Витязь 3

Новомосковск не спал.

Город стонал — как стонет раненое животное, которое не может ни встать, ни умереть. С высоты стены резиденции Наказующих я видел это: шесть пожаров, шесть оранжевых язв на теле города, пульсирующих в темноте, бросающих рваные тени на крыши и стены. Казармы Владимира — догорали, столб дыма поднимался вертикально в безветренное ночное небо, чёрный на фоне звёзд. Квартал между резиденциями наследников — руины, побоище Магистров, три улицы, превращённые в оплавленную кашу из камня, кирпича и горелого дерева. Рынок в Среднем городе — тлел, люди с вёдрами метались в свете факелов, заливали, не успевали. Склад у доков — полыхал, и зарево отражалось в воде канала, так что казалось, горит и вода тоже.

И между пожарами — темнота. Но не пустая. Темнота кишела: отряды дружинников, патрули стражи, группы вольных магов, которых наняли обе стороны — или ни одна, а они просто вышли грабить под шумок. Стычки вспыхивали и гасли по всему городу — мелкие, злые, бессмысленные. Гримуар фиксировал: всплеск ауры здесь — бой на мечах, двое на пятерых; всплеск там — магический удар уровня Подмастерья, кто-то обрушил стену на чью-то голову; ещё один — огненный шар в проулке Нижнего города, крики, тишина.

Не война. Хаос. Хуже войны — потому что в войне есть стороны, есть цели, есть хотя бы видимость порядка. А здесь — все против всех, и никто не знает, кто враг, а кто союзник.

Триста тысяч человек. За закрытыми ставнями. За запертыми дверями. В подвалах. В темноте. И снаружи — вооружённые маги, которые жгут и рубят, потому что кто-то — Ростислав, канцлер, Архимаг, кукловод — дёрнул за нужные ниточки в нужный момент.

Я стоял на стене и считал. Не трупы — магические выбросы. Гримуар вёл статистику автоматически, и цифры были страшные. За двенадцать часов с начала хаоса — более двухсот зафиксированных магических столкновений в пределах городских стен. Четырнадцать — с участием Адептов, три — с участием Мастеров, одно — с участием Магистров. Совокупный ущерб — эквивалент непрерывной бомбардировки. Город, который строили триста лет, разрушался за часы.

— Не стой на стене, — сказал Сергей, поднявшись ко мне. — Снайпер с хорошим артефактом достанет.

— Снайперов здесь нет, — ответил я. — Но ты прав.

Мы спустились во двор. Резиденция — наш остров в море огня. Стены — целы, рунная защита — работает, стража — на постах. Двадцать два пленных «Наследия» — в подвале, связанные, под охраной. Документы — в архиве, за тремя замками. Раненые — перевязаны, уложены. Даниил — отдыхает. Отказывался — но Северова посмотрела на него, и он лёг. Мало кто способен сопротивляться взгляду Архимагистра.

Северова. Она ушла час назад — сказала: «Проверю периметр церковного квартала. Если кто-то попытается сунуться — пусть попробует». Я не стал возражать. Архимагистр, проверяющий периметр — это не «проверка». Это — заявление: этот квартал — мой, и горе тому, кто войдёт без спроса.

— Даниил, — сказал я Сергею. — Утром его нужно будет перенести. Если ситуация ухудшится — резиденция может стать ловушкой.

— Куда?

— В мастерскую. Через катакомбы. Василиса укроет — экранированный подвал, «Наследие» не найдёт. А здесь — пусть Варфоломей держит оборону с основной группой.

Сергей кивнул. Потом спросил — тихо, так, чтобы никто из церковников не услышал:

— Ирина?

Я промолчал. Потому что ответа не было. Ирина — одна, у бункера с девятью спящими, против двух Мастеров и двадцати бойцов «Наследия», которые к этому моменту наверняка уже добрались до Серебряного Озера. Мы обещали вернуться — и не вернёмся. Не сейчас. Может — не скоро.

— Она справится, — сказал Сергей. Не мне — себе. Как мантру, как заклинание от страха. — Она «Тень». Она справится.

Я не ответил. Потому что слова «она справится» — это не план. Это — надежда. А надежда — плохая замена подкреплению.

* * *

Рассвет не принёс облегчения.

При свете стало видно то, что ночью скрывала темнота: масштаб. Я поднялся на колокольню Собора — самую высокую точку в церковном квартале — и оттуда, с высоты, город лежал передо мной как карта. Карта катастрофы.

Северная часть Верхнего города — район казарм Владимира — представляла собой пепелище. Не метафорически: квартал в три улицы, двадцать с лишним домов — выгорел дотла. Казармы — скелет из обугленных балок и оплавленных каменных стен. Соседние здания — обрушены или повреждены: огонь перекинулся ночью, и тушить было некому — стража разбежалась, жители эвакуировались, а дружинники Владимира были заняты не тушением, а местью. Чёрные остовы домов торчали из пепла, как гнилые зубы. Дым — жидкий, серый — всё ещё тянулся от руин, и ветер нёс его через Верхний город, покрывая крыши и мостовые тонким слоем сажи.

Между казармами и резиденцией Андрея — руины другого рода. Здесь не было пожара — здесь были Магистры. Улица, на которой столкнулись огневик Владимира и земляной Магистр Андрея, перестала существовать как улица. Мостовая — вскрыта на двести метров: каменные плиты, вывернутые, оплавленные, стоящие торчком, как могильные камни. Дома по обеим сторонам — те, что ещё стояли, — лишились стен: фасады обрушились, обнажив комнаты, лестницы, мебель. Я видел кровать, свисающую со второго этажа на одной ножке. Шкаф, расколотый пополам, из которого высыпалась одежда — в грязь, в пепел. И — тела. Не бойцов — гражданских. Тех, кто не успел убежать, когда Магистры начали свой танец разрушения.

Гримуар подсчитал: только в этом квартале — минимум сорок погибших. За ночь — по всему городу — оценка расплывалась: от двухсот до трёхсот. Точнее — невозможно, половина тел под завалами.

Юг — резиденция Андрея. Цела, укреплена: каменный бастион, возведённый Магистром-земляным, — стоял как крепость среди города, серая каменная стена в два человеческих роста, перегородившая три улицы. За стеной — войска Андрея: дружинники, вольные маги, два Магистра (один — раненый), сам Архимагистр. Аура Андрея — по-прежнему развёрнутая, тяжёлая, давящая — висела над южными кварталами, как грозовая туча. Он контролировал свою территорию. Жёстко, бескомпромиссно, по-хозяйски.

Север — Владимир. Собирал людей в руинах казарм. Его аура — Магистровская, шестого ранга — горела яростью и болью. Потери — тяжёлые: не менее тридцати убитых при взрыве, десятки раненых. Но — жив, боеспособен, и его Мастер-огневик, потрёпанный ночным боем с Магистрами Андрея, стоял рядом. Верный пёс — побитый, но не сломленный.

Восток — Магический Совет. Закрыт, оцеплен, дымится. Архив — разграблен, три сундука с документами пропали. Маги Совета — в замешательстве, без лидера: председатель — старик-Мастер, восемьдесят лет — заперся в кабинете и не выходит. Его можно было понять: когда за стенами Магистры крушат кварталы, а ты — Мастер, то есть на ранг ниже каждого из них — лучшая стратегия — не высовываться.

Средний город — хаос другого рода. Не Магистровский — низовой. Банды мародёров, вольные маги, дезертиры стражи. Лавки разбиты, товар растащен. Кузнечная улица — та самая, где мы штурмовали координационный узел «Наследия» — завалена обломками и баррикадами: кто-то из жителей забаррикадировал проулки, пытаясь защитить свои дома. Квартал жестянщиков в Нижнем городе — относительно цел, но ворота закрыты, и на стене стоят люди с арбалетами. Мастерская Василисы — внутри периметра. Наш запасной путь отхода — пока — работал.

И надо всем этим — Цитадель. Чёрный базальт, белая Игла Княжеской Башни. Молчит. Ворота закрыты. На стенах — стража, но не обычная: личная гвардия покойного князя, подчинявшаяся канцлеру. Подчинявшаяся — Ростиславу.

Я смотрел на Цитадель через сканирование — и чувствовал то же фоновое давление, что и вчера. Тяжёлое, ровное, как пульс каменного сердца. Ростислав — внутри. Ждёт.

* * *

Даниил не хотел уходить.

— Моё место — здесь, — сказал он, сидя на лежанке в кабинете, с перевязанной рукой и лицом, серым от недосна и боли. — Мои люди — здесь. Документы — здесь. Арестованные — здесь.

— Твоя жизнь — здесь, — ответил я. — И если Ростислав нанесёт второй удар — серьёзный, не разведку боем, а настоящий штурм, — тебя убьют первым. Ты — Мастер с одной рукой. Против двух десятков свежих бойцов — ты продержишься минуту. Может, две. И «Наследию» этого хватит.

— А Варфоломей?

— Варфоломей останется. Со всеми бойцами, с документами, с пленными. Он — командир, он знает оборону, он удержит стены. Ты — мозг. Мозг не должен быть на передовой.

Даниил смотрел на меня. Долго, тяжело — так смотрят люди, которые привыкли решать всё сами и не привыкли, что кто-то решает за них.

— Северова, — сказал он.

— Что — Северова?

— Она — тоже мозг. И она — на стене. На передовой.

— Северова — Архимагистр. Её не убьют «два десятка свежих бойцов». Её не убьёт и два десятка Мастеров. Она — сама по себе армия. Ты — нет. И не потому что ты слабый — потому что ты нужен живым и способным думать, а не мёртвым и героическим.

Тихон, стоявший у двери, кашлянул — тактично, но весомо.

— Он прав, отец Даниил, — сказал он. — Мёртвый дознаватель — плохой дознаватель.

Даниил посмотрел на Тихона. Потом — на меня. Потом — вздохнул. Тяжело, глубоко, с тем звуком, который издаёт человек, сдающий позицию, которую считал принципиальной.

— Хорошо, — сказал он. — Через катакомбы?

— Через катакомбы. До мастерской — двадцать минут. Сергей и я — сопровождение.

Мы вышли через нижний ход — тот самый, через который Даниил приходил к нам столько раз. Панель стеллажа в подвале — вниз, в темноту, в сырой запах старого бетона и плесени. Даниил шёл сам — не позволил поддерживать, хотя видно было, что каждый шаг даётся через силу. Гордость. Или — упрямство. У Даниила граница между ними всегда была размытой.

Катакомбы. Знакомый маршрут — двадцать минут, если идти нормальным шагом. С раненым — тридцать. Я шёл первым, сканирование на максимуме. Сергей — замыкающим, прикрывая тыл.

На двенадцатой минуте Гримуар подал сигнал.

Ауры. Впереди, в ста метрах. Четыре — нет, пять. Подмастерья, все пятеро. Движутся — быстро, организованно. К нам? Нет — перпендикулярно, по боковому тоннелю. Не знают о нас — или не обращают внимания. Идут — куда-то, целенаправленно.

Я поднял кулак — стоп. Даниил и Сергей замерли. В темноте подземелья — абсолютной, непроницаемой для обычного глаза — мы стояли неподвижно и слушали.

Шаги. Далёкие, гулкие, эхо в каменных тоннелях. Голоса — приглушённые, неразборчивые. И — магический фон: артефакты, заряженные, активные. Боевые.

— Пятеро, — прошептал я Сергею. — Подмастерья. С артефактами. Идут по боковому тоннелю. Пересекут наш маршрут через две минуты.

— «Наследие»?

— Или мародёры. Или диверсионная группа Ростислава. Без разницы — пятеро вооружённых магов в катакомбах, когда мы ведём раненого.

— Обойти?

Я прикинул. Обходной путь — есть, но это плюс двадцать минут. С раненым Даниилом, который и так еле идёт. А каждая минута в катакомбах — минута, когда мы уязвимы, без стен, без подкрепления, без Северовой.

— Нет. Пропустим — или уберём. Тихо.

Мы прижались к стене. Я погасил ауру до минимума, Сергей — тоже. Даниил — попытался, но его рана фонила: повреждённые каналы маны сочились энергией, как сочится кровь из плохо перевязанной раны. Не сильно — но в абсолютной темноте подземелья, для сканирующего мага, это было как маяк.

Группа приближалась. Шаги — громче. Голоса — отчётливее. Я разобрал слова:

— …через северный выход. Караул — двое, Ученики. Снимем и пройдём.

— А дальше?

— Дальше — церковный квартал. Цель — подвал резиденции. Арестованные. Приказ — освободить. Если не получится — уничтожить. Вместе со зданием.

Вот, значит, как. Не мародёры — диверсанты. «Наследие», второй удар. Через катакомбы — к резиденции, к подвалу, к арестованным. Освободить или уничтожить. Ростислав не оставлял шансов.

Они повернули за угол. Первый — высокий, худой, с жезлом наготове, магический светильник в левой руке — бледный, синеватый, освещающий тоннель метров на десять вперёд. Второй — за ним, короче, плотнее, с мечом. Третий, четвёртый, пятый — следом, компактной группой.

Они шли мимо нашего тоннеля — перпендикулярно, не поворачивая голов. Не знали о нас. Ещё секунда — и пройдут.

И в этот момент Даниил закашлялся.

Тихо — но в абсолютной тишине подземелья даже тихий кашель прозвучал как выстрел. Двое суток без сна, рана, потеря крови, сырой ледяной воздух катакомб — организм сдавал, и кашель был лишь симптомом.

Первый — тот, со светильником — повернул голову. Свет мазнул по стене нашего тоннеля. По Сергею, прижавшемуся к камню. По мне. По Даниилу, зажимающему рот ладонью.

Секунда.

— Засада! — крикнул он. И метнул жезлом — молнию, короткую, ослепительную, прямо в наш тоннель.

Я поставил щит — телекинетический, плотный. Молния ударила в барьер, рассыпалась искрами, осветив стены мертвенной белой вспышкой. Щит — выдержал. Но — обозначил нас: вот мы, здесь, трое, один раненый.

Сергей — не стал ждать. Рванул вперёд, из тоннеля, в боковой проход — туда, где стояли пятеро. Быстро, бесшумно, на скорости Витязя-2М, которая для пяти Подмастерьев была — как удар поезда.

Первый — тот, с жезлом — не успел поставить второй удар. Сергей врезался в него корпусом, сбил с ног, меч — по руке с жезлом, одним движением. Жезл отлетел, рука — повисла, человек — упал. Второй — с мечом — попытался рубить: Сергей поставил блок, отбил, ударил в ответ. Клинок — по предплечью, глубоко. Подмастерье отшатнулся, зажимая рану.

Трое оставшихся — среагировали. Огонь — шар, от бедра, в Сергея. Лёд — копьё, тонкое, длинное, в грудь. Земля — пол тоннеля дрогнул, каменный шип вырос из-под ног.

Сергей ушёл от огня поворотом, ледяное копьё принял на щит, каменный шип — перепрыгнул. Но — трое на одного, в узком тоннеле, где негде маневрировать. Он был быстрее каждого из них по отдельности — но не втрое быстрее всех сразу.

Мне пора.

Телекинез — не по людям. По потолку. Над их головами — каменная кладка, старая, тяжёлая. Я рванул из неё кусок — двадцать килограмм камня и раствора — и обрушил на троих. Не убить — оглушить, сбить с ног, лишить концентрации.

Камень рухнул. Двое — под ним: один — на полу, закрыв голову руками, второй — отброшен к стене, без сознания. Третий — увернулся, откатился, вскочил. Огневик — быстрый, ловкий. Метнул шар — в меня, не в Сергея. Я принял на щит — легко, Мастерской плотности барьер загасил Подмастерьев огонь, как чашка воды гасит спичку.

Шагнул вперёд. Воздушный кулак — в грудь. Подмастерье пролетел пять метров по тоннелю, ударился спиной о стену и сполз.

Семь секунд. Пятеро — на полу. Двое — без сознания, трое — ранены, все — обездвижены.

Сергей перевязал двоих, которые кровили, — быстро, без лишних движений. Я связал остальных — рунными путами, блокировка магии. Даниил стоял в проёме тоннеля, привалившись к стене здоровым плечом, и смотрел — с выражением, которое я расшифровал как смесь профессионального одобрения и личного раздражения от собственной бесполезности.

— Они шли к резиденции, — сказал я ему. — Через катакомбы. Цель — подвал, арестованные. Освободить или уничтожить.

Даниил кивнул. Лицо — ещё серее, чем утром.

— Значит, Ростислав знает о тоннелях, — сказал он. — Знает маршруты. Ещё один аргумент за то, что крот — в ближнем кругу. Тоннели под резиденцией знают семь человек. Семь.

— Варфоломея предупредить?

— Да. Связной амулет. — Он достал из-под рясы бронзовый диск. Активировал — капля крови, кодовое слово. — Варфоломей. Подземный подход скомпрометирован. Пятеро диверсантов нейтрализованы нами. Могут быть ещё. Заминируй все входы в катакомбы из подвала. Немедленно.

Медальон вспыхнул и погас. Тридцать секунд. Сообщение — отправлено.

Мы пошли дальше. Быстрее — потому что теперь знали: катакомбы не безопасны.

* * *

Мастерская встретила нас запахом масла, свечного воска и страха.

Василиса открыла панель, когда я постучал условным стуком — но открыла не сразу, а через тридцать секунд, и в щель между панелью и стеной я увидел арбалетный болт, направленный мне в лицо. Она стояла за импровизированной баррикадой из ящиков и верстака, с арбалетом — тяжёлым, охотничьим, наверняка позаимствованным у кого-то из соседей — и смотрела в темноту лаза с выражением человека, готового стрелять во всё, что движется.

— Свои, — сказал я.

— Вижу, — ответила она. Опустила арбалет. Посмотрела на Даниила — бледного, в поту, тяжело дышащего. — Заносите.

Даниила уложили на лежанку — ту самую, где в своё время лечился Сергей. Круг замыкался в третий раз — и в третий раз это было не смешно.

Василиса осмотрела его — быстро, профессионально, не целитель, но достаточно опытная, чтобы отличить «плохо» от «очень плохо». Перевязала руку заново — Даниил поморщился, но промолчал. Принесла воды, кусок хлеба, зелье — тёмную склянку, из запасов Агриппины.

— Выпей, — сказала она. — Обезболивающее и восстанавливающее. Агриппина оставила на случай… — Она не договорила. На случай чего — было понятно.

— Наверху? — спросил я, пока Даниил пил.

— Плохо. — Василиса села на ступеньку, как тогда, утром, когда зазвонили колокола. — Нижний город — сам по себе, без стражи, без приказов. «Ржавые» подняли голову — Щука вернулся, слух такой, — но пока не лезут к нам. Церковная печать на двери держит. Квартал жестянщиков закрылся — баррикады на всех входах, мужики с арбалетами и топорами на стенах. Организовал — Прохор, старшина кузнецов, мужик толковый. Держатся.

— Мародёры?

— Есть. В основном — Средний город, ближе к рынку. Лавки грабят, склады. Кто-то поджёг мастерскую алхимика на Бочарной — тот самый погреб Фрола, кстати, тоже горит. Наверное — «Наследие» зачищает концы. Стража — разбежалась, кто не разбежался — заперся в казарме у восточных ворот. Комендант — Адепт, но боится высунуться: говорит, без приказа командования не выступит. А командования — нет.

— Верхний город?

— Не знаю. Ворота закрыты, никого не пускают. Оттуда — дым и грохот. Люди говорят — маги дерутся, дома рушатся. Кто с кем — никто не понимает. — Она помолчала. — Костров. Это надолго?

Я посмотрел на неё. Двадцать два года, мастер-артефактор, хозяйка подвала, в котором прятались два Витязя, дознаватель Ордена и, по совместительству, главные мишени самого опасного заговора в истории княжества. Она не плакала, не паниковала, не умоляла. Спрашивала — деловито, конкретно, с практической целью: если надолго — нужно запасти воды, еды, укрепить входы.

— Не знаю, — честно ответил я. — Дни. Может — неделю. Может — больше. Пока Ростислав не выйдет из тени или пока наследники не разберутся, что их стравливают.

— А вы?

— А мы — будем делать то, что умеем. Убивать тех, кто заслуживает. Защищать тех, кто не может защитить себя сам. И — если повезёт — пережить всё это.

Василиса кивнула. Встала. Ушла наверх — и через пять минут я услышал, как она перетаскивает ящики, укрепляя баррикаду у двери. Практичная. Без иллюзий.

* * *

К полудню город разделился окончательно.

Мы стояли на крыше мастерской — я и Сергей — и смотрели на Верхний город. Отсюда, из Нижнего, он был виден как на ладони: стены, башни, купола, крыши — и дым, дым, дым. Три столба чёрного дыма, не считая мелких пожаров, которые то вспыхивали, то гасли, как нервный тик.

И — магия. Даже на расстоянии, через две стены и километры городских кварталов, я чувствовал то, что происходило в Верхнем городе. Гримуар фиксировал непрерывно: магические выбросы, удары, столкновения. Карта — в реальном времени — покрывалась красными точками, как сыпью.

Владимир перешёл в наступление.

Его дружина — то, что осталось после взрыва казарм, семьдесят-восемьдесят мечей, три Адепта и Мастер-огневик — двинулась на юг, к резиденции Андрея. Не по улицам — по крышам. Маги-воздушники подняли штурмовые мостки между зданиями, перебросили магические тросы, и дружинники текли по верхнему ярусу города, как вода по желобам, обходя баррикады и заслоны, которые люди Андрея наспех возводили на улицах.

Андрей ответил. Его Магистр-земляной — тот, что пережил ночной бой — поднял вторую стену. Не каменную — ледяную: зимний воздух, пропитанный влагой и Скверной, дал ему материал. Стена изо льда перегородила три квартала, от стены Верхнего города до стены Среднего — широкая, толстая, метров пять высотой, полупрозрачная, мерцающая холодным голубым светом. За ней — войска Андрея, стрелки на крышах, маги за баррикадами.

Огневик Владимира — увидел ледяную стену. Гримуар зафиксировал: короткий, злой всплеск его ауры — что-то вроде смеха, презрительного, хищного. Огонь против льда — для огневика это было приглашение, не вызов. А потом — удар. Огненная стена — встречная, от мостовой до крыш, — врезалась в ледяной барьер.

Результат был виден из Нижнего города.

Взрыв пара. Столб белого, раскалённого пара, поднявшийся над Верхним городом на десятки метров — как извержение гейзера, только в масштабе квартала. Лёд встретился с огнём — и оба проиграли: стена растаяла, огонь погас, а вместо них — облако перегретого пара, ошпарившее всех, кто стоял в радиусе пятидесяти метров. Крики — далёкие, едва слышные — но Гримуар фиксировал: ожоги, десятки пострадавших, и не только бойцы — жители, которые выглядывали из окон, пытаясь понять, что происходит.

Молниеносник Андрея — второй Магистр, воздушник-молниеносник — ответил через облако пара. Разряд — ослепительный, белый, ветвящийся — ударил сквозь пар, нашёл цель: мост, по которому шла дружина Владимира. Мост — деревянный, магически укреплённый — взорвался. Обломки — горящие, дымящиеся — полетели вниз, на улицу. Люди — падали с высоты второго-третьего этажа. Не все выжили.

Мастер-огневик развернулся к молниеноснику. Удар — огненный вал, широкий, от здания к зданию, пожирающий всё на пути. Магистр-молниеносник — поставил щит: воздушный, плотный, сотканный из сжатых слоёв ветра. Огонь ударил в щит — и растёкся по его поверхности, как лава по камню. Щит — держал. Но здания за щитом — нет: жар, прошедший мимо барьера, мимо его краёв, охватил дома по обеим сторонам улицы. Ставни вспыхнули. Крыши занялись. Ещё два пожара — на карте Гримуара ещё две красные точки.

— Они уничтожат город, — сказал Сергей. — Не «Наследие». Не Ростислав. Они сами — наследники, их маги, их дружины. Сожгут, сломают, затопят — и к тому моменту, когда поймут, что их стравили, от Новомосковска останутся руины.

— Ростислав на это и рассчитывает, — ответил я. — Чем больше разрушений — тем сильнее потребность в «сильной руке». Когда город лежит в руинах — люди не спрашивают, кто их спасёт. Они принимают первого, кто скажет «я».

Внизу, в Нижнем городе, — тоже было неспокойно. Я чувствовал через сканирование: мелкие стычки, вспышки аур. Банда мародёров — шестеро Учеников и пара десятков безмагических головорезов — грабила лавки на Мясницкой улице. Два квартала от нас. Стража — отсутствовала. Купеческая охрана — двое Подмастерьев — дралась, но проигрывала: шестеро на двоих, в разграбленной лавке, среди опрокинутых прилавков и рассыпанного товара.

— Серёга, — сказал я.

— Вижу, — ответил он. — Два квартала. Шесть минусов, два плюса.

— Сходим?

Он посмотрел на меня. Потом — на Нижний город. Потом — кивнул.

— Быстро.

Мы спустились с крыши. Через дверь, через баррикаду — Василиса открыла, впустила, закрыла за нами. По улице — бегом, бесшумно, мана в подошвы. Два квартала — полторы минуты.

Мясницкая улица. Разгром: прилавки перевёрнуты, мясо растоптано, кровь — свиная и человеческая — на мостовой. Шестеро Учеников — разбили дверь лавки, двое — внутри, ломают сундук с деньгами. Остальные — снаружи, контролируют улицу. Головорезы — дальше, тащат тюки с товаром.

Два купеческих охранника — один на земле, без сознания, кровь из рассечённой головы. Второй — прижат к стене, щит еле держит, лицо белое, в глазах — обречённость.

— Хватит, — сказал я. Негромко. Спокойно. Выходя из-за угла — два шага, руки на виду, аура — развёрнутая, Мастерская, без маскировки.

Шестеро Учеников повернулись. Увидели ауру. Мастер. Пятый ранг. И рядом — ещё один, четвёртый, но с физикой, от которой инстинкт кричал «беги».

Двое — побежали сразу. Выбросили оружие и — в переулок, прочь. Умные.

Двое — застыли. Руки тряслись. Мечи — опустились.

Двое — решили, что терять нечего. Ударили: огненный шар и ледяная стрела, одновременно, в меня.

Я не стал ловить, не стал ставить щит. Просто — уплотнил ауру. На шаг. Мастерская мощь, выпущенная направленным импульсом, — и оба заклинания рассыпались, не долетев. Огненный шар — потух, как задутая свеча. Ледяная стрела — рассыпалась инеем, осела белой пылью на мостовую. Аура Мастера раздавила их заклинания, как сапог давит искру.

Для Учеников это выглядело так, будто их магия просто перестала существовать.

— Я сказал — хватит, — повторил я. Тише. Холоднее.

Они бросили оружие. Все четверо — те, что остались. Упали на колени. Один — заплакал.

Мародёры — безмагические, обычные — разбежались при виде происходящего. Здоровые мужики с дубинами и ножами — бежали, бросая тюки, спотыкаясь, толкая друг друга. Присутствие Мастера, развернувшего ауру — для них это было как присутствие бога. Злого, карающего бога.

Сергей подобрал раненого охранника. Второй — тот, что стоял у стены — осел на землю, когда понял, что бой окончен. Смотрел на нас снизу вверх — как смотрят на чудо.

— Кто вы? — спросил он.

— Неважно, — ответил я. — Стражу вызвать — некого. Организуйте оборону сами. Соседи — кузнецы, жестянщики — помогут. Баррикады, арбалеты, дежурство. Держитесь.

— А вы?

— А мы — уходим.

Мы ушли. Две минуты — обратно, в мастерскую. Баррикада, дверь, подвал. Как будто и не выходили.

Но на Мясницкой улице — четверо связанных мародёров, двое спасённых охранников и история, которая к вечеру обрастёт деталями и превратится в легенду: «Двое пришли. Один — посмотрел, и магия в него просто не полетела. Рассыпалась, не долетев. Другой — двигался, как тень. Они ушли — и мародёры больше не вернулись.»

Легенды. В хаосе — они рождаются быстро. И иногда — работают лучше стражи.

* * *

К вечеру второго дня ситуация сдвинулась.

Не к лучшему и не к худшему — просто сдвинулась, как тектоническая плита, которая копила напряжение и наконец решила, что хватит.

Началось с Владимира. Его Мастер-огневик — побитый, потрёпанный двумя днями непрерывных боёв, с обожжённым боком и просевшим резервом — совершил ошибку. Или — его спровоцировали. Повёл отряд в обход ледяного барьера, через восточные кварталы, ближе к Магическому Совету. И нарвался — не на людей Андрея, а на самого Андрея.

Архимагистр вышел.

Я почувствовал это с расстояния в три километра — через стены, через кварталы, через весь Средний город. Аура седьмого ранга, развёрнутая на полную мощность, без маскировки, без сдерживания. Не давящее присутствие, как вчера — удар. Направленный, сфокусированный, чудовищной мощности.

Гримуар захлебнулся данными. Магический выброс — эквивалент… я не мог подобрать сравнение. Это было за пределами шкалы, которую Гримуар использовал для Мастеров и Адептов. Как если бы кто-то измерял вес слона на кухонных весах — стрелка ушла за край.

Андрей ударил по отряду Владимира. Не по Мастеру-огневику лично — по всем сразу. Воздушная магия — но не такая, как у Подмастерьев или Адептов. Не Лезвие Ветра, не Кулак — Шторм. Магический Шторм, искусственный ураган, сжатый до размеров квартала и обрушенный на одну точку.

Гримуар захлебнулся данными. Магический выброс за пределами шкалы — стрелка ушла за край. Ветер — скорость, которую Гримуар оценил в двести километров в час, — обрушился на квартал, где шёл отряд Владимира. Я не видел деталей — слишком далеко, — но видел результат: с крыш Верхнего города взлетели обломки. Черепица, балки, стропила — поднялись в воздух, как листья в осеннюю бурю, и разлетелись на сотни метров. Ауры дружинников на карте Гримуара замигали, посыпались — одна за другой, как свечи на ветру. Щиты Подмастерьев — рассыпались мгновенно. Щиты Адептов — продержались секунду-две и погасли.

Мастер-огневик — единственный, кто устоял. Его щит — огненный, полного покрытия — принял удар Шторма и… загорелся. Не огонь загорелся — ветер загорелся. Магический ураган, пропитанный маной Архимагистра, столкнулся с огненным щитом Мастера — и вспыхнул. Огненный вихрь — столб пламени, закрученный спиралью, высотой с пятиэтажный дом — встал над кварталом, как маяк. Видимый из любой точки города. Видимый — из Нижнего города, с крыши мастерской, где я стоял и смотрел.

Мастер-огневик — внутри этого вихря. Живой — его аура горела, пульсировала, боролась. Но — проигрывала. Седьмой ранг против пятого — это не бой. Это — казнь, растянутая во времени.

И тут вмешался Владимир.

Магистр. Шестой ранг. Старший наследник — воин, прямой, честный, тупой, как оглобля. Увидел, что его Мастер горит в вихре — и рванулся на помощь. Сам. Лично. Аура Магистра — развёрнутая, яростная, пылающая. Земляная магия — в полном масштабе: мостовая поднялась волной, каменный вал в три человеческих роста покатился к месту боя, ломая на своём пути ограды, заборы, стены домов. Владимир шёл за этой волной — как полководец за штурмовым тараном.

Два Магистра Андрея — перехватили. Земляной — встретил каменный вал встречной стеной: камень ударил в камень, и перекрёсток, на котором они столкнулись, просел на полтора метра — мостовая не выдержала, провалилась в пустоты подвалов. Здания по обеим сторонам — покосились, трещины побежали по фасадам. Одно — рухнуло: медленно, тяжело, поднимая облако пыли.

Молниеносник — ударил по Владимиру. Разряд — ослепительный, ветвящийся, бьющий одновременно в пяти точках. Владимир поставил щит — земляной, каменный, толстый. Разряд ударил в камень — и камень взорвался. Осколки — во все стороны, как шрапнель. Владимир — отброшен, но жив, щит принял основной удар.

Архимагистр Андрей — по-прежнему бил Штормом. Огненный вихрь над кварталом — рос, ширился, захватывал соседние здания. Крыши — горели. Стены — трескались от жара и давления. Мастер-огневик внутри — слабел. Его аура — просевшая, мерцающая, на грани.

Шестой ранг против седьмого. Пятый — против седьмого. Три мага — Владимир, его Мастер и один уцелевший Адепт — против Архимагистра и двух Магистров. Арифметика — безнадёжная. Владимир проигрывал. Не сегодня — прямо сейчас, на моих глазах, через сканирование Гримуара.

И — именно в этот момент — Ростислав вышел из тени.

Не физически. Магически. Его аура — та самая, которую я чувствовал как фоновое давление — вдруг стала явной. Восьмой ранг. Архимаг. Полная мощность, без маскировки, без укрытия. Аура обрушилась на город — не как удар, не как давление. Как факт. Как гравитация. Как закон природы, который невозможно оспорить.

Весь город почувствовал. Гримуар показал: ауры магов по всему Новомосковску дрогнули. Одновременно. Три тысячи чародеев — от Неофитов до Магистров — ощутили присутствие Архимага, как ощущают землетрясение. Ауры Мастеров — просели, сжались. Адептов — замерцали. Подмастерья — некоторые погасли на секунды. Ученики, те, что были ближе к Цитадели, — отключились полностью: Гримуар фиксировал потерю сознания десятками.

Шторм Андрея — замер. Огненный вихрь — осел, опал, как свеча на ветру. Каменные волны Владимира — застыли. Молнии — погасли. Всё — остановилось. Город — замер.

И в этой тишине — абсолютной, звенящей, магической — раздался голос. Не физический — ментальный. Послание, вложенное в ауру, транслируемое на весь город, на все три сотни тысяч душ:

«Довольно.»

Одно слово. Одно — и весь Новомосковск услышал. Не ушами — разумом, душой, костями. Слово Архимага, вбитое в магическое поле города.

«Князь Дмитрий мёртв. Совет регентов бездействует. Город горит. Ваши наследники — режут друг друга и своих подданных. Я, канцлер Ростислав, принимаю на себя временное управление княжеством до восстановления порядка. Всем вооружённым отрядам — приказываю сложить оружие и вернуться в казармы. Неповиновение — будет подавлено.»

Пауза. Давление — усилилось. Как будто Архимаг нажал на город — физически, всей массой своей чудовищной ауры.

«У вас — один час.»

* * *

— Вот и всё, — сказал Сергей. Он стоял рядом со мной на крыше мастерской, и его лицо — обычно спокойное, ироничное — было серым. — Он это сделал. Вышел. Как Северова и говорила — «единственный взрослый среди обезумевших детей».

— Ещё не всё, — ответил я. Хотя внутри — было именно это ощущение: конец. Финальный акт спектакля, который Ростислав режиссировал шестьдесят лет. Хаос — создан. Наследники — дискредитированы. Город — разрушен. И он — выходит на сцену, единственный, кто предлагает «порядок». Классика. В моём мире — так менялись режимы. В этом — точно так же.

Я достал связной медальон. Последний из тех, что дал Даниил. Активировал.

— Северова. Слышите?

Три секунды. Потом — её голос, тихий, ровный:

— Слышу. И чувствую. Восьмой ранг. Развернулся полностью. Ультиматум.

— Что делаем?

Пауза. Долгая — секунд пять. Для Северовой, которая думала быстрее любого мага, — вечность.

— Час, — сказала она. — Он дал час. Это — ошибка.

— Ошибка?

— Архимаг, который контролирует ситуацию, не даёт часов. Он действует немедленно. Час — значит, он не готов. Его план — был рассчитан на то, что наследники уничтожат друг друга, а он войдёт в пустоту. Но Владимир — жив, боеспособен. Андрей — жив, развёрнут. Они не уничтожили друг друга — только покалечили город. Ростиславу нужен час, чтобы — что? Подтянуть Волкова? Активировать оставшиеся ячейки? Или — просто чтобы наследники добили друг друга под давлением ультиматума?

Я обдумал. Она была права — час не имел смысла, если Ростислав мог действовать сейчас. Значит — не мог. Что-то его сдерживало. Волков? Может, Волков — не рядом, может, его нужно вызвать, активировать, привести в город.

— Мы используем этот час, — сказала Северова. — Я иду к Владимиру. Лично. Сейчас.

— Архимагистр против Магистра — он не послушает.

— Не против. К нему. С правдой. С документами — теми, что вы забрали из координационного узла. С именами, с маршрутами, со схемами. Владимир — дуболом, но честный дуболом. Если я покажу ему доказательства, что его стравили с братом — что бомба в казармах заложена людьми Ростислава, а не Андрея — он поверит. Потому что он хочет верить. Потому что альтернатива — братоубийство, а Владимир, при всех его недостатках, брата убивать не хочет.

— А Андрей?

— Андрея — ты. Тем же путём, с теми же документами. Он — умнее Владимира, ему нужно меньше доказательств. Но он — подозрительнее. Тебе придётся быть убедительным.

Я подумал. Архимагистр идёт к Магистру-наследнику — с документами, которые доказывают заговор канцлера. Витязь-Мастер идёт к Архимагистру-наследнику — с теми же документами. Одновременно. За один час.

— Если сработает — наследники перестанут драться, — сказал я. — И повернутся к Ростиславу.

— Именно. Два Магистра, один Архимагистр и все их войска — против одного Архимага. Арифметика меняется.

— А Волков?

— Волков — моя проблема. — В голосе Северовой — сталь. — Если дойдёт до Волкова — я его возьму. Лично.

Я смотрел на Сергея. Он — на меня. Между нами — молчаливое понимание: это — шанс. Один. Хрупкий. И если мы его упустим — следующего не будет.

— Принято, — сказал я. — Сергей — остаёшься с Даниилом. Охрана. Если ситуация ухудшится — уводи его через катакомбы, в любом направлении, подальше от города.

— А ты — к Андрею.

— К Андрею. Через Средний город, через баррикады, через всё, что между нами и его резиденцией.

— Один?

— Один. Так быстрее.

Сергей смотрел на меня. Долго. Потом — кивнул. Без слов, без возражений. Он знал: я — Мастер, Витязь-3М. Между мастерской и резиденцией Андрея — километр мародёров, баррикад и обезумевших от страха людей. Для обычного мага — самоубийство. Для меня — пробежка.

— Удачи, — сказал он.

— И тебе.

* * *

Бежать по охваченному хаосом городу — это особый вид безумия.

Я двигался по крышам — там, где они были. Мана в подошвы, бесшумный ход, чары неприметности — невидимый, неслышимый, скользящий над городом, как тень птицы. Нижний город — Средний город — граница Верхнего. Километр по прямой, три — по крышам, перепрыгивая с дома на дом, обходя провалы и пожары.

Нижний город — относительно тих. Баррикады, закрытые ставни. Квартал жестянщиков — мужики на стенах с арбалетами, смотрят настороженно, но не стреляют: я невидим. Мясницкая улица — четверо связанных мародёров всё ещё лежат, рядом — охранники, которых мы спасли, и с ними — десяток мужиков с топорами. Организовались. Хорошо.

Средний город — хуже. Баррикады на каждом перекрёстке. Банды — мелкие, по три-пять человек — шныряют в переулках. Один пожар — на Бочарной, погреб Фрола, всё ещё горит, чёрный дым и вонь горелого вина. Два трупа на мостовой — стражник и кто-то в гражданском. Лежат рядом, как будто упали одновременно. Не смотрю — некогда.

Застава между Средним и Верхним — пуста. Стражники ушли — или убиты, или сбежали. Шлагбаум — сломан, кристаллы-детекторы — разбиты. Прохожу без остановки.

Верхний город.

Здесь — другой масштаб разрушений. Мостовая — та самая, полированный гранит, идеально уложенные плиты — вскрыта, перекорёжена, испещрена воронками от магических ударов. Дома — элита, дворяне, белый и розовый камень, кованые балконы — повреждены: фасады в трещинах, окна выбиты, витражи — цветное стекло — осколками на мостовой, хрустят под ногами. Деревья вдоль улицы — те, что были зелёными зимой, с защитными рунами — обуглены, расколоты, руны — мёртвые, выжженные.

И — тела. Больше, чем в Среднем городе. Дружинники — в доспехах, с мечами, с застывшими гримасами. Маги — с выгоревшими аурами, с лицами, на которых запечатлелась последняя секунда жизни. И — гражданские. Слуги, торговцы, случайные прохожие. Те, кому не повезло оказаться между Магистрами.

Квартал боёв — перекрёсток, где столкнулись Владимир и маги Андрея. Руины. Другого слова нет. Улица — провалилась на полтора метра, в подвалы и канализацию, которая проходила под мостовой. Дома — три из пяти на этом перекрёстке — обрушены. Два — стоят, но без крыш, без фасадов, внутренности — наружу. Камень — оплавлен, спёкся от жара. Лёд — островки, не растаявшие, мерцающие остаточной магией. Вода — из разбитых труб, ручьями по мостовой, мешаясь с пылью и кровью.

Я пробежал через этот квартал на полной скорости, не глядя по сторонам. Считать тела и воронки буду потом. Сейчас — только вперёд.

Резиденция Андрея — впереди. Каменный бастион — стоит, серый, массивный, перегородивший три улицы. За ним — войска, ауры, десятки магов. И — давящее присутствие Архимагистра. Андрей — здесь. За стеной. В своей крепости.

Ледяная стена — восстановлена. Выше, чем была: семь метров, может восемь. Полупрозрачная, мерцающая, с рунными узорами внутри — земляной Магистр поработал: вморозил руны прямо в лёд, превратив стену из простого барьера в магическую крепость. За стеной — тени: люди, оружие, ауры.

Я подошёл к стене. Снял чары неприметности. Развернул ауру — полную, Мастерскую, без маскировки. Пусть видят. Пусть знают, что пришёл не враг — но и не слабак.

— Мне нужен князь Андрей Дмитриевич! — крикнул я. Голос — усиленный воздушной магией, отражающийся от стен, от льда, от камня. — Я — посланник Ордена Карающих! У меня — доказательства заговора против обоих наследников! Доказательства — что вас стравили! Что бомба, покушение и пожары — дело одного человека! Его имя — канцлер Ростислав! И у меня есть документы, которые это подтверждают!

Тишина. Секунда. Две. Три.

Потом — движение за стеной. Аура — тяжёлая, Магистровская. Земляной. Он подошёл к стене с той стороны — я чувствовал его присутствие через лёд.

— Кто ты? — Голос — глухой, искажённый ледяной толщей.

— Костров. Охотник. Мастер. Тот, кто уничтожил лабораторию «Наследия» в Каменке и взял координационный узел их сети в Новомосковске. Документы — при мне. Разрешите войти — или князь Андрей может выйти сам. Но у нас мало времени. Сорок минут до конца ультиматума.

Тишина. Долгая. Я чувствовал: за стеной — совещаются. Ауры — перемещаются, сгущаются, расходятся. Принимают решение.

Лёд перед моими ногами треснул. Раздвинулся — медленно, с хрустом — образуя проход: узкий, в рост человека, с ледяными стенами по бокам. Тоннель через стену.

Приглашение. Или — ловушка.

Я вошёл.

* * *

По ту сторону ледяной стены — двор. Мощёный, чистый — здесь не было боёв, здесь была крепость. Десятки дружинников, маги на стенах и крышах, костры, раненые на носилках. И — четверо, стоявших прямо передо мной: земляной Магистр — массивный, в каменной броне, руки — как два валуна; молниеносник — высокий, худой, с обожжённым лицом и глазами, в которых плясали искры; два Адепта — по бокам, щиты активированы, мечи наготове.

И за ними — он.

Андрей Дмитриевич. Архимагистр. Седьмой ранг. Младший наследник.

Не высокий и не низкий. Сухощавый, жилистый — телосложение мага, не воина. Лицо — узкое, острое, с тёмными глазами, которые смотрели на меня с тем выражением, которое я привык видеть у людей, считающих каждого незнакомца потенциальным убийцей. Умное лицо. Хитрое. Опасное.

Его аура — вблизи — давила, как каменная плита на груди. Седьмой ранг. Я — пятый. Два ранга разницы — пропасть, которую не перепрыгнуть. Если он решит, что я враг — я не успею даже поставить щит.

— Костров, — сказал он. Голос — ровный, холодный, без эмоций. — Охотник из провинции. Мастер пятого ранга. Работает на Даниила. — Пауза. — Я знаю, кто ты. Мои люди следили за тобой с момента, как ты вернулся из Каменки.

Наблюдатели. Те самые — Подмастерье-хвост в Нижнем городе, стационарный пост на рынке, Адепт с заказным амулетом у церковного квартала. Я считал их людьми «Наследия» — а они были людьми Андрея. Или — часть из них. Впрочем, не исключено, что следили и те, и другие, параллельно, не зная друг о друге.

Не удивительно. Андрей — не дурак. У него — своя разведка, свои глаза и уши. Он знал обо мне — может, не всё, но достаточно.

— Тогда вы знаете, что я говорю правду, — ответил я.

— Я знаю, что ты работаешь на Даниила. Даниил — церковник. Церковь — нейтральна. Или — делает вид. Почему я должен верить человеку, который пришёл от тех, кто не выбрал сторону?

— Потому что Церковь выбрала сторону, — сказал я. — Два года назад. Когда Даниил начал расследование против «Наследия». Когда мы взяли лабораторию в Каменке. Когда арестовали четырнадцать агентов Ростислава в вашем городе, включая боярина Дубровина — вашего советника по снабжению. Того самого, через которого шли караваны со стимуляторами.

Имя Дубровина — попало в цель. Я видел, как дрогнули глаза Андрея. Не всё тело — только глаза, на долю секунды. Он знал Дубровина. И — судя по реакции — подозревал.

— Документы, — сказал он. — Показывай.

Я достал из сумки папку — копии, сделанные Гримуаром и перенесённые на бумагу. Маршруты караванов. Имена агентов. Финансовые записи. Схема наблюдательных постов «Наследия» в Верхнем городе — та самая, с пометкой «Приоритет А» напротив Собора. И — главное: прямая связь между Дубровиным и поставками стимуляторов — даты караванов совпадали с подписями боярина на разрешительных грамотах, один в один.

Андрей читал. Быстро, цепко — глаза метались по строчкам, впитывая. Его Магистры стояли рядом — молча, напряжённо, готовые убить меня по одному жесту.

Минута. Две. Три.

— Ростислав, — сказал Андрей наконец. Голос изменился — не стал теплее, стал острее. Как клинок, который вынули из ножен. — Я подозревал. Последние два года — подозревал. Слишком много совпадений, слишком удобных для одного человека. Но доказательств… — Он ткнул пальцем в документы. — Вот они. Всё это время — Ростислав.

— Бомба в казармах Владимира, — сказал я. — Не ваша. Заложена людьми «Наследия» через агентов, внедрённых в казармы под видом обслуги. Покушение на вас — не Владимира. Трое смертников — фанатики «Наследия», опознаны по татуировкам, которые ваши люди наверняка нашли на телах. Пожар в Магическом Совете — диверсия людей Ростислава, цель — уничтожить документы о закупках, связывающие Дубровина с поставками стимуляторов. Всё — одна рука. Всё — чтобы вы и Владимир уничтожили друг друга, а Ростислав вошёл в пустоту.

— И ультиматум.

— И ультиматум. «Временное управление». Старый приём — объявить себя спасителем, когда сам же устроил катастрофу.

Андрей смотрел на меня. Долго. Потом — на документы. Потом — снова на меня.

— Северова, — сказал он. — Она — с вами?

— Да.

— Где она сейчас?

— У Владимира. С теми же документами. С той же правдой.

Андрей закрыл глаза. На секунду — только на секунду. И я увидел — за маской расчёта, за хитростью, за подозрительностью — усталость. Ту же, что у Северовой. Ту же, что у Даниила. Ту же, что у всех, кто слишком долго нёс слишком много.

— Двадцать минут до конца ультиматума, — сказал он. — Если Владимир поверит Северовой так же, как я поверил тебе…

— Поверит, — сказал я. — Потому что не хочет убивать брата. Так же, как вы не хотите.

Пауза. Тяжёлая.

— Передай Северовой, — сказал Андрей. Потом поправился: — Нет. Я сам. — Он повернулся к молниеноснику. — Разряд. Сигнальный. Над резиденцией — три импульса, пауза, три импульса. Северова поймёт: это код Ордена, она его знает. Перемирие. Немедленное. Мои войска отводятся. Магистры прекращают огонь. Я готов говорить с Владимиром лично, на нейтральной территории — в Соборе, под защитой Церкви.

Молниеносник кивнул. Вышел во двор, поднял руку — и в небо ударили три белых разряда, яркие, как маяки. Пауза. Ещё три. Весь город видел. Весь город — и Северова, где бы она ни была.

— И ещё. — Он посмотрел мне в глаза. Аура — давящая, тяжёлая, но в ней — что-то, чего не было раньше. Не доверие — решимость. — Если Ростислав действительно за этим стоит — я разберусь с ним лично. Архимаг или нет — он ответит.

Я кивнул. Развернулся. Пошёл обратно — через ледяной тоннель, через руины, через город, который — может быть, только может быть — ещё не потерян.

* * *

Обратный путь был быстрее — и тише.

Ультиматум Ростислава — его давящее присутствие, его слово «довольно» — парадоксальным образом остановил хаос. Не по воле Ростислава — просто люди, ошеломлённые мощью Архимага, перестали драться. Мародёры — попрятались. Стычки — затихли. Дружинники обеих сторон — замерли на позициях, не атакуя. Город — задержал дыхание.

Я бежал по крышам — и под ногами был мёртвый город. Не разрушенный до конца — но тяжело раненый. Дымы — всё ещё поднимались, но тише, ленивее: пожары выгорали. Крики — умолкли. Только далёкий плач — тонкий, детский, откуда-то из руин — и я заставил себя не останавливаться.

На бегу — Гримуар зафиксировал изменение. Не снаружи — внутри. Мои каналы маны — пульсировали. Не от усталости, не от расхода — от чего-то другого. Расширялись. Чуть-чуть, на доли процента, — но Гримуар отслеживал с точностью, которая не допускала ошибки.

Аномальный рост. Тот самый, о котором предупреждала Северова. Тот, от которого сломался Волков.

Я чувствовал это как тепло — глубокое, разлитое по всему телу, как будто внутри разгорался невидимый огонь. Не больно. Не опасно — пока. Но — ощутимо. Мана текла по каналам чуть быстрее, чуть плотнее, чуть мощнее, чем час назад. Заклинания, которые я использовал по дороге к Андрею — чары неприметности, бесшумный ход, сканирование — расходовали чуть меньше энергии, чем обычно. Разница — минимальная. Но она была. И она — росла.

Осквернённый биореактор. Скверна, изменившая мою физиологию в бункере под Лысыми Холмами. Она не остановилась — и не собиралась останавливаться. Моё тело — продолжало адаптироваться, интегрировать магию, перестраивать себя на уровне, который был за пределами понимания.

Хорошо это или плохо — я всё ещё не знал. Но теперь — после слов Северовой о Волкове, о том, как он рос бесконтрольно и сломался — вопрос перестал быть академическим. Это было — моё будущее. Или — моё отсутствие будущего, если не найду способ стабилизировать процесс.

Ю.В.Г. Шесть Витязей в резонансе. Корнеев оставил протокол. Северова — подтвердила. Единственный способ — и для этого нужны Витязи. Те самые, что спали в бункере под Серебряным Озером. Те, которых охраняла Ирина. Те, до которых мы не могли добраться — потому что город горел, и наше место было здесь.

Замкнутый круг. Чтобы стабилизировать рост — нужны Витязи. Чтобы пробудить Витязей — нужно добраться до бункера. Чтобы добраться до бункера — нужно закончить здесь. Чтобы закончить здесь — нужна сила, которая растёт бесконтрольно.

Ирония. Горькая, злая, Витязья ирония.

Мастерская. Я спустился с крыши, постучал условным стуком. Василиса открыла — арбалет по-прежнему наготове, но глаза — спокойнее, чем утром. Привыкала. Люди привыкают ко всему — даже к тому, к чему привыкать нельзя.

В подвале — Сергей и Даниил. Оба — на ногах: Даниил пил зелье, Сергей чистил меч. Посмотрели на меня — одновременно, вопросительно.

— Андрей — согласен, — сказал я. — Перемирие. Отвод войск. Переговоры с Владимиром — в Соборе, под защитой Церкви. Он поверил. Не мне — документам.

— Северова? — спросил Даниил.

— У Владимира. Если она так же убедительна, как я, — Владимир тоже согласится. А он согласится — потому что Северова для него не «посланник Ордена», а Царица Мечей, легенда, которой триста пятьдесят лет. Её слово — весит больше, чем любые документы.

Даниил кивнул. Медленно, с усилием — не физическим, а внутренним. Он привыкал к новой реальности: той, в которой не он принимает решения, а люди, которых он привлёк, — Витязи, Архимагистр, — действуют быстрее и решительнее, чем его осторожный, методичный разум считал допустимым.

— Ростислав, — сказал он. — Если наследники объединятся — Ростислав не отступит. Он зашёл слишком далеко. Ультиматум — это мост, который он сжёг за собой. Назад — нет пути.

— Значит — вперёд. Для него и для нас.

— Волков.

— Волков — проблема Северовой. Она сказала: «Если дойдёт — возьму лично».

Даниил посмотрел на меня. В его глазах — не сомнение. Вопрос.

— Ты ей веришь?

Я подумал. Северова. Три с половиной века. Витязь первого поколения. Архимагистр. Женщина, которая ждала триста пятьдесят три года, потеряла Корнеева, наблюдала, как мир рушится — и не сломалась. Не озлобилась. Не сошла с ума. Просто — ждала. С терпением, от которого у обычного человека давно бы лопнуло сердце.

— Верю, — сказал я.

И — впервые — понял, что действительно верю. Не логикой, не расчётом. Чем-то глубже. Тем, что один Витязь чувствует в другом — через века, через поколения, через пропасть между М1 и М3. Своя. Она — своя. И она не подведёт.

Ультиматум Ростислава истекал через десять минут. Город — замер. Наследники — решали. Северова — где-то в руинах Верхнего города, с Владимиром.

А я — сидел в подвале мастерской, рядом с Даниилом, которого не мог оставить без защиты. Охрана раненого дознавателя — не героическая работа, но необходимая: если Ростислав узнает, где Даниил, — пришлёт убийц. И пришлёт не Подмастерьев. Я ждал — сигнала Северовой, ответа Владимира, знака, что перемирие состоялось и можно двигаться к Собору. Ждал — с обожжённой рукой, с аномально растущими каналами маны, с ощущением тепла внутри, которое не отпускало. Как ждал весь город.

Десять минут. Потом — всё решится. Так или иначе.

Час кончался.

Война — менялась.

От автора

Я был дрессировщиком, а теперь я волколак в новом мире. Маги здесь оборзевшие, а волколаков презирают. Но моя Ярость – особый вид магии, который зря недооценивают... https://author.today/reader/558536