Владыка Демонов переродился в маленькую героиню

Дождь в Ордоне всегда пах гарью, даже если не было пожаров. Капли падали густыми, словно кто-то отжимал мокрое покрывало над крышами, и оставляли на коже липкий след — смесь сажи и соли. Айла прижимала к груди холщовый мешок и бежала, считая вдохи: на каждый пятый — поворот за рыбный рынок, на каждый десятый — взгляд через плечо.

За спиной шли «кары» — городские стражи, которых в низинах звали псами. Чёрные шлемы без щелей, плащи, с которых вода стекала как по маслу, и палки из закопчённого металла. Их шаги были мерными, но не торопливыми, как будто город сам катил их вперёд. Айла знала: если они идут, значит, кто-то где-то нажал на рычаг, и цепь потянулась.

Она юркнула под навес лотка, где торговали сушёной морской капустой и деревянными амулетами. Продавец — узкоглазый мужчина с татуировкой в виде семи кругов на шее — сделал вид, что не замечает её. Здесь все были зрячими ровно настолько, насколько позволяла выживаемость. Айла сняла с головы капюшон, вытерла ладонью лоб и прислушалась. Шаги отдалились. Собаки потеряли след.

— Ты снова с Белом поссорилась? — спросил торговец, не поднимая глаз.

— Бел сам с собой может поссориться, — проворчала Айла. — Мне свои уши дороже.

Она разжала мешок. На дне лежали четыре прозрачные колбы с желтоватым светом. Сны. Сны бедняков, вытянутые из них по монете за штуку, чтобы потом кто-то наверху, в стеклянных башнях, пил их как сладкое вино и видел чужое счастье вместо собственного.

— Ты их украла? — Торговец наконец взглянул на неё. — Девочка, ты не знаешь, у кого взяла.

— Знаю, — сказала Айла. — У тех, кто крадёт у нас.

Он хмыкнул, но руку протянул. Пока он считал деньги, Айла почувствовала укол — как будто ледяная игла ткнулась в основание черепа. Мир чуть качнулся. Капли дождя на мгновение зависли в воздухе. Где-то в глубине, за закрытой дверью её памяти, что-то тихо постучало.

Вэйн Ксарр, — произнесло пустое место внутри. — Открой.

Айла моргнула. Воздух снова пошёл волнами, шум рынка накрыл уши. Она стиснула зубы, взяла оплату и сунула в карман. Не сейчас. Не здесь. Её зовут Айла. Её жизнь — это мешок, грязь на сапогах и счёт до десяти, чтобы не бегать слишком быстро.

— Тебя ищут, — тихо сказал торговец, взглядом показывая на верхний ярус, туда, где, как зубы, торчали шпили кафедрала. — За людей теперь награды не дают, а вот за «аномалии»… ты поняла.

— Я не «аномалия», — ответила она. — Я — никто.

Он пожал плечами.

Айла снова натянула капюшон и нырнула в дождь. Узкие переулки вели её, как всегда, своим маршрутом: мимо стены с выжженной руной соли, мимо двери, за которой жили музыканты и каждую ночь спорили, кто громче — трамвай или скрипка, мимо отворота, на котором висел плакат: «Орден Света — твоя защита от тьмы. Сообщи о подозрительном — получишь пай».

Орден здесь не любили — не потому что лгали, а потому что говорили слишком громко. Люди Ордона предпочитали шептать. Демоны предпочитали молчать. И только дождь говорил постоянно.

У её дома — если так можно было назвать полуразваленный барак с железной крышей — сидел мальчишка лет восьми. Слишком чистый для этого квартала: на ботинках нет грязи, волосы подстрижены ровно, на запястье — кожаный браслет с крохотной пуговкой-линзой.

— Ты заблудился, — сказала Айла, не подходя. — Или потерял родителей?

Мальчишка поднял глаза. Серые. Невыразительные. И всё же в них было то, что заставило её сердце сбиться: пустота, лишённая детского удивления. Как в зеркале ночью.

— Ты — Айла, — произнёс он. — Тебе велено прийти. Учитель ждёт.

— Кто?

— Учитель.

Он встал и пошёл. Айла должна была уйти в другую сторону. Должна была закрыть дверь, засунуть засов, съесть половину хлеба и спрятать деньги под половицу. Она уже делала это сотни раз. Но левый уголок губ сам дёрнулся — старый жест, не её. Приказывать — значит вести. Ноги двинулись за мальчишкой.

Они шли узкими коридорами под мостами, по гулким лестницам, где эхо выдавало вас раньше голоса, по подземному переходу, в котором пахло мышами и железом. На стенах кто-то оставлял меловые знаки: кружок со стрелой, прямоугольник с точкой — карты для тех, кто умеет читать город. Мальчишка не оборачивался. Айла считала ступени. На тридцать третьей остановилась: из тьмы тянуло тёплым огнём — не физическим, другим.

— Дальше сама, — сказал мальчишка и исчез, как растворившийся в кирпиче.

Пламя дрогнуло. У стены сидел человек в серой рясе. Борода мягкая, как вязальная шерсть, глаза внимательные, не старые. Он не похож был на уличных священников, которые торговали амулетами и отпущениями грехов в кредит. В его взгляде было то редкое качество, которое раздражало Айлу сильнее жалости, — терпение.

— Я — Сарен, — сказал он. — Ты пришла вовремя.

— Я не приходила. Меня привели.

— Это тоже выбор.

Он кивнул на место напротив костра. Айла медлила, затем опустилась на корточки, сохраняя шанс сорваться и бежать. Сарен протянул ей глиняную чашку. Пахло травой и дымом. Она сделала глоток. Тепло разошлось по телу, отодвигая дрожь, оставленную дождём.

— В тебе живёт чужая память, — произнёс Сарен, как будто сообщал погоду. — Тяжёлая. Как камень. Ты её несёшь и не умеешь положить. Поэтому идёшь криво.

Айла фыркнула:

— С таким же успехом можно сказать, что я беру плохие повороты.

— Плохие повороты — следствие тяжёлых камней.

Она поставила чашку на землю.

— Ты меня хотел видеть для того, чтобы говорить загадками?

— Для того, чтобы сделать две вещи, — спокойно сказал он. — Назвать тебя по имени и научить тебя его не бояться.

— У меня есть имя.

— Есть. — Сарен кивнул. — Но у того, кто смотрит изнутри, — тоже.

Внутри что-то снова постучало. Чётче. Словно звук, от которого отколупывается краска.

Вэйн Ксарр.

Айла резко поднялась.

— Если вы экзорцист, — сказала она, — то промахнулись адресом. Меня нечего очищать.

— Я не экзорцист, — ответил Сарен. — Я переплётчик.

— Кто?

— Тот, кто сшивает страницы, чтобы книга не распалась. Есть страницы прошлого. Есть настоящего. Ты же ходишь с разворванной книгой в груди.

Она сжала кулаки.

— Скажи прямо: что ты хочешь?

— Чтобы ты прожила.

Из-за её спины шевельнулась тьма. Не чья-то, не чужая — её собственная. Как плащ, который всегда был, просто висел на плечах невесомо. Айла знала это чувство: когда мелькает тень на краю зрения, и ты оборачиваешься слишком поздно. Сарен не шелохнулся.

— Они идут, — сказал он, словно слушал далёкий колокол.

Сначала Айла услышала стук: на пол-тона ниже, чем шаги «каров». Это был стук когтей по камню. Потом — шипение, будто мокрое железо прижали к коже. В проём подземного хода вошли двое. У них были человеческие лица, тщательно скроенные — такие лица рисуют на учебниках истории, чтобы дети не пугались. Но под кожей, как рыбьи кости, двигались иные линии. Демоны младших кругов — поведенцы, мастера человеческих привычек.

— Девочка, — сказал первый с вежливой улыбкой. — Мы заберём тебя на проверку. Не волнуйся. Это безопасно.

— А если я волнуюсь? — спросила Айла и поняла, что стоит между ними и Сареном, хотя мгновение назад была ближе к огню.

— Тогда всё равно заберём, — сказал второй, и вежливость у него была как нож с чистым лезвием.

Сарен не поднялся.

— Право храма, — произнёс он спокойно. — Здесь — убежище.

— В списке нет такого храма, — сказал первый. — Списки составляем мы.

Айла перестала их слушать. Внутри нарастал звук. Сначала — тонкая трещина, затем — гул, как у водопада. Она знала, что нельзя. Знала, что если она откроет дверь, то уже не закроет. Но дверь сама нащупывала ручку. Руки стали тяжелее, чем должны. Воздух уплотнился.

Вэйн Ксарр, — сказал голос в ней. — Не отступай. Приказывай.

— Уходите, — произнесла Айла.

Поведенцы переглянулись. Первый улыбнулся шире.

— Девочка, — мягко сказал он, — ты играешь в тех, кем не являешься.

— Это они играют, — прошептал другой, и вежливость у него вытекла из голоса, оставив шипение.

Айла подняла ладонь. На коже разгорелась тонкая линия, как если бы её чертили нагретой иглой: круг, перекрещённый тремя дугами. Клеймо властителя. Поведенцы одновременно отшатнулись. Первый потерял улыбку, второй — слова.

— Приказываю, — тихо сказала Айла, и голоса дождя затихли, будто город задержал дыхание. — На колени.

Они рухнули. Не сразу — с сопротивлением, как ломается сухая ветка. Камень под их коленями жалобно скрипнул. Айла удивилась, насколько легко это получилось. Словно она наконец-то перестала тянуть дверь и просто шагнула через порог.

— Смотри мне в глаза, — сказала она первому.

Он поднял взгляд, и в его зрачках отражался огонь. Там не было ни страха, ни злости — только непонимание, как у зверя, который ударился в стекло.

— Ты забудешь эту дорогу, — произнесла Айла. — Ты пройдёшь наверх и скажешь, что нашёл пустоту. Ты не вспомнишь ни меня, ни его.

Его — её язык сам выбрал местоимение для Сарена. Это вызывало лёгкое раздражение, как шов, который тянет кожу.

Поведенец кивнул, как кивала бы марионетка. Второй повторил движение. Они поднялись и ушли, мерно ступая, теряясь в шуме подземного города. Когда их шаги растворились совсем, Айла опустила руку. Клеймо на коже ещё светилось — тусклым, как угли, которые только что раздували.

Она обернулась. Сарен смотрел на неё не как на чудо и не как на угрозу. Как на явление, с которым придётся жить.

— Ты сказал, что хочешь, чтобы я прожила, — сказала Айла. Голос дрогнул, и она злилась на себя за это. — Что это было?

— Твоё прошлое напомнило тебе, что умеет говорить, — ответил Сарен. — Вопрос в том, чему оно будет говорить дальше. И кому.

Айла села снова. Руки тряслись. Она спрятала их в рукава.

— Если я — то, что они ищут… — Она сглотнула. — Я приведу к тебе беду.

— Она здесь живёт с того дня, как я снял этот подвал у владельца рыбного ряда, — сказал Сарен. — Беда умеет находить дешевое жильё.

Айла неожиданно улыбнулась.

— Учитель, — сказала она осторожно, пробуя слово, как пробуют горячую пищу, — если я останусь, ты научишь меня закрывать эту дверь?

— Нет, — сказал Сарен. — Научу входить и выходить, не ломая косяки.

— А если я снова… прикажу?

— Тогда ты научишься отвечать за то, чему приказываешь.

Он подбросил в огонь щепку. Пламя лизнуло сухое дерево, вытянулось выше, осветив низкий свод. Капли дождя за стеной зазвенели чаще.

— У нас будет время? — спросила Айла.

— Меньше, чем хотелось бы, — ответил Сарен. — Сегодня ночью на верхнем ярусе Совет демонов соберётся на закрытый обряд. Завтра они пошлют не «поведенцев», а тех, кто помнит, как пахнет кровь. Нам надо уйти до рассвета.

— Куда?

— Туда, где город ещё не научили бояться своего отражения.

Айла кивнула. Она снова посмотрела на ладонь. Клеймо погасло, но тёплая боль осталась — не как рана, а как знак, который уже не смоешь дождём.

— И ещё, — добавил Сарен, будто вспомнил что-то второстепенное, хотя в его голосе всё было главным, — тебе придётся выбрать имя. Настоящее. То, которым ты сама себя назовёшь.

— Меня зовут Айла, — автоматически ответила она.

— Это имя девочки, — сказал Сарен мягко. — Тебе нужно имя человека.

— А что, по-твоему, девочка — не человек?

— Девочка — это ещё не выбор. Человек — это уже да.

Она задумалась. Внутри тихо шевельнулась тень — не агрессивно, не настойчиво. Скорее, как кто-то, кто прислушивается к разговору у открытого окна.

Вэйн Ксарр, — шепнула тень, напоминая о себе.

Айла подняла взгляд.

— Тогда пусть будет так, — сказала она. — Айла — для них. А для себя… я подумаю. Когда выживу эту ночь.

Сарен кивнул, словно именно этого и ждал.

— Тогда ешь, — сказал он просто, подвигая ей деревянную миску с густой похлёбкой. — И запомни: сила любит голодных. Но умнее кормить голову.

Айла взяла ложку. Где-то наверху гремел гром — или это ходили по мосту тяжёлые сапоги. Чёрный дождь продолжал падать на город, в котором демоны составляли списки, а люди учились не попадать в них. И в этот дождь маленькая девочка, в которой дышало имя владыки, впервые сказала миру «нет» — и мир послушался.