Вкус вечности

Адреналин — это не чувство. Это наждачка, которая сдирает слой цивилизации с твоих костей. Он превращает твое тело в сгусток оголенных инстинктов, стоит лишь пуле просвистеть над головой. А пули-то, надо сказать, прямо сейчас вгрызались в кирпичную кладку, осыпая меня красной крошкой, похожей на измельченный паприкаш. В воздухе висел запах мочи, дешевого пороха и кислого пота, который оставляет после себя страх — жидкий и горячий, стекающий по позвоночнику.

— Тебе пиздец, мужик! — орал на меня мусорный контейнер хриплым басом. Голос трещал яростью и обещанием скорой расправы. В конце переулка взвизгнули шины. «Шевроле». Дверь распахнулась, как бедра портовой шлюхи. — Садись, мать твою! Валим!

У меня было два пути: остаться в подворотне до последнего патрона или спастись позорным бегством. Я не хотел быть трусом, хотя бы не здесь. Я сделал глубокий вдох. Воздух был густым и грязным, как вода в общественном унитазе. Я вышел из укрытия.

Рукоять пистолета холодила ладонь. Отдача прошила руку электрическим током, и мой член, до этого вялый и бесполезный, как моя карьера, вдруг стал твердым. Тверже, чем титан. Тверже, чем моя ненависть к семейным ужинам по пятницам. Это была лучшая эрекция в моей жизни. Эрекция убийцы. Я нажал на курок. Первая пуля вошла кому-то в плечо, выбивая фонтан крови. Я улыбался. Я скалился, как шизофреник, которому наконец-то разрешили поджечь больницу. Я хотел, чтобы это длилось вечно. Я хотел попробовать вечность на вкус.

И тут вечность кончилась.

СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: ВАШЕ ВРЕМЯ ИСТЕКЛО.

Я открыл глаза. Я снова был куском мяса в пластиковой капсуле. Голый. Липкий. Обмазанный токопроводящим гелем, который на ощупь напоминал сперму кита. Мой член, секунду назад готовый изнасиловать мир, скукожился и втянулся внутрь, превратившись в жалкий сморщенный отросток. Как улитка, которую посыпали солью.

Я содрал шлем. Вонь собственного пота ударила в нос. Запах страха. Запах неудачника, который просадил деньги, отложенные на колледж детям, чтобы пять минут побыть мужиком. На экране терминала мигала красная надпись: «НЕДОСТАТОЧНО СРЕДСТВ ДЛЯ ПРОДОЛЖЕНИЯ. ПОПОЛНИТЕ СЧЕТ».

Я проверил банковское приложение. Ноль. Кредитки выпотрошены. Жена думает, что мы копим на первый взнос за дом. Наивная сука. Дом — это гроб с окнами. А здесь я живу. Медсестра с холодной вежливостью флуоресцентной лампы содрала электроды. Ее взгляд красноречиво говорил: «Нет денег — вали».

Горечь затопила нутро. Ватные ноги не желали идти домой, в душную коробку, пропахшую брокколи с детской присыпкой. Дом встретил меня оглушающим тройным воплем: кучка мелких спиногрызов делила экскаватор. Матильда стояла у плиты. Ее спина — широкая, обвисшая, воплощение стабильности, которая душит тебя подушкой каждую ночь, пока ты спишь, мечтая о свинцовых пулях.

Я ненавижу то, как она мешает ложкой в кастрюле. Я ненавижу то, как она дышит — слишком громко, слишком... существующе. Она была живым, ходячим упреком всем моим несбывшимся фантазиям. Я сел за стол, глядя на свои чистые, сухие руки. Те руки, что некоторое время назад сжимали холодную сталь. Теперь они дрожали от осознания того, что они совершенно бесполезны.

— Опять задерживаешься на работе? — спросила она, не оборачиваясь. Она знала, что я вру. Я знал, что она знает. Мы играли в эту игру годами, словно два парализованных актера на сцене, обреченные повторять один и тот же бессмысленный диалог до скончания времен.

— Дети соскучились. Я соскучилась.

«Уйди от меня», — подумал я. — «Найди себе фитнес-тренера. Влюбись в соседа сверху или соседку снизу. Сбеги к циркачу-трансвеститу, который глотает огонь. Просто хлопни дверью, чтобы я мог наконец почувствовать себя не подонком, а жертвой. Чтобы я мог сказать, что это не моя вина. Что я не хотел этого».

Но Матильда не собиралась уходить. Она была прибита к этому дому, к этой реальности гвоздями из ипотеки, родительских собраний и совместных фотографий в пластиковых рамках. Она была моим вечным смотрителем, а я — ее вечным заключенным.

Ужин прошел в молчании. Мы пережевывали макароны с курицей. Мы глотали. Мы дышали. Мы существовали в отравленной друг другом атмосфере. А потом она встала, чтобы убрать тарелки. Проходя мимо, Матильда положила руку мне на плечо. Рука была теплой, тяжелой, настоящей. И в этот миг, под этим простым, автоматическим бытовым касанием, во мне что-то надломилось. Не с грохотом, а с тихим, влажным щелчком, как ломается хрящ в курином окороке.

Я поднял глаза и увидел на столе нож. Обычный кухонный нож с каплей соуса на лезвии. Он лежал там, между солонкой и вазочкой с искусственными тюльпанами. И я понял. Понял, что все это время искал не побег. Не адреналин. Не свободу. Я искал настоящее. Боль. Кровь. Крик, который разорвет эту ватную, звукоизолированную реальность.

Виртуальные пули оставляли только цифровые раны. Они не сочились кровью. Они исчезали, как только шлем соскальзывал с головы. Они не давали той окончательной, животной истины, ради которой, как оказалось, я и залезал в эту капсулу снова и снова. Мне нужна была не симуляция смерти. Мне нужна была сама смерть.

И я взял нож. Рукоятка еще теплая от ее руки. Я посмотрел на Матильду, которая стояла спиной и мыла посуду, ее плечи ритмично покачивались. И я почувствовал не ненависть. Не ярость. Неотвратимое, чистое знание. Как уравнение, которое наконец сошлось. Вот он. Мой последний патрон. Мой единственный настоящий выстрел.

Я поднялся. Не чтобы ударить ее. Чтобы проткнуть эту реальность насквозь. Я развернул лезвие. И всадил его себе в горло.

Не с криком. С облегчением. Потому что наконец-то пошла настоящая кровь. Теплая, соленая, невыразимо реальная. Она хлынула на пластиковую скатерть с веселыми яблочками, залила макароны, закапала на пол. Мир зазвучал — хрипом в моих легких, воплем Матильды, таким пронзительным и живым, каким он не был годами, топотом детских ног.

Я падал на пол, захлебываясь собственной вытекающей жизнью до смерти, и видел, как их лица, искаженные ужасом, становились самыми четкими, самыми важными картинами в моей жизни. Это не было самоубийство. Это был мой первый и единственный по-настоящему реальный поступок. И когда тьма накрыла меня, я смеялся. Кровавыми пузырями.

Потому что я наконец выиграл.