Виталина Григорьева. Зона тишины

Поезд выдохнул Виталину Григорьеву на перрон станции «Моторск» вместе с клубами едкого дизельного пара. Воздух ударил в лицо – не свежестью, а тяжелой смесью промозглой сырости, угольной пыли и чего-то химически-кислого, въевшегося в стены низкого, облупившегося вокзальчика. «Вечная осень», – мелькнуло в голове, и это было точнее любого описания. Серый свет, грязные лужи, облезлая зелень редких деревьев – все говорило о затянувшемся увядании.

Она стояла, сжимая ручку старого чемодана, единственной вещи, которую не побоялась взять из Лесняково. Не побоялась, или просто не успела схватить больше, убегая от призраков? От лица Рябова, холодного и торжествующего. От пустого взгляда Соколовой. От последнего хрипа Строганова и его синей ленты, ставшей ей саваном. В кармане пальто лежал ее собственный обрывок – жесткий, как струп на душе.

«Моторск. Конец пути». Название звучало как насмешка. Конец какого пути? Пути вниз? Пути в никуда? Она перевелась сюда сама, отчаянной попыткой начать все заново, спрятаться на краю света, в городе, о котором знала лишь то, что там пустует квартира бабушки по отцу, женщины, которую она видела раза три в жизни. Квартира в наследство – последний подарок от мира, который давно перестал дарить что-то, кроме боли.

Таксист, мужик с лицом, вырубленным топором из промороженного дерева, бросил чемодан в багажник «десяточки» цвета грязного снега. Машина пахла табаком, потом и бензином.

– Куда? – буркнул он, даже не глядя.

– Улица Заводская, дом два. Двухэтажка.

Таксист фыркнул, завел мотор с протестующим визгом. Машина тронулась, подпрыгивая на колдобинах.

Моторск проплывал за окном, как кадры депрессивного кино. Низкие, покосившиеся дома частного сектора, облепленные ржавыми гаражами и заборами из профнастила. Потом – серые пятиэтажки-«хрущевки», с облупившейся штукатуркой и темными подъездами. Улицы были пустынны, лишь редкие фигуры, сгорбленные против ветра, спешили по своим делам. Вездесущая грязь, лужи, в которых тускло отражалось свинцовое небо. И доминанта – гигантские, ржавеющие корпуса заводов, тянущиеся вдоль горизонта. Трубы, некоторые еще дымили слабо и уныло, другие замерли навсегда, как мертвые деревья в индустриальном лесу. Это был не город, а шрам на теле земли. Заброшка. Конец географии.

– Приграничье, – внезапно процедил таксист, будто отвечая на ее мысли. – Казахстан рукой подать. Народ тут специфический. И власть… – Он многозначительно хмыкнул. – Свои порядки. Чужакам, да еще с погонами… не рады. Особенно тем, кто копать любит.

Виталина промолчала. Его слова лишь подтверждали ее ожидания. Лесняково научило ее читать между строк. «Не рады копать» означало, что здесь есть что копать. И что копать опасно.

– Вы местный? – спросила она на всякий случай.

– Родился. Уехать не смог. Как и все, – ответил он с горькой усмешкой. – Тут или сдохнешь, или станешь таким же, как они. – Он кивнул в сторону очередной серой пятиэтажки.

Машина свернула на Заводскую. Улица оправдывала название – с одной стороны тянулся высокий, проржавевший забор какого-то полузаброшенного предприятия, с другой – стояли несколько двухэтажных кирпичных домов послевоенной постройки. Очень старых, очень обшарпанных. Дом номер два был угловым. Желтый кирпич потемнел от времени и копоти, штукатурка осыпалась, окна первого этажа защищали решетки. У подъезда – грязная лужа и разбитый фонарь.

– Приехали, – буркнул таксист, заглушив двигатель. – С вас триста.

Виталина расплатилась. Таксист выбросил чемодан на мокрый асфальт и, не прощаясь, уехал, оставив ее одну перед тяжелой, облупленной дверью подъезда. На панели кодового замка давно не было кнопок, только торчали оборванные провода. Дверь, к счастью, была не заперта, лишь притворена. Виталина толкнула ее плечом, и та с скрипом открылась, впуская ее в темноту и запах сырости, плесени и старого мусора.

Лестница. Темная, узкая. Ступени скрипели под ногами. На втором этаже – три двери. Квартира бабушки – номер шесть. Виталина достала связку старых ключей, присланных когда-то давно вместе с документами. Ключ в скважине повернулся с трудом. Дверь открылась с пронзительным скрипом.

Запах ударил сильнее – пыль, затхлость, лекарственные травы и что-то неуловимо сладковатое, бабушкино. Квартира. Маленький коридорчик, ведущий в комнату. Виталина щелкнула выключателем. Тусклый свет лампочки под потолком выхватил из полумрака обстановку, застывшую во времени. Старый сервант с хрусталем, покрытым пылью. Диван с вытертой обивкой. Круглый стол под желтой клеенкой. На стене – ковер с оленями, выцветший до бледных пятен. И тишина. Гнетущая, абсолютная.

Она затащила чемодан, закрыла дверь на все замки – привычка, въевшаяся в кости после Лесняково. Огляделась. Крошечная кухонька, дверь в, видимо, спальню. Туалет и ванная – где-то там, в глубине. Все дышало запустением и тоской. Убежище? Или новая тюрьма?

Виталина подошла к окну в комнате. Оно выходило во двор-колодец, заросший чахлым кустарником и заваленный хламом. Прямо напротив – глухая стена завода, испещренная ржавыми подтеками. Свет сюда почти не проникал. «Вечный полумрак», – подумала она. Под стать всему.

Она машинально потянула шнур от занавески. Пыль зашевелилась в воздухе. И в этот момент – резкий, оглушительный звон! Что-то ударило в стекло снаружи, оставив паутину трещин в центре.

Виталина инстинктивно пригнулась, сердце бешено заколотилось. Адреналин, знакомый и ненавистный, впрыснулся в кровь. Она замерла у стены, затаив дыхание, прислушиваясь. Ни шагов, ни криков. Только шум ветра где-то наверху и капанье воды в кухне. Минута. Две. Тишина.

Осторожно, краем глаза, она выглянула в окно. Во дворе – ни души. На подоконнике снаружи, среди осколков стекла, лежал камень размером с кулак. Обычный, грязный булыжник. Никакой записки, никакого символа. Просто камень. Брошенный в окно новенькой, в чужом городе.

Добро пожаловать в Моторск, следователь Григорьева, – пронеслось в голове. Здесь тоже знают, кто ты. И здесь тебе тоже не рады.

Она медленно выпрямилась. Дрожь в руках была не от страха. Это была дрожь натянутой струны, ярости, смешанной с ледяной усталостью. Она подошла к чемодану, расстегнула его. Поверх аккуратно сложенных вещей лежал пистолет Макарова в кобуре. Ее старый, верный, проклятый друг. Она положила руку на холодную рукоять.

Тишина в квартире снова сомкнулась, но теперь она была другой. Не пустой, а настороженной. Зловещей. Как перед грозой. Капанье воды в кухне отсчитывало секунды. Кап. Кап. Кап. Как метроном, чётко отбивая ритм беспросветной тоски.

Виталина взглянула на треснутое стекло, на камень на подоконнике. Потом перевела взгляд на серую, непроглядную стену завода напротив. Углы ее губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты.

– Началось, – прошептала она в тишину. Голос был хриплым, чужим. – Снова началось.

Она достала из кармана пальто обрывок синей ленты. Жесткий, колючий кусочек ткани. Единственное доказательство того, что правда вообще когда-то существовала. Она сжала его в кулаке так, что ногти впились в ладонь.

За окном, в грязном дворе, зашевелились тени. Или ей только показалось?