Визуализатор

Я Лео, и я последний, кто знает, как пахнет дождь. Не тот, что льёт наверно уже сто лет — мутный, точно вода из прорванной канализационной трубы, а с медным привкусом. С ветром, рвущим небо на части.

Я не помню этого. Но могу представить, закрыв глаза. И это единственное, что отличает меня от других жителей подземелья.

Говорят, был потоп и Великое Отключение — конец цивилизации с умными железками и искусственным мозгом.

После него в мире кончились краски.

Нет, трава по-прежнему была изумрудной там, где не ступала высокотехнологичная нога. Краски закончились в головах людей, а вместе с ними исчезли образы и способность творить.

Сначала исчез жёлтый. Потом красный и зеленый. Остался пепел, графит и плотный туман, через который изредка пробивались мутные двигающиеся картинки. Но потом и они превратились в абстракции, похожие на пятна мазута.

Люди заметили это не сразу — кто-то из выживших попытался вспомнить пурпурный закат или небесную, до мурашек щемящую, синеву. Он зажмурился, но внутри, за закрытыми веками, была чернота.

Потом умерли сны, а за ними — мечты. Последним исчезло искусство.

Эта болезнь не имела названия, ему неоткуда было взяться — в головах не осталось слов, отражающих суть.

Я был последним, к кому приходили видения. Меня считали Магом — я же называл себя Визуализатором.

Каждый день я собирал людей в Общем Зале. Скамьи, сложенные из отсортированного мусора, стояли по кругу. Я, начиная ритуал, выходил в центр, к Колодцу Памяти. В нем не было воды, а его имя пришло мне, когда я смотрел внутрь.

— Закройте глаза, — торжественно произносил я. И люди подчинялись.

Я начинал с простого — с ритма дыхания. А потом рассказывал о том, что видел — о венке, плывущем по горному ручью, о холмах, усыпанных желто-оранжевым, о теплых скрученных нитях, обвивающих шеи древних.

Они напрягались, хмурились и видели только серую изнанку самих себя. В их глазах — плоских, остекленевших, не было жажды.

Но я был терпелив. Я знал, что воображение — лишь мышца.

И однажды девушка по имени Энн, чьи волосы пахли по-особенному, заплакала посреди ритуала.

Она увидела.

Сначала — расплывчатые тени, потом — формы.

И когда к Энн вернулись не только образы, но и все, что с ними связано, и она сказала: «Это море. Оно синее. В нем живут отблески луны», — я впервые улыбнулся.

Вскоре я посвятил ее в Визуализаторы, и сделал помощником.

Община ожила — впервые люди вспомнили деревья и стали спорить о корнях и кронах, которых никогда не видели. И смеялись, когда Энн рассказывала про мягких на ощупь существ с длинными и короткими ушами, хвостами и конечностями. Признаться, я и сам не раз закрывал глаза и погружался в эти удивительные картинки, забывая обо всех предосторожностях.

Я думал, это прорыв — ее истории были яркими и заражали всех, от детей до умирающих стариков. Признаюсь, что завидовал ей. Я терял свою власть, терял безоговорочное влияние на прогресс. Но утешался тем, что, возможно, она избранная, и моя роль в наставничестве и поддержке. И именно она вернет общине живопись и музыку.

Но я ошибался.

Ее глубинная память распечатывала все подряд, без деления на красоту и уродство, на пригодное и откровенно ненужное здесь, в новом подземном укладе.

Иногда мы приходили к Колодцу вдвоем и подолгу слушали тишину. Меня беспокоило ее молчание — мне казалось, что внутри нее происходит что-то опасное. И тогда я заглядывал в ее полузакрытые глаза и замечал, как память накрывает ее вуалью скорби.

«Мне так жаль» — говорила она, качая головой, и крепче сжимала мою руку. В ее голосе звучала обреченность, но я не хотел об этом думать — во мне жила надежда, что вот теперь, вот сейчас, мы сможем начать этот мир заново.

Но видения Энн становились все более мрачными и пугающими — их наполнили роботы, говорящие металлическими ртами, и растущие до небес грибы, несущие невидимую, как призрак, смерть.

После рассказа о богах и демонах люди начали приносить к Колодцу трупы крыс и диких ящериц. Они придумали танец — несколько повторяющихся движений, и после его исполнения расходились, робко оглядываясь по сторонам.

— Вы боитесь Колодца? — спрашивал я, наблюдая за рождением нового ритуала.

— Нет, — отвечали они, — Мы его приручаем.

Однажды Энн описала выгибающийся, как коготь, нож — и через день исчезла дочь Мары, собирательницы дождевых червей. А еще через день мы выловили Мару из затопленного тоннеля с перерезанным горлом, и подземелье наполнилось женским истошным воем.

В воздухе запахло железом — люди точили камни и обматывали короткие металлические прутья обрывками провода — там, где должна быть рукоять.

Воображение, подпитанное мрачным воодушевлением, возвращалось пугающе быстро. Но оно не рождало искусство — споры о красоте прекратились. Теперь на пыльном полу, на стенах тоннелей, на серых камнях Колодца — повсюду виднелись чертежи и схемы, и они казались мне зловещими.

Когда в воздух взмыла первая механическая птица, я забил тревогу.

— Зачем все это? — спросил я, обращаясь к жителям.

Они посмотрели на меня с недоумением — так смотрят на неразумного ребенка.

— Мне страшно, — ответила Энн. — Прекрасное не сможет защитить нас.

— От кого? — я взял ее за плечи, и почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь.

— От тех, кто живет там, за горизонтом, — Она оттолкнула меня и ловко взлетела на груду бетонных плит. В её воинственно поднятой руке блеснул металлический коготь.

— Мы убьем их первыми! — закричала Энн.

— Первыми! Первыми! — скандировала толпа.

Я погрузился в видение, в котором кто-то, похожий на меня, забрасывал Колодец — он кидал камни, прислушиваясь к глухим, исчезающим звукам, и понимал, что Колодец бездонный.

Я очнулся от громких ритмичных возгласов, которые Энн назвала боевой поэзией. Люди маршировали в ритуальном зале, и с каждым воплем их лица все больше сливались в одно, похожее на обтянутый кожей череп.

Раз — проткнем врагу глаз!

Два — летит голова!

Три — в затылок смотри!

Пять — идем убивать!

Меня охватил ужас. Он впивался в горло, перехватывая дыхание. Я начинал ощущать то, что теперь видели они.

«Может быть Великое Отключение было милосердием?» — подумал я и еще больше испугался собственных мыслей.

«Может кто-то, такой же, как и я, решил: хватит — и вырубил свет?»

«Может воображение рождает чудовищ, хаос и разрушение? А то, что древние называли искусством — всего лишь попытка бегства?»

Медлить было нельзя.

Я подошел к Колодцу.

— Закрыть глаза, — скомандовал я.

Энн застыла в замешательстве, пока наши глаза не встретились. Почувствовав мою решимость, она медленно подняла руку, и толпа подчинилась. Я убедился, что их веки закрылись и задрожали.

Все произошло быстро, как будто тот, похожий на меня, был в бреду, в предсмертной агонии.

Я оказался рядом с Энн и выхватил нож, висевший у нее на шее. Энн хотела вскрикнуть, но я зажал ей рот, и в ту же секунду из ее шеи брызнула кровь. Она захрипела, увидев перед собой мои отрешенные, обезумевшие глаза — самое страшное видение, что ей приходилось видеть. Я скинул ее тело в Колодец и пока оно падало, цепляясь за острые камни — во мне умирал Визуализатор.

«Мне так жаль, Энн, мне так жаль…» — повторял я сквозь слезы, смотря внутрь себя, внутрь Колодца, в толпу, качающуюся из стороны в сторону в глубоком трансе. Губы людей шевелились, будто каждый видел что-то свое.

Впервые они открыли глаза, не услышав от меня ни слова. Никто не заметил пропажи Энн, как будто ее никогда не существовало — ни ее историй о бледно-голубом цветке на тонком стебле, ни о темных подводных мирах со спящими небоскребами и мостами.

«Почему ты молчал?! Что ты видел?!» — крикнула женщина с изогнутым штырем в руках. Она стояла ближе всех, и я почувствовал ее зловоние.

— Я больше не вижу! — прокричал я в ответ, и опустил голову.

В зале послышался ропот.

— Мы хотим создавать! — кричали люди, — Учи нас, Лео!

Они смотрели на меня в упор — растерянные, злые, испуганные. Их голоса разносились по темным тоннелям, отражались от высоких каменных сводов и падали в Колодец — туда, где лежало ее изломанное тело.

— Я вам больше не нужен, — сказал я так тихо, что все замолчали.

— Магия достигла предела!

Я был уверен, что без усердия и тренировок видения угаснут. Это было вопросом времени. И тогда, возможно, появится шанс начать все сначала — с чистого, не испачканного кровью, листа.

Люди подходили все ближе, обступая со всех сторон. Толпа накинулась на меня, и я закрыл глаза.

Передо мной проносились полотна древних художников, и в голове звучала музыка, извлекаемая из огромного духового органа. Я наслаждался божественными звуками, которые никто никогда не услышит.