Владимир Князев и шахматная партия

Санкт-Петербург встретил его душным, кислым дыханием конца июля. Воздух, густой от влаги с Финского залива и выхлопов магловских «тачек», прилипал к коже, словно мокрая тряпка. Владимир Князев шёл по гранитной набережной, руки в карманах тонких льняных брюк, взгляд скользил по помпезным, слепым фасадам, не видя их. Он ненавидел этот город в такие дни. Ненавидел его вычурную, натянутую красоту, эту декорацию империи, возведённую на костях и болотах. Он ненавидел его, как ненавидел всё, что было непрочным, показным, лишённым истинной, дикой силы. Как Хогвартс.

Волосы, тёмные и непокорные, как воронье крыло, падали ему на лоб. Он не поправлял. Пусть ветер, тухлый и тёплый, играет ими. Он сам был таким ветром — невидимой, беспокойной силой в этом спящем мире. Его тёмно-болотные глаза, цвета глухого лесного омута, впитывали окружение с холодной аналитичностью: туристы с их немыми лицами и фотоаппаратами, похожими на склянки для ловли мыслей, местные с вечными собаками и вечными проблемами в опущенных плечах. Все они были пешками. Маглы. Существа, живущие в своей реальности, слепые к истинной ткани мира.

Он свернул с набережной в арку, ведущую во внутренний двор-колодец. Здесь пахло иначе — старым камнем, сыростью и тишиной. Его дом, вернее, особняк его отца, не был отмечен на магловских картах. Для непосвящённых это была заброшенная контора с заколоченными окнами. Владимир провёл пальцем по резному наличнику, шепнув нараспев слово на языке, который знали лишь змеи да мёртвые: «Отверзнись».

Дерево дрогнуло, и дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская его в прохладный полумрак сеней. Запах сменился резко — теперь это был запах воска, старого пергамента, сушёных трав и чего-то металлического, острого, как лезвие. Запах магии. Запах его детства.

— Володя? — раздался из глубины дома голос, низкий и обтекаемый, как речная галька. Голос отца.

— Я, — коротко бросил Владимир, снимая лёгкий плащ и вешая его на невидимый крюк в воздухе.

Он прошёл в кабинет. Маг-дипломат Аркадий Князев сидел за массивным дубовым столом, заваленным свитками с печатями Международной конфедерации магов и Министерства магии России. Он был воплощением сдержанной силы: седина висков, безупречный костюм, взгляд, взвешивающий всё и вся. Но Владимир видел и другое: усталость в складках у рта, тень в уголках глаз. Тень, оставшуюся с тех пор, как восемь лет назад в их лондонской резиденции нашли его мать, Елену. Официальная версия — несчастный случай при эксперименте с телепортацией. Версия Владимира и, как он подозревал, отца — дело рук британских «очистителей», увидевших в слишком влиятельной, слишком умной русской ведьме угрозу.

— Готов к отъезду? — спросил отец, не глядя на сына, водя пером по пергаменту.

— Всегда готов, как Гагарин и Титов.

— Это твой последний год, Володя. Обойдёмся без паясничества. Это год решающих выборов. Гласиас должен дать тебе… изворотливость. — Отец на мгновение поднял глаза. В них мелькнуло что-то сложное — ожидание, тревога, гордость. — Твои успехи в невербальной магии впечатляют даже Крауза. Но помни: самая сильная магия — магия влияния. Магия союзников. И врагов, которые не знают, что они враги.

— Я помню, — отозвался Владимир, и на его губах появилось то самое, плутовское, чуть кривое подобие улыбки. — В Дурмстранге этому учат с первого курса.

Отец кивнул и снова погрузился в бумаги. Разговор был исчерпан. Между ними всегда была стена — стена из невысказанного горя, из амбиций, из тяжёлого наследственного долга. Владимир вышел.

***

Его святилищем была не спальня, а библиотека на третьем этаже. Комната с высокими, до потолка, полками, заставленными фолиантами в кожаных и деревянных переплётах. Здесь пахло знанием. И смертью. Потому что древние знания часто писались кровью и заключались в кожу… не всегда животного происхождения. Он провёл ладонью по корешкам, ощущая под пальцами вибрацию запретных заклинаний, шепот забытых богов — Перуна, Велеса, Макоши.

Он достал один том, небольшой, в потёртой волчьей шкуре. «Веди чёрной прáроды». Книга, которую ни в Хогвартсе, ни в самом Министерстве магии России не рискнули бы держать на открытом доступе. В ней говорилось о магии корней, о магии земли, пьющей силу не из светлых эфиров, а из тёмного, плотного ядра мира. Из той самой тьмы, что была до света. Он раскрыл книгу, и буквы, начертанные взвесью угля и воловьей крови, зашевелились, пытаясь обмануть зрение, уйти вглубь страницы. Он смотрел на них неподвижно, и постепенно они замирали, покоряясь силе его воли.

«…и воззри на суть тварей не чистых, на упырей да берегинь, и познаешь, что сила их — отрицанье порядка дневного, есть сила хаоса изначального, коий был до всякого «да будет свет»…»

Мысли текли параллельно тексту. Через два дня корабль Дурмстранга заберёт его из норвежского порта. Последний год. Последний шанс сковать из знаний, амбиций и чистой, неразбавленной ненависти оружие. Оружие против системы, которая убила его мать и которая теперь героизирует того мальчишку-нуля, Гарри Поттера, просто за то, что ему повезло выжить.

Он закрыл книгу. Подошёл к окну, выходящему во двор-колодец. Где-то внизу, за стенами, гудел бессмысленный, суетный мир маглов. Мир, над которым его род веками стоял незримой тенью. А где-то там, на западе, был их мир, прогнивший насквозь лицемерием, кумовством, культом посредственности. Дурмстранг, при всей его суровости, был лишь отражением этого большого мира. Холодным, честным отражением.

Владимир положил руку на грудь, под рубашкой, где на тонкой серебряной цепочке висел маленький медальон — единственная фотография матери. Холодный металл словно жёг кожу.

— Последний год, — прошептал он в стекло, запотевшее от его дыхания. — Последняя игра. И я сделаю так, чтобы ставки были максимально высоки.

Улыбка исчезла с его лица. Остался только холодный, болотный огонь в глазах, готовый поглотить всё, что встанет на его пути. Включая призраков прошлого. Особенно призраков прошлого.

Атмосфера была сгущена, как смола. Теперь можно было начинать.