открытой враждебности Волкова. Скорее – настороженное любопытство и привычная усталость.

– Давай, покажу твои хоромы. А потом… потом, наверное, вызов будет. Всегда вызов находится. Добро пожаловать в Лесняково, следователь. Место, где время замерло, а надежда… ну, надежду ты сама знаешь где искать.

Он кивнул в сторону окна, за которым клубился серый, ледяной туман, поглощающий убогие дома.

– Тут главное – не замёрзнуть. Во всех смыслах.

Виталина кивнула, следуя за ним по скрипучему коридору, пропитанному запахами безнадеги и старого махорочного дыма. Холод Лесняково уже сжимал её сердце ледяной хваткой. Она ещё не знала, что это только начало. Что очень скоро насмешливый рассказ Волкова о «Синей Ленте» перестанет быть байкой. И что первая синяя атласная лента уже ждёт своего часа, чтобы развернуться на бледной шее в тёмном углу этого замёрзшего городка.