Вкус вины и его странные образы

Григорий Неделько

Вкус вины и его странные образы

Вина разъедала его изнутри, точно щёлочь, будто кислота.

Всё происходило из-за женщины. Как всегда из-за женщины. Как и положено – из-за женщины.

Но в его случае даже это простое слово не было подходящим. Девушка? Возможно. Но кто назовёт даму девушкой, в сорок-то лет… Только если преследуя цель ехидства, ступая по тропе сарказма.

Сам он бродил только по квартире. На улицу не выбирался уже… который день? Подсчитать было не под силу. Он слонялся по своим десяти соткам, не находя себе места. Заходил в комнаты, но нигде не мог отыскать успокоения, возможности хоть немного расслабиться, отдохнуть от навязчивых мыслей, уйти, пусть мысленно, пускай ненадолго, в страну забытья. Нет: его вина всегда будет с ним.

Он вспомнил её. В миллионный, миллиардный раз вспомнил её. Это лицо, это ангельское, почти божественное лицо, как у святой на иконе, этот овал в обрамлении соломенных волос встал перед глазами, словно живой, - и дыхание перехватило. Пульс участился. Он почувствовал, как выделяется слюна, а за ней – пот. Руки задрожали. Он обхватил себя, точно клещами, как будто оковами, но что за детские выходки? Конечно, это не помогло.

Он закрыл глаза и стал считать. До десяти. До ста. До тысячи… Числа всё увеличивались, а возбуждение не проходило. Он сцепил зубы в замок, сжал так, что они того и гляди треснут, разломятся, раскрошатся. Он с ненавистью опустил взгляд и уставился на одинокий бугорок под своими тренировочными штанами. Как он его ненавидел! Видит бог! Если этот чёртов отросток – он сам, то он самого себя терпеть не может. А умников, изрекающих подобные сентенции, и подавно! Он самому себе желает смерти. Забытья. Избавления. Искупления. Да.

Но, как известно, желать можно чего угодно. Сбудется ли? А вот это уже покажет время.

Однако в его квартире время остановилось. Безо всяких «словно бы» и «наподобие». Просто взяло и застыло – со всем характерными для такого незначительного происшествия последствиями.

Чёртов отросток под штанами, внутри семейных трусов, запульсировал. Ему в такт запульсировало сердце. Он внутренне сжался в комок. Нет, только не это… Самая мысль о НЕЙ вызывала…

Он рванулся на кухню. Схватил со стола оставшийся там по непонятой причине нож, сбросил треники и что есть силы полоснул себя самолично заточенным лезвием, острым, как ад. Полоснул по коже, по плоти – надрезая, разрезая, отрезая. Хлынула кровь. Пришла боль. Но не такая боль, какой он ждал, на которую надеялся, - вовсе не такая, как у НЕЁ…

Он открыл глаза.

Он снова лежал на кровати, как уже было сегодня утром. Сегодня?

Он взял в руку мобильник и посмотрел на дату. Завтрашняя. Он опять перепрыгнул.

Тогда он вскочил с кровати и разразился бранью – такой громкой, что в пору застесняться перед соседями. Однако не это волновало его. Давал ли он себе отчёт в своих действиях? О, очень хорошо. И это было самое ужасное. Он всё понимал и осознавал.

Наконец поток матерных слов схлынул. Задыхаясь от гнева и ярости, направленных на самого себя, он опустил взгляд и с омерзением, но без неожиданности, увидел знакомый бугорок на штанах. Совсем маленький. Как и он сам.

Он заскрипел зубами.

Что сделать?! Что ему сделать, чёрт побери!..

Крови рядом не было, и вокруг тоже. Ничего не было. И он знал, что если придёт на кухню, то не обнаружит там ничего из того, что непременно должно там быть. Кровь; может, куски плоти; засохшая слюна и, возможно, сперма… Ничего этого там не будет. Он опять перепрыгнул!

Ангельское, богоподобное лицо глядело на него в упор. Смотрело чистыми глазами из его мутных глаз. И улыбалось. Не смеялось над ним, не издевалось – нет, ангелы на такое не способны. По крайней мере не это воплощение красоты и искренности, честности и женственности, и… и…

На предпоследнем слове он впал в истерику. Из глаз потекли слёзы. Хлынули ручьями, фонтанами.

Сотрясаясь в рыданиях, он содрогался, сидя на проклятущей кровати.

Когда-то она была здесь, была с ним. Но теперь…

Сознание вернулось к нему, когда руку обожгло точно огнём. Свело судорогой, болью. Он уставился на неё, на натёртые, чуть ли не до крови, мозоли. На восставший отросток.

Он никак не мог кончить.

Его черты исказились. Изломались, напряглись, задеревенели. Сердце замерло. Наконец-то! Вот он, долгожданный момент избавления, ухода. Небытия! Скорее туда…

Но вдруг его отпустило. Тело будто подскочило, а затем упало. Он расслабился и рухнул на кровать. Кажется, из отростка что-то изливалось… Плевать… Разум помутился, и он провалился в забытье…

Когда мозг вновь приобрёл очевидную способность анализировать, его рука в очередной раз потянулась к мобильному телефону. Какое там число? Завтрашний день. Завтра!

Он размахнулся и бросил проклятущую самоговорящую трубку об пол. Она разлетелась на части.

«Успокойся, милый, - сказал ангел, прошептал прямо ему на ухо, без надрыва и с безграничной теплотой и заботой. – Всё будет хорошо…»

Нет, не будет. Не будет!..

Он сидел в углу, сжавшись в комок. Вдавливаясь в перекрестье стен. Дрожа, скуля, словно побитая собака. Перед глазами всё померкло. Мутная тьма, туман бездны заволок его сознание. Сколько времени прошло? Минута? Час? Или уже новый день? А может, минуло несколько суток? Или даже больше?..

Вначале он смотрел на раздолбанный телефон. А затем, когда очертания разлетевшихся по комнате деталей померкли, обратил взор внутрь себя.

Самое паршивое, что он не мог отслеживать происходящее. Он не знал, как движется время, с какой скоростью – и движется ли вообще или стоит на месте. Время, безусловно, остановилось, но… неужели насовсем? Что если он уже вечность пребывает в этом непрекращающемся кошмаре, где не надо есть, пить, ходить в туалет, на работу, заниматься сексом, смотреть футбол, спать… Не надо делать ничего. Только – страдать. Изо дня в день, которых, по сути, уже не существовало. Из невозможности в невозможности, из неисчисляемости в неисчисляемость… Такое вполне вероятно.

Но даже если это и правда, страдание он всё равно не ощущал в полной мере… Как бы хотел ощутить! Он мечтал об этом, стремился к этому. Это была его цель, как он понимал теперь, истинная, подлинная, настоящая. Однако то ли всемилостивый, то ли безгранично жестокий – что в общем-то несущественно, поскольку одно и то же, - Бог отнял у него все человеческие чувства. То, что делает единицу с номером живым существом: боль, любовь, раскаяние, дружбу, желание… Оставил лишь пустоту. Одну только пустоту. О, её, полую и никакую, он ощущал прекрасно. Никто не чувствовал, а он – жил с ней, был с ней. Он женился на пустоте, и сейчас она вела его сквозь солнечный мрак повседневности. Нереальности бытия.

В тот момент, когда он снова – а может статься, в первый раз – захотел изнасиловать самого себя тем, что случайно подвернулось под руку, вернулись воспоминания. Полуголый, ничтожный, смешной, со спущенными штанами, он застыл на полу и просто смотрел проносящиеся перед глазами живые картинки. Гораздо более живые, чем он сам.

«Я люблю тебя. Я никогда тебя не брошу. Я буду верна тебе. Я никогда тебя не обижу…»

Кажется, он кричал её имя. Разум помутился настолько, что он уже ничего не понимал. Помнил ли он, как её зовут? Конечно. Но Бог, то ли в шутку, а скорее в насмешку, отобрал у него и это.

«Я приду, любимый. Только позови меня…»

И он звал и звал, нечленораздельно, междометиями, рыданиями, переходящими во всхлипы, и возвращающимися обратно…

Внезапно он почувствовал, как что-то коснулось отвратительного отростка. Слёзы на глазах мешали видеть, однако руки не поднимались, чтобы вытереть разъедающую материю и зрение солёную влагу. Он еле-еле скосил взор, сконцентрировался, постепенно, с усилием, с нажимом, проник за пелену морской жидкости и увидел…

Она стояла перед ним, жалким, валяющимся на полу, будто брошенная, разбитая игрушка. Стояла на коленях. Она. На коленях. Она!

- Я так виноват… Прости… Я виноват… Прости… Прости меня… Я… виноват…

Больше он ни на что не был способен.

Сознание отключилось в неисчислимый раз, когда мягкие нежные руки, аккуратно приспустив его семейники, взяли в себя мерзотнейший отросток…

Сознание оставило его – но не воспоминания. Как он признавался ей в любви. Как обещал жениться. Как дарил подарки. Как наконец совратил – а это, полагал он, его главная цель. Не в жизни, разумеется, но на данный момент. О, как же это было сладко! Потом они повторили это ещё раз. И ещё. Он не ценил её, зато использовал. И она страдала. Как же она страдала! И это тоже было слаще мёда, вкуснее шоколада, притягательнее самого запретного плода… А потом, внезапно – больше для неё, чем для себя, - он осознал, что не хочет её. Что же до любви, то он и не любил её никогда. Так он и сказал…

Он оставил её рыдать на кровати и ушёл не попрощавшись. Забыл её. Вычеркнул её из своей жизни вместе с телефонным номером.

Потом, очень нескоро, от друзей он узнал, что ангел, которым когда-то была та девушка, скукожился в неприглядного карлика. Из богоподобной горной сущности превратился в жуткого пещерного уродца. Карлика.

Карлика оставили друзья и родственники. Он лишился всего: любви, ласки, заботы. И менее важного: красоты. Исчезли чувства. И после всего карлик, понимая, что жить ему незачем, выбросился из окна. Выбросился, чтобы лежать, точно брошенная, разбитая, поломанная игрушка, на дороге, неподалёку от проносящихся мимо, ревущих машин, и затихать, пока его глаза окончательно не закроются. И молить, мечтать, вспоминать о неслучившейся любви…

Карлик… Это не была женщина. Это не был уже и мужчина. Это был он сам. Он сотворил это… с собой. С самой своей сущностью. Плотью от плоти, кровью от крови. И перед собой же должен ответить за содеянное…

Глаза раскрылись. Он лежал на кровати и глядел в потолок. Отрешённо, безразлично. Сколько это ещё может продолжаться?

- Дорогой, тебе опять приснился страшный сон?

Ангельское лицо в обрамлении светящихся, будто солнечные лучи, ярко-соломенного цвета волос обратилось к нему. Оно смотрело внимательно и чутко. С любовью – и дружбой.

Он заглянул в эти глаза. Почувствовал этот запах. Увидел, что жилка на этой шее бьётся. Неужели она – жива?

А он сам? Впрочем, какая разница.

Он не мог поверить. Всё происходящее казалось слишком естественным. Должно быть нереальным, а было чересчур всамделишным. И это не вызывало недоумения; разве что – облегчение.

- Да, дорогая, не волнуйся. Это сон, всего лишь сон.

- Ты напугал меня до чёртиков. Кричал что-то неразборчивое. Размахивал руками. Ворочался. Брызгал слюной.

- Извини, я постараюсь больше так не делать.

- Уж будь добр. Во всяком случае, без крайней на то нужды.

- Без необходимости не буду.

- Вот и ладно. Тогда спи. Тебе через два часа на работу.

Она закрыла глаза – и он услышал её дыхание. Когда улыбка коснулась его зрачков, он почувствовал себя смотрящим сквозь мрак на спрятавшееся солнце котом. Какая то была улыбка: её, подаренная, синеокая – или его собственная, зеленоглазая? Хотя важно ли это? Он просто чувствовал жизнь, видел её лучи, Бог купал его в ней, как в колыбели при крещении, как в лоне матери, как в бассейне бессмертия, - и больше ему было ничего не надо. Теперь, когда он наконец очнулся от самого жуткого за всё своё недолгое существование, самого кошмарного на свете сновидения. Странные образы по пробуждении…

Но больше ему ничего не надо.

Ну, разве что бутерброд с колбаской и кофейком перед уходом на работу. И всё. Честное пионерское.

(Март 2025 года)