На отсыревших простынях, в прокуренной комнате на первом этаже трактира, в чахоточных муках умирает полковник.
На прикроватной тумбочке — спички, стакан хинина и томик латинских изречений. В настежь открытое окно видно шумный проспект, но полковник уже не в силах приподняться на локтях, чтобы его увидеть.
— Где она? — хрипит полковник. — Послали за ней?
— Послали, сэр, — говорит адьютант; он третий день не отходит от постели полковника и очень уважает себя за это. — Не волнуйтесь, всё будет хорошо...
— Молчать, дубина... — отмахивается полковник. Этот жест стоит ему нового приступа кашля. — Только бы с ней свидеться...
Люди приходят и уходят. Надтреснуто тикают часы, на улице кто-то громко спорит. По стенам цвета яичной скорлупы блуждает муха, и приставленные к постели солдаты следят за ней одними глазами.
И вот что-то происходит: с улицы доносится суетливый гвалт, стучат копыта, с грохотом открывают дверь, за ней следующую. Полковник силится привстать, и адьютант подкладывает ему под спину подушку.
— Ну что там? — пыхтит полковник. — Измучили...
Дверь распахивается, и вводят долгожданную гостью. Она несмело идёт к кровати, не обращая внимания на застывших в благоговении солдат. Она склоняется над умирающим, и тот тянет к ней бумажно-бледную руку.
— Красавица моя... Хранительница...
Она присаживается перед ним.
— Столько лет… Столько повидал... А полюбил тебя одну… Не странно ли это, как считаешь?..
Полковник гладит её по щекам, по ушам, водит пальцем вдоль перемычек сбруи.
— Спасибо за всё, моя хорошая... Отсюда ты меня уже не вытащишь...
Лошадь смотрит на своего человека и редко-редко, редко-редко дышит.