Влага

Первым, что увидел Витя, когда открыл глаза, стала тёмно-синяя полутьма: густая, почти ощутимая. С пола тянуло влагой и крепким холодом, от которого Витя тотчас продрог и потёр окоченевшие пальцы. Сделав слабый, дёрганый вдох, Витя ясно ощутил запах плесени и сырости, такой, если бы под деревянные полом, на котором он теперь лежал, находилось не что иное, как подвал. Сколько бы парень не пытался, он никак не мог вспомнить, как он здесь оказался, и что это за место. Но ещё один вопрос тревожил Витю больше всего — почему так холодно? Витя проморгался и обвёл взглядом комнату. Тьма, на том месте, где должны были быть стены, если таковые вообще здесь имелись; слабый свет из-за витиной спины, чем-то похожий на местами перегоревшую новогоднюю гирлянду и занавешенные наглухо окна. Витя попытался подняться, но резкая млелость в ногах пресекла его отчаянные попытки. О6 сделал ещё один рывок и с силой оттолкнулся локтем от пола, перевернулся на спину и застыл. Теперь над ним нависли облака — красные, зелёные, мерцающие, такие знакомые, словно из самого детства, когда они вместе с родителями ездили на вокзал за бабушкой, а оттуда… Витя вдруг глубоко задумался, стал хвататься за малейшие проблески сознания. Внезапно, парня как обухом топора огрели: череп затрещал, а в мозг точно впились сотни тончайших игл. Но даже сквозь бурю из обрывков воспоминаний он вспомнил, с чего всё началось.

Витя тяжело выдохнул, переложив сумку в другую руку, достал из кармана пачку салфеток и подтёр нос от крови, уже мысленно проклиная скачущую целыми днями погоду, а с ней и смену давления, которая никогда не сказывалась на Вите благополучно. Он стоял у рекламного баннера и прикрывал нос салфеткой, запрокинув голову назад. Он думал, как же его угораздило приехать сюда в такую погоду. Пока он был за границей, в постоянной жаре, он даже представить себе не мог, что вернётся в родной город, и тот так чуждо его встретит. Уже на въезде Витя почувствовал, как в голову неприятно кольнуло тонкой иглой, дёрнулось и резко погрузилось глубже в череп. Уже тогда он усомнился в собственном решении встретить Новый год в кругу семьи, которую он так давно не видел и порядком соскучился, особенно по маме, по её смеху, по её рассказам, по её компании. Другое дело, думал Витя, по вечно хмурому и неразговорчивому отцу, с которым они, живя под одной крышей, пересекались парой фраз лишь изредка. Ещё в пути, в окне, сквозь плотную снежную стену, Витя увидел пленённые в ледяной покров деревья, устланные толстым белоснежным ковром поля и практически скрытое от взора, непроглядное серое небо. Метель же даже не думала сбавлять силы, а наоборот, словно становилась сильнее, мужала и злилась всё страшнее по мере приближения поезда к городу сквозь ледяной тоннель. Витя заранее смотрел прогноз погоды, поэтому позаботился о тепле в дорогу — взял с собой термос, в котором там же, в поезде, и заварил свой любимый ромашковый чай, как сам Витя говорил, «от резких перемен». Всё самое необходимое всегда находилось у него под рукой, куда бы он не ехал и что бы не замышлял. Каждый пункт он чётко контролировал, не упускал из виду и малейшей детали, будь то погода или местные порядки.

В вагоне, из-за спинок кресел то и дело выглядывали, покачивались, или недвижимо болтались от тряски новогодние колпачки: у кого-то красные, у кого-то синие, а кто-то и вовсе додумался натянуть на макушку белый колпак, на фоне которого помпон выглядел уже не так заметно. Витя с необъяснимой опаской разглядывал каждого пассажира. В соседнем ряду у окна сидела девушка в чёрной толстовке и больших чёрных наушниках. Грудь её едва вздымалась, накрашенные чёрной помадой губы не шевелились, как и подведённые стрелки глаз, и Витя понял, что пассажирка, быть может, спит, или попросту сидит с закрытыми глазами под музыку, вжавшись в толстовку от холода, хотя по ощущениям Витя не понимал, почему так — в вагоне было достаточно тепло. Двумя сиденьями дальше Витя приметил двух ребятишек в колпаках, мальчика и девочку. Мальчик с особым усердием обматывал праздничную коробку красным скотчем, да так, что аж зажал язык между зубов, но спустя мгновение убрал его обратно, услышав с переднего сиденья от матери, что это неприлично, дёрнул головой в сторону сидящей впереди, кивнул, а потом резко повернулся в сторону Вити, да так, что тот ажно подпрыгнул на месте. Мальчик с интересом уставился на Витю, точно старался рассмотреть что-то скрытое и интересное в его уставших и красных от недосыпа глазах. Витя недовольно сдвинул брови и откинулся на спинку, перевёл взгляд на свой ряд.

Где-то чуть дальше его сидения негромко шушукались бабки. Из разговоров Витя понял, что одна из них не признаёт колбасу в оливье, а отдаёт предпочтение куриному филе, желательно копчёному, да и горошек она берёт старой марки, не доверяет новым брендам, потому что думает, что там одна химия, а от гороха там только выжатые крупицы. Вторая же возмущалась и решительно не понимала, как так можно: отказываться от колбасы, ибо сама она на дух не переносит куриное филе, тем более, копчёное. Пока вторая всё это говорила, в руках её ни на миг не оставался в покое круглый предмет. Тут, что-то треснуло в её руках, и до Вити донёсся такой сладкий, желанный запах свежего мандарина, а после ещё и засел еловой иглой в носу, да так, что парень подавился слюной, но сглотнул.

Третья дама и вовсе не отмечала Новый год. Она рассказывала, как хорошо ей сидится в своей трёшке, когда кругом тишина, за окном веет вьюга, хотя в этом году её и не дождаться будет; телевизор молчит, до соседей нет дела, и лишь старые настенные часы томно тикают в такт её мыслям, а в руке она держит еловую ветвь, и тут же, рядом, на подоконнике стоит свеча. А самое главное — тишина, безмятежность и покой, даже ни одной тревожной мысли, ибо в то мгновение ни одна мысль-паскудница не посмеет пробраться в голову. Старушка замолчала, а затем заключила: «Стамилася я, ой стамилася я ад этого балагана. Вам может ещё хочется зажечь, подружаньки мае, а я ужо своё отплясала, покоя хочу». «Подружаньки» переглянулись и заголосили едва не в один голос, что рано тебе ещё покой ждать, ибо жизнь в самом соку, а в семьдесят лет можно ещё бодрячком каблуки топтать. Третья старушка улыбнулась, оглядела своих «подружанек», ясно понимая, что в этой компании самая старшая из них она, лет так на десять их старше, и что прознают они, что такое — желать тишины, и, мотнув головой в колпачке, бросила резкий взгляд на Витю. Парень, как нашкодивший, резко перестал подсушивать, спрятал голову за спинкой и уставился в окно, где всё по-прежнему было непроницаемо бело, а от стекла тянуло прохладой. От неловкости его пробрало, а если бы кто посмотрел на него со стороны, то увидел бы не парня, а самый настоящий томат — так стыдно стало Вите за своё любопытство. Витя вздрогнул и плотнее укутался в куртку, а затем перевёл взгляд в потолок, вдоль которого бесконечно вперёд тянулась яркая разноцветная гирлянда, переливаясь в свете ламп настолько тускло, что даже раздражала Витю. В телевизоре над головой одного из пассажиров в красном колпачке Кевин МакКалистер уже который раз спускался на зиплайне с чердака и врезался в заднюю стенку домика на дереве, оставив позади «мокрых бандитов» и уже готовя для них сюрприз, который определённо заставит их упасть, жаль только, что не в обморок, хотя, как назовёте — ваше право.

Когда-то Вите, как и всем в канун Нового года, до судороги в зубах нравился этот фильм, который успел стать чуть-ли не живой медиа-иконой праздника, любимцем среди детей и тёплой комедией для взрослых, в самом преддверии новогоднего чуда. Но со временем картина Вите поднадоела, юмор перестал смешить, а тупость главных героев начала бесить Витю, и эта «икона» в тот момент сгорела на его глазах, у его ног с отчаянным ропотом, последним в жизни Вити.

Внезапно свет, как и в остальных вагонах погас, и остался лишь телевизор с гирляндой, которая, как оказалось, тянулась лишь до конца вагона. Витя, возможно, впервые за всю поездку криво, но искренне улыбнулся и обрадовался, что теперь вагон поглотил полумрак, и лампочки больше не бесили, а наоборот, грели душу.

До прибытия оставался ещё ровно час. Витя взглянул на часы, облегчённо выдохнул и плотнее укутался в куртку, облокотившись на выступ возле окна, подобрал под себя сумку с вещами, не рискнув оставить её на полке сверху, и медленно уснул под глухой ропот колёс скорого поезда и «Last Christmas» в динамиках над головой.

Проснулся Витя за десять минут до прибытия. Кряхтя, он сладко потянулся, и даже в какой-то момент понял, что выспался. По губе скатилась назойливая капля, и радость парня как рукой сняло: на рукаве чёрного пуховика расползалась алая, почти бордовая капля. Витя тут же зажал нос рукой и полез в сумку за пачкой салфеток, в очередной раз не пожалев, что так тревожился за то, чтобы все вещи находились под рукой.

Наконец поезд протяжно скрипнул тормозами, и весь состав медленно остановился у платформы. В тамбуре уже столпился народ, а по ту сторону дверей красовался совсем незнакомый пейзаж: снега как будто не стало, на впадинах между плитами платформы скопилась вода, точно дождь за окном неумолимо шёл уже вторые сутки без перерыва. Толпа вдруг притихла, люди растерянно выглядывали из-за спин друг друга, дабы увидеть происходящее снаружи, но стоило им узреть тоже, что и людям впереди, как и они покорно замолкали и прятались обратно за спины.

Двери вагона с глухим шипением отворились, обдав тех, кто стоял аккурат под дверью холодным, морозным воздухом, который очень скоро пронёсся по всему вагону и вытянул за собой последнее тепло.

Витя стоял позади тучной женщины с внушительным багажом, который упирался ему в колено. Парень тоже не мог понять, что произошло за этот час, пока он мирно спал у окна, и вместе со всеми теперь глазел наружу, как баран на новые ворота.

Снаружи было тихо. Подозрительно тихо. Настолько тихо, что Витя, как ему казалось, мог расслышать в этой тишине свои мысли, которые теперь несчастно метались из стороны в сторону, пытаясь найти объяснение тому, что видят глаза. Никаких звуков города, тяжёлых поездов, противного дребезжащего вокзального рупора, который в данной ситуации мог успокоить весь вагон. С неким опасением первый человек в дверях сделал шаг на платформу, прикрыв глаза. Толпа ахнула от неожиданности, прервав царящую тишину. Этого шага боялись все присутствующие, он был для них самым настоящим знаком того, что снаружи безопасно. Человек в дверях сделал ещё один осторожный шаг и уже полностью оказался на промозглой платформе. Непонимающим взглядом он обвёл перрон, глубоко вздохнул и как ни в чем не бывало ушёл вглубь станции, точно его негласно позвали туда, и растворился во мраке тонированных окон, оставив за собой только шокированных пассажиров и Витю, который, последовав за мужчиной, очень скоро оказался на платформе. Осмотрел здание вокзала, присмотрелся. Привычных вороньих криков он не услышал, как и в принципе, любых звуков не донеслось до его ушей. Витя прошагал до середины платформы, обернулся — а за спиной ничего нет. Пустые рельсы. Даже намёка на состав. Ничего. Витя вдруг ощутил, как мурашки толпами прошлись по его спине и исчезли где-то ближе к копчику, но страха это не убавило. Витя подошёл ближе, вгляделся в рельсы, провёл их взглядом, повертел головой. И правда — ничего! Не причудилось, значит. Витя в ужасе отбежал от края платформы, и ведь очень своевременно. Простой он ещё секунду на месте, согнувшись вдвое, его голову, да и самого Витю, размазал бы по рельсам скорый состав, что уже порядка минуты сигналил Вите, но безуспешно.

Гудок. Именно он и заставил Витю вскочить со скамейки под указателем маршрута поезда, на котором сам же Витя и приехал. Парень огляделся, повертел головой по сторонам. В груди у Вити что-то щёлкнуло, защемило, но вскоре также резко и отпустило. Парень протёр глаза, задрал рукав и уставился на циферблат, который любезно сообщил ему, что тот просидел на этой скамейке порядка получаса. Витя спрятал наручные часы и запустил руку в карман за перчатками, а сам огляделся и понял, что ни сугробов, ни метели нет — только голый асфальт и небольшие лужицы в трещинах меж плит. Он не помнил, как вышел из поезда, как сел на скамейку, а снег — был ли он? Или это тоже ему приснилось? Витя снова впал в недоумение, закрывал и открывал глаза, но реальность не менялась. Тогда он понял, что окончательно проснулся, и уже бодрее зашагал по трапу на переходной мост, выудив из рюкзака уже остывший чай.

Витя проморгался и понял, что снова лежит на холодном полу, дрожит от холода, всё также не чувствует ног, и даже не видит их в полумраке, а руки по-прежнему его не слушаются. Он понял, что лежит и смотрит в нарисованные на потолке облака, нарисованное небо. Суровая реальность прервала воспоминание, а судорога вновь дала о себе знать. Теперь Витя понял, что находится в своей старой детской комнате. Память небольшими осколками, как разбитое зеркало, начала понемногу восстанавливаться вместе с недавними событиями, но Витя до сих пор не понимал одного — почему он здесь? Почему никто не придёт к нему на помощь? А ещё, почему-то в памяти начала всплывать девушка, невысокий силуэт. Он знал её, но не мог вспомнить, воскресить её образ в памяти. Витя попытался подняться, но снова рухнул на пол, тяжело выдохнув. «Не поднялся ни на сантиметр», — с досадой подумал Витя про себя и сделал ещё один рывок. Рука нехотя поддалась, Витя замахнулся и сквозь глухую боль закинул кисть на грудь. Из его горла вместо крика вырвался только гулкий хрип. Тогда Витя понял, что его горло настолько схвачено холодом, что не способно даже издать другого звука, кроме как хрип.

Тут, в его голову пришла неожиданная мысль. Он вспомнил тепло, а вместе с ним вспомнился ему и стан девушки в синем пуховике. Да, именно в синем, он чётко помнил цвет пуховика, заснеженные волосы цвета древесной коры, тонкие губы. Он помнил ту встречу и не забыл бы её никогда. Витя закрыл глаза и снова погрузился в воспоминания.

Тяжёлая вокзальная дверь уже едва захлопнулась, когда по ту сторону послышался тихий женский голос , полный тревоги и отчаяния:

— Постойте! Придержите дверь! — но мужчина, вошедший на вокзал, нагло проигнорировал эту просьбу, а лишь усмехнулся и ускорил шаг.

Витя вовремя заметил это, спрятал салфетку в карман и стремительно подлетел от рекламного стенда к двери, остановив её в нескольких сантиметрах от напуганных карих глаз.

— Урод! — крикнул вслед Витя, а сам упёрся в ручку и отворил дверь нараспашку.

За ней стояла промокшая насквозь, растерянная барышня в синем пуховике с высокой коробкой в руках. Витя сразу переполошился:

— Тише, давайте я помогу вам, — он аккуратно коснулся коробки, но девушка не доверительно отпрянула от него.

— Не нужно, я сама, — выразительным голосом проговорила девушка, явно пытаясь казаться серьёзнее, но Витя сразу понял, что помощь сейчас очень не помешала бы этой особе.

— Да бросьте вы, в такую погоду, и с такой громадиной. Вам тяжело, давайте я помогу вам. Что что там у вас? — не успокаивался Витя.

— А вам ли не всё равно? — уже отвердевшим, но с лёгким подёргиванием голосом возразила незнакомка.

Витя явно не ожидал такого ответа, а по сему подумал совсем о другом — они стоят на пороге, причём девушка на улице, а он — в относительном тепле. Стоило ем подумать об этом, как он тут же отпрянул от двери, схватившись за холодную ручку.

— Боже, где мои манеры! Проходите, – сказал Витя и пригласил девушку внутрь.

Та лишь осторожно поморщилась и отказалась заходить.

— Обижаете, вам же как раз нужно на вокзал, если мне не изменяет память? — с улыбкой поинтересовался Витя.

— Нет, вовсе нет, — ответила девушка и вздрогнула всем телом.

— Пойдёмте, вам нужно согреться, — сменив улыбку на серьёзное и даже в какой-то мере беспокойное лицо, настаивал Витя.

Девушка поняла, что спорить с ним бесполезно, и покорно вошла на вокзал. Витя снова порвался помочь девушке, но та неуклонно отказала. Пока эти двое шли в кафе, у одного из них, а если быть точным, у Вити, родился уже надоевший вопрос:

— Так всё же, что вы так усердно храните в этой коробке, если не секрет?

Девушка ещё раз с ног до головы оглядела парня и сказала, стащив с головы мокрую шапку:

— Не секрет. Это новогодняя ель, искусственная, — уже мягче ответила девушка.

— Значит, я не один такой, кто живые ёлки не любит? — усмехнулся Витя, но не найдя отклика, тут же замолчал и сотню раз пожалел, что это вообще вырвалось из его рта. Но всё же, чтобы не терять нить разговора, парень решил спросить:

— А вы местная?

— А вы как думаете, я бы стала покупать ёлку здесь, чтобы отвезти её в другой город? — внезапно для Вити ответила девушка, чем не на шутку застала его врасплох.

— Думаю, от ёлки зависит. Может вы здесь гостья и просто увидели такую ель, которую в своём городе не нашли бы, кто же знает? — попытался извернуться Витя.

Они подошли к кофейной стойке и Витя, запрокинув голову, уставился в меню. Пока Витя стоял как питерский почитатель столбов, глядя в меню, незнакомка стала рядом и проговорила:

— Я простоту ценю, ищу радости в простых вещах.

— А что плохого в том, чтобы разок себя побаловать? — сказал Витя и заказал два больших кофе капучино, а после добавил: — Вы же любите капучино?

— Когда начинаешь себя баловать, на знаешь, сможешь ли остановиться, а порой даже не задумываешься об этом, и это пугает. И да, к сожалению, вы угадали, капучино — мой любимый кофе, — заключила девушка.

Витя замолчал. Ему стало неловко за самого себя, от своего же общества. Молчание воцарилось и с другой стороны: девушка скромно разглядывала бумажные гирлянды, морозные узоры за стёклах кафе, выведенные белой краской, а также диковинные салфетки в подставках, как будто она видела такое впервые. Когда подали кофе, девушка растерялась ещё сильнее: стакан был огромен, и как будто было мало того, весь он был расписан уютными рисунками с оленями, снежинками и выглядело это великолепие как самый настоящий расписной свитер неизвестной мастерицы.

После кофе и пирожного «картошка» для девушки, Витя почувствовал, как будто незнакомка стала не так груба с ним, но всё ещё держала дистанцию. Витя не любил, когда его сторонились, и всякими способами пытался привнести тепла в атмосферу общения, пусть это иногда и выглядело странно, но только сейчас он понял, что был слишком напорист. Но к большому удивлению, девушка заговорила первая, передержав короткую паузу:

— Вита. Вы простите, что я так на вас налетела. Знаю, вы хотели помочь, я ценю это, правда, — она задумалась, а после продолжила. — Знаете, просто в последнее время я сама не своя. Люди дурные попадаются. Иногда даже думаю, что лучше бы вообще никто не попадался, чем такие, — она сделала паузу и с неохотой закончила, — люди.

— Витя, — представился парень, усмехнувшись такому сходству имён, но тут же вернул былую серьёзность и продолжил. — Думаю, вам просто не хватает тепла, чисто человеческого. Часто так бывает, что людям, даже самым холодным, но я не в коем случае не говорю, что вы такая, не подумайте, не хватает как раз тепла. А если его нет, то и где же добрым людям взяться. Помните, как Булгаков писал: «Он добрый человек, только очень несчастен». Так оно и есть, понимаете?

— Думаю, я вас понимаю, — ответила девушка и посмотрела на часы. По её глазам Витя понял, что она спешит, и не стал делать вид, что не понял этого.

— Что ж, вижу, вам пора.

— Да, вы правы, — с облегчением ответила Вита.

— Позволите провести вас до такси? — с лёгкой улыбкой предложил Витя.

— До такси? — удивилась девушка, — мне как-то неловко. А вы точно не маньяк? — нарочно играя непонимание, поинтересовалась Вита.

— Да нет, ну что вы, как я могу быть маньяком? Как говорится, избавьте, — припомнил манеры прошлого Витя.

Вита покосилась на Витю, прищурила глаза, но всё же улыбнулась. Они оба встали из-за прилавка, Витя всё-таки схватил желанную коробку, которая действительно оказалась не такой и тяжёлой, точнее, почти невесомой. Витя шёл первый, поэтому придержал дверь и дождался, пока пройдёт девушка, а затем и открыл перед ней дверь такси. Такого прилива галантности он никогда у себя не замечал, что даже напугало его самого, но он не подал виду.

Когда Вита села в машину, она вдруг открыла окно и протянула Вите бумажку с цифрами, выведенными ровным, но своеобразным почерком, попросив, чтобы они не терялись.

— Спасибо тебе за вечер. Такого душевного разговора мне не хватало очень давно. Спасибо тебе, Вить — сказала она и уже окончательно закрыла окно. Такси всё дальше удалялось от Вити, но он знал, что это только начало. В груди у него что-то грело душу, а улыбка в тот вечер не сходила с его лица, и в телефонной книге появился новый номер телефона.

Витя подкинул сумку, забросил её на плечо, а сам зашагал в сторону магазина. Там он хотел достать что-нибудь для родителей. Пусть и не такой снежный, как все привыкли, но праздник он и есть праздник.

К вечеру город преобразился. Серые фасады зажглись яркими огнями, на витринах заплясали яркие вывески, красные цвета замелькали на всех столбах, а снежинки зажглись вдоль дороги стройным рядком наряду со светофорами, вот только последние явно уступали снежным красавицам по красоте. Вдоль ратуши выстроились павильоны, ларьки, а воздух наполнился свежестью, имбирным печеньем и чем-то пряным вперемешку с еловым запахом. Ветви новогодней красавицы были повсюду: где-то они украшали вывески магазинов, где-то витрины, а где-то и вовсе стояли на входе в полной своей красе, все в пышных гирляндах и в хрупком дождике.

Но без снега это всё никак не задело Витю. Он привык, что с праздником приходит и снег, вспоминал, как звонко он хрустит под ногами, а порой и вовсе остаётся на подошве. На той самой подошве, которые они вместе с друзьями собрали в стопки в группе продлённого дня и сравнивали, у кого след повторяется, а у кого нет. Так и коллекционировали. А когда попадалась «повторка», коллекционирование мгновенно превращалось в самую настоящую снежную войну. «Эх, было время. А сейчас разве что грязью и швыряться да соль дорожную глотать», — вспоминал Витя, шагая по пустому асфальту, где, как помнил парень, должен был быть снег.

Витя открыл глаза, но на этот раз уже не продрог, выплывая из воспоминаний. Тело его воспринимало холод уже как что-то родное, не чуждое, он еле разлепил глаза, и когда зрение вновь продралось из-под век, Витя услышал то ли хруст, то ли треск, — что это было, он и сам не понял. Звук этот был настолько глухим, но отчётливо донёсся до его ушей, которых Витя также не чувствовал от холода. Тело до сих пор не слушалось его. Но Витя не сдавался. Он с каждым разом старался пошевелить то рукой, то ногой, но тщетно. Единственное, что он мог сделать более-менее успешно, так это шевелить глазами, не ощущая глазных яблок в черепе и открыть рот, и то беззвучно. Витя ещё раз прошёлся взглядом по комнате и снова крепко убедился, что находится в своей детской, когда краем глаза он приметил высокий, выделяющийся своей белизной на фоне кромешной тьмы и едва мерцающих огоньков под потолком шкаф.

Витя снова уставился в облака и подумал, что если он в своей комнате, то ему обязательно помогут родители. Но где они? Почему они не идут его искать? Они ушли? Где они? С каждой новой мыслью Вите становилось всё страшнее от своих же предположений.

Внезапно, в самом углу комнаты, куда Витя минуту назад смотрел, зашевелилась, как показалось Вите, сама тьма. От беспомощности Витя попытался закрыть глаза, но понял, что и веки перестали его слушаться, и теперь он мог только наблюдать за тем, как из угла выползает нечто ненормальное, бесформенное. Витя больше не мог на это смотреть. Его и без того парализованное тело сомкнулось ещё сильнее, а в сознании Вити всё ещё теплилась надежда, что всё это просто видение от переохлаждения. Был бы Вова здесь, он бы помог ему, поднял и… Тут Витя одёрнул себя, а в его памяти всплыл ещё один образ — широкоплечий, невысокий парень в кожанке, которую тот не снимал даже в минусовую погоду. «Кто он?» — прометнулось у Вити в голове, а память, словно услышав его вопрос, начала рисовать совершенно новые картины.

Широкоплечий, невысокий парень отворил дверь перед Витей и по-хозяйски пригласил его в дом.

— Чего это ты, без предупреждений, без звонка? Даже адрес мой не забыл. Из дома что-ли выгнали? — поинтересовался светловолосый парень и отошёл в гостиную.

— Тут такое дело, — начал Витя, — подарки своим я купил, хочу вот сюрприз сделать, а я-то им не говорил, что приеду, вот и вспомнил, что у меня есть такой друган, как ты. Можно я у тебя поживу малость, да и подарки не хочется с собой таскать, понимаешь? Ну что, пустишь? — с надеждой сказал Витя.

Парень секунду помолчал, обвёл взглядом вещи Вити и громогласно объявил, надев на лицо улыбку:

— Конечно, оставайся, дружище! Моя квартира всегда к твоим услугам, родной! — Вова приблизился к Вите и приобнял его за плечо. — Только кровать у нас одна, извиняй, — озадаченно произнёс Вова. — Могу тебе диван предложить.

— И на том спасибо, — перебил его Витя и принялся расставлять вещи по местам, а подарки для мамы — новая сковородка, ибо он помнил, в каком состоянии была кухонная утварь в последний его визит домой; и для отца — три флакона сиропа для кофе, ибо Витя помнил, как горячо отец любил экспериментировать как с чаем, так и с кофе.

Квартира сразу понравилась Вите: просторная, с приглушённым светом в каждой комнате, который сам Витя до безумия любил и старался, где бы он не был, создавать вокруг себя такое же освещение — уж очень оно грело его душу, и лишь в последнюю очередь удовлетворяло его эстетическую потребность. Гостиная, она же зал, с довольно просторным диваном и пушистым белоснежным ковром, рядом с которым уже красовалась новогодняя красавица, а оттуда Вите в лицо ударило теплом — не грубым, а мягким, еле ощутимым, как будто в конце комнаты потрескивал камин. Чуть ближе к выходу находилась холостяцкая спальня Вовы с огромным экраном прямо напротив кровати, а рядом довольно уютная кухня по соседству с ванной комнатой. В центре зала, на стеклянном столике стояла ваза, доверху набитая мандаринами, лишь слегка прикрытая еловыми ветвями, а рядом уже валялись душистые шкурки. Витя подумал, что, быть может, застал хозяина как раз за трапезой. После этой мысли ему стало даже как-то стыдно за столь наглый визит. На полке возле ели Витя увидел две свечи с деревянными фитилями, вокруг которых плавало небольшое озерцо воска. От этих двух малюток весь дом благоухал елью, корицей и морозной свежестью зимней ночи. Вите на мгновение представился лес, густая еловая чащоба, мощный зимний ветер за воротник, в какой-то момент Витя даже почувствовал это морозное прикосновение. Под елью Витя к своему удивлению заметил несколько коробок в ярких упаковках с лентами наверху, какие он видел на прилавках в лавках, где ему удалось побывать в поисках идеального подарка для каждого родителя.

— Ты кому это приготовил? — не сдержался Витя, оглядывая ель в тёплых, жёлтых, ярких, точно угольки в январском костре огоньках.

— Было бы кому, Витька, было бы кому, — тяжело отозвался из кухни Вова и добавил. — Пустые они, — даже отсюда Витя почувствовал, как его друг тяжело вздохнул. Видимо, эта тема была ему неприятна, подумал Витя.

Он взял в руки одну, потряс, постучал по крышке, понял — и правда пустые.

— Ты есть будешь? — поинтересовался голос из кухни, уже грохоча посудой из шуфлядки.

— Пожалуй, не откажусь, — ответил Витя, всё же прислушавшись к зову большого друга, который за весь день поглотил лишь щедрый протеиновый батончик, и то небольшой.

За ужином Вову было не заткнуть. Он всё спрашивал и спрашивал без умолку, как будто готовил каждый вопрос заранее и также внимательно слушал ответы на свои вопросы. Когда поток вопросов всё же иссяк, Витя вдруг вспомнил о утреннем инциденте и спросил:

— Слушай, а у вас тут снега часом не валило так, что дороги не видно?

Вова нахмурился, промедлил с десяток секунд, и ответил:

— Да нет вроде. Я хоть дома и сижу днями, но в окно поглядываю иногда. Были мелкие снежинки, что уж говорить, но и заканчивались они быстро, едва земли касались — сразу таяли. А к чему ты спрашиваешь?

— Да тут просто дело такое. Ехал я значит всю дорогу — метель мела, белым-бело, хоть рисовать прямо тут начинай. А потом приезжаем на станцию — за окном что осень, пассажиры в шоке, я в шоке, один смелый правда нашёлся, ступил на платформу, да и ушёл, как не бывало ничего, как будто ничего его, бляха, не смутило. Ну я вышел, прошёлся, постоял, поворачиваюсь — а поезда как и не было. И нет чтобы дальше поехал — как в землю провалился, ни людей, ни состава, — Витя закончил свой рассказ и уставился на Вову, которого, к слову, как будто ничуть не возмутило то, о чём сейчас распинался Витя.

Вова помолчал, поглазел на Витю тупым взглядом, улыбнулся, и тут его улыбка странно сползла вниз. Парень вроде бы и улыбался, а вроде и корчился от боли, но не снаружи, а глубоко внутри. Витя не понял такого поведения приятеля и поинтересовался:

— Ну так что ты скажешь? Или так и будешь рожи корчить?

— Отдыхать. Тебе. Надо, — процедил сквозь зубы Вова, словно и не хотел говорить ничего совсем.

— Ладно, — Витя опустил глаза, протёр оба и заключил, — это всё чёртово давление, вот и всё. Ладно, ты когда пойдёшь? А то вид у тебя какой-то болезненный. Засиделся ты дома, я смотрю. Надо будет нам с тобой сходить как-нибудь, прогуляться, а то что это такое, в квартире сидеть в канун Нового года. Так дело не пойдёт. Куда-нибудь, а я тебя вытащу, — сказал Витя и с усмешкой похлопал приятеля по плечу. Тот как будто не понял, что сейчас произошло, и снова промолчал.

Витя соскрёб остатки щедрого ужина с тарелки, закинул себе в рот и поднялся с тарелкой из-за стола, по привычке вымыл за собой, и когда выходил из кухни, услышал за спиной:

— П-р-о-с-т-и, — по одной букве прошептали позади, но Витя было обернулся, но что-то назойливо кольнуло его, толкнуло из груди, остановило, и ноги сами понесли его из кухни в зал.

Витя устроился рядом, почти под ёлкой в гостиной, которая как раз граничила со спальней Вовы. Витя молча расстелил свежее постельное белье, разделся и плотно укутался в одеяло, дрожа, но не понимая, от чего. Поведение Вовы ещё со школьного детства пугало Витю, но он знал, что его друг часто мог задуматься так сильно, что просто терял связь с реальностью, порой даже смотрел в одну точку, и к своему сожалению Витя понял, что с возрастом так ничего и не изменилось. Он знал этого тихоню с первого класса. Никогда Вова не выделялся среди ровесников, хотя и возился временами с плохой компанией, но так и не стал кем-то значимым, не в глазах других людей, не даже в своих. Что уж говорить о том, что ни одна девушка ему даже близко не светила, даже не смотрела в его сторону, а каждая попытка заканчивалась, так и не начавшись.

Витя перевернулся на другой бок, от ели подальше. Свет огоньков начинал слепить Витю, в какой-то момент он даже подумал, что зря он это затеял — спать под светом. В окне, здесь, на восьмом этаже гудел ветер, где-то сквозила открытая настежь форточка, а на стене мигали часы с красной подсветкой.

Витя проснулся, когда на наручных часах стукнула полночь. Ель всё также переливалась сотнями огоньков, а их свет, как заботливая мать, обнимал Витю со спины своими ласковыми лучами. Но Вите было неспокойно. Что-то настойчиво колотилось под сердцем, подкрадывалось всё ближе к трепещущему органу, уже почти касаясь его своими холодными щупальцами, как невиданная морская тварь. От дискомфорта Витя заёрзал, завертелся, а по его рукам словно прошёл мелкий град, как будто Витя только что высунул руку через форточку под проливной дождь.

Витя спрятал руку под одеяло, зажал её между ляжек, но теплее не стало. Наоборот, теперь всё его тело сковал липкий холод, а мурашки невольно пробежали по витиной спине до самых пяток. Тут, Витя не выдержал, вскочил на ноги, и тут же перед глазами у него поплыло. От резкого подъёма кровь прилила к голове. Витя покачнулся, осел на диван и понял, что стало теплее, а на ногу ему снова капает мелкими каплями кровь. Уже в который раз Витя зажал нос рукой и направился в ванную, проклиная на этот раз странные смены температуры. Он поднялся, посмотрел в сторону ванны и обомлел: на том месте, где должна была быть ванна, теперь не было ничего, просто голая стена. От ужаса Витя отошёл назад, но не встретил теплой перины ногой. Он обернулся и обомлел. Комната была пуста, с потолка свисали чёрные нити и словно шевелились в густой темноте комнаты. Витя застыл на месте и не сумел сделать ни шагу, а только начал дышать чаще, на лбу выступил холодный пот. Парень лихорадочно осмотрелся, трясясь от ужаса как солома на ветру. «К чёрту, это всё сон, это всё грёбаный сон», — прошептал про себя Витя, а сам с большим трудом верил в то, что говорит, если верил вообще.

Тут на кухне что-то звонко разлетелось, а по плитке прошёлся лёгкий скрежет, как будто тот, кто всё ещё сидел на кухне не хотел издать и звука. Вите не хотелось выяснять, что там происходит. Он подошёл к двери в Вовину спальню, но та тоже исчезла, растворилась в свежем слое обоев, а на её месте выступила непонятная чёрная вязкая жижа, которая уже медленно растягивалась от стены до пола и наровилась коснуться Витиной ноги. Нечто, что вылезло из стены словно дышало, пульсировало и источало гнилостный запах, как если бы открыть старый, сырой подвал, где десятилетиями гнило всё, начиная от шаткой лестницы, заканчивая кашеподобными остатками от корней и картофеля. Витя тут же одёрнул ногу от противной слизи и попятился назад. Он не хотел смотреть в кухонный проём, но когда он вспомнил об этом, было уже слишком поздно. В лунном свете, в оглушительной тишине недвижимо сидел Вова, всё в той же позе, в какой он предстал последний раз перед Витей. Он безмолвно сверлил пространство перед собой и, словно разглядывая милого котёнка, улыбался, а по его щекам текли чёрные, смолистые слёзы. Внезапно он склонился над столом, повернул голову и посмотрел на Витю так, словно тот был последним, кого он увидит глазами.

— Прости, мне очень жаль, — заскулил Вова, захлёбываясь словами. В тот же момент его глаза пришли в движение, с мерзким чавканьем они полезли из черепа, высвобождая всё больше чёрной субстанции из мозга. Вова уже не скулил, он из последних сил орал что есть силы, срываясь на сип и не переставая просить прощения. — Прости меня за твоё детство, прости меня, Витенька, мне правда очень…, — тут его глаза обречённо вывалились из орбит и вывалились на стол, оставив за собой выгнившие куски кожи на месте глазниц. Тело ещё пару минут тряслось в конвульсии, пока не затихло насовсем, и во всём доме вновь не воцарилась мёртвая тишина. Витя рухнул на пол с дрожащих ног, обливаясь слезами и из последних сил сдерживая рвоту, но в какой-то момент он всё же не вытерпел и оставил весь ужин, заботливо приготовленный тем, кто сейчас сидел перед ним с собственными глазами на столе.

Как сбежал оттуда, Витя уже не помнил, он лишь вызвал скорую и ушёл, задевая мыском ботинка каждую ступеньку. Внизу его встретила тяжёлая подъездная дверь. Трясущимися руками он схватил ручку и зажал кнопку справа от себя. Навстречу ему вырвалась лишь метель, обжигая плотным снегом его разгорячённые, раздражённые от слёз глаза. Мог ли он что-то сделать? Он не знал. Перед глазами он всё ещё видел своего лучшего друга детства, с которым они весело качались на качелях, строили песочные замки и без разрешения ходили на речку, а потом всё также, вместе валялись по домам с температурой после студёной осенней воды. Помнил он и этот вечер, как тепло и по-родному он принял его в свою квартиру, пусть и без приглашения.

Не помнил Витя только того, за что должен был простить его, человека, что был с ним и в горе, и в радости и всегда выслушивал, когда Вите было тяжело, с заботой улыбаясь. А теперь… Витя зажал лицо руками и побежал. Побежал прочь от этого места, чтобы больше никогда не видеть этого подъезда, этого окна, через которое луна всё ещё ни о чём не подозревая, освещает застывший силуэт на вечно застывшей кухне.

Сознание вновь посетило Витю, но на этот раз холод был и там, далеко в его воспоминаниях, и здесь, в комнате, очень похожей на его, но в то же время слишком на неё не похожей. Его глаза больше не двигались — он замер, подобно кукле, а в голове он всё ещё не понимал, что с ним произошло. Свет замер в его глазах, искривился и теперь отражался от застывших в немом крике зрачков, как от зеркала, от тонкой глади заледеневшего стекла. Вскоре его зрачки заледенели, покрылись тонкой коркой льда, запотели от последней оставшейся капли тепла в этом слабом, неспособном себя защитить теле. Последние порывы осознания то и дело вспыхивали слабым огоньком в голове у Вити, и тут же гасли, как непоколебимая, гордая свеча на подоконнике от сурового сквозняка. Витя не понимал, почему умирает, куда пропал его любимый мир, его семья, всё то, ради чего он жил и теперь так непонятно терял. Так он и остался лежать, глядя в потолок, медленно умирая, неосознанно запираясь в своём же теле на незримый замок.

Витя был ещё жив, когда лёгкий, приглушённый свет осторожно проник в комнату. Хрупкий, женский силуэт навис над Витей и склонил аккуратную голову над его лицом. Силуэт медленно, с трепетом положил горячую, как раскалённый металл ладонь на Витину щёку, но тот ничего даже не почувствовал, а лишь подумал, словно догадался, кто перед ним. Если бы он мог говорить, он бы просипел, прошептал, даже одними губами пролепетал: Мама…

И сознание безвозвратно покинуло его, размыв насовсем такой родной, прекрасный силуэт, такие знакомые, нежные черты…

Тьма. Густая, почти осязаемая. Витя плыл по ней, всё также не в состоянии шевельнуться. Но тут руки поддались, ноги ответили его мольбам. Он дёрнулся всем телом от такой забытой свободы, и в тот же миг понял, что стоит на крыльце родительского дома. Это весьма озадачило Витю. Он обернулся. Тьма медленно расступалась перед его взором, который теперь не был скован адским холодом, веки исправно слушались, голова покорно вертелась во все стороны, а пальцы наконец-то сомкнулись в дружную кучку на ладони. Витя присел — колени согнулись. Поднял ногу — и устоял на другой ноге. Поставил ногу обратно и наконец услышал. Услышал так позабывшийся уху терпкий, скрипучий хруст снега под подошвой. Всё вокруг Вити было как обычно, всё тот же частный родительский дом, разве что колокольчики с еловой ветвью торчали из-под фонаря над головой.

Витя постучал костяшкой пальца, ощутил холод металла и вдруг от своего же стука весь напрягся. Таким резким ему показался этот звук. С минуту по ту сторону никто не отвечал. Прошло две минуты, три — Витя стучал снова, но не одна попытка так и не кончилась успехом. Витя тяжело выдохнул, и снова удивился сам себе — так непривычно было ему слышать собственное дыхание. Он что-то буркнул себе под нос, услышал свой голос, ощутил приятную щекотку в горле, от которой даже усмехнулся, но не столько из-за щекотки, сколько из-за радости за возможность говорить и слышать свой голос.

Тут, по ту сторону послышались гулкие шаги, так хорошо знакомый Вите скрип входной двери, а за ним без промедления замок щёлкнул, и дверь отворилась. На пороге перед Витей предстала она — его родная мать. Без лишних слов он кинулся ей в объятия, стукнувшись локтем, но не придав этой боли особого значения.

— Мама, мамочка, как я по тебе соскучился…, — шептал Витя в шею матери, которая в свою очередь растерялась и молча встала на месте, не зная, что сказать.

— Тише, Витенька, подарочек ты мой внезапный. Что же ты не предупредил, что приедешь, родненький? Околел небось, ты проходи, только ноги обстучи. У нас тут, правда, тоже не жарко, но и не околеешь хотя бы, — мать вырвалась из объятий сына, отошла в сторону и молча наблюдала, как сын разувается. Витя же молчал только потому, что сам не знал, что ему сказать, слова путались в его голове, мешались в один беспорядочный ком.

Витя прошёл в дом, поставил мокрые от снега ботинки к батарее, а когда прошёл в кухню, где ему в лицо тотчас хлынуло тепло, даже приятно удивился, что кровь на этот раз решила задержаться в положенном ей месте, а не сочиться из носа. Ещё с порога Витя услышал довольно громкий рождественский джаз и сразу понял, почему его стук так долго никто не слышал. Витя неловко улыбнулся, а в груди он почувствовал тепло, родное и праздничное. Витя повесил куртку на крючок в прихожей и прошёл в кухню, где и застал мать за особо старательной нарезкой оливье. Яйца, варёная морковь, колбаса летели мелкими кубиками из-под её ножа с особой ловкостью.

— Мам, давай я помогу, — сказал Витя, приблизившись к холодильнику. Женщина оставила нарезку и обратилась к сыну с улыбкой:

— Салат я сделаю, а ты можешь пока хлеб нарезать, а то вечно он у нас в последнюю очередь идёт под нож, — Витя послушно отошёл от холодильника и направился к буфету. Когда он достал доску и отрезал первый душистый ломоть, он почувствовал, что чего-то не хватает. Он замер, прислушался в голос джазмена и внезапно понял — не слышно возни в зале за стенкой, где обычно его отец с Витиной сестрой шумно обсуждали, где будет лучше смотреться та или иная гирлянда. Но сейчас Витя понял, что не слышит этого. Это не на шутку смутило его, поэтому он, отложив нож в сторону, поинтересовался:

— Мам, а где папа с Дашей?

Женщина нехотя повела взглядом куда-то мимо доски и ответила:

— Даша в школе ещё, на дискотеке, а отец в ванной, решил привести себя в порядок, чтобы Новый год встретить как подобается. Но ты же знаешь, его обычно не дозваться, — и действительно, на входе Витя не сразу приметил, что свет в ванной горит, а вода течёт, причём течёт не в пустоту, а словно кто-то стоит под напором. Витя облегчённо выдохнул, и продолжил кромсать хлеб. Вдруг, за стенкой что-то глухо рухнуло на пол, отчего Витю всего передёрнуло, а мать лишь раздражённо закатала глаза.

— Опять ему не сидится, — раздражённо буркнула под нос мать и обратилась к Вите, — дорезай хлеб и берись за овощи, а я сейчас вернусь.

— А ты куда? — непонимающе поинтересовался Витя.

— Я сказала, сейчас вернусь, что тебе не понятно? — уже повышая тон огрызнулась мать, но тут же извинилась и в ту же секунду метнулась в зал, хлопнув за собой дверью. Витя ошарашенно глянул на дверь, потупил взгляд, стараясь не думать о том, что находится за дверью, ведь он и так знал, что там новогодний стол, за которым из шампанского папа снова выстрелит пробку, когда пробьют куранты. За это он мог ручаться смело. Он дорезал многострадальную горбушку хлеба, аккуратно сложил ломтики на тарелке и вышел в прихожую. По пути ему резко захотелось пить, а на кухню идти он не хотел. Подумал, зачем идти на кухню, если под рукой ванная, которую никогда не запирали на засов. Всё равно он уже взрослый человек, да и там к тому же просто его отец. Витя потянул ручку на себя, приоткрыл дверь, чтобы спросить, может ли он зайти внутрь. Заглянул внутрь и замер. Замер не от того, что в душе, на стальном крюке болталось обезглавленное тело его отца с распоротым животом, откуда всё ещё медленно выползали, подобно змеям, багровые кишки, не от того, что ноги и руки без пальцев были разбросаны по всей ванной, а сами ободранные до кости пальцы валялись в раковине, а от того, что его вновь парализовало, а кисти стальной хваткой зажало, словно в тисках, а в тело вернулся ледяной холод. Музыка медленно начала меняться, как и звуки, как и пространство вокруг. Теперь Витя не стоял, что-то тащило его за руки по ковру подзадёр. Он никогда не возвращался в реальность, которой больше не существовало, он просто-напросто очнулся. Снова. Но теперь это было в последний раз.

Холод никуда не делся. Витя очнулся, сидя уже за праздничным столом. Вокруг было на удивление тихо. Только где-то вдалеке еле слышно гремел поднадоевший Вите джаз, вся комната переливалась огнями в полумраке, из-за спины Витя видел, как свет от новогодней ёлки заливает стол. На ярко-красной скатерти стояли салатницы с селёдкой под шубой, оливье, который и готовила Витина мама, «цезарь», мясная нарезка, а напротив Вити, насаженная на острый выступ стула, торчала голова. И в чертах её Витя узнал Дашу, свою младшую сестрёнку, которая только недавно пошла в восьмой класс. Витя был готов кричать, но лишь зашёлся глухим сипом, и только сейчас, оттаяв от подвального холода, он понял, что уже его шея разорвана. Витя в ужасе попытался встать, но не смог. Тогда он заёрзал на месте, но всё также тщетно. Ноги до сих пор не слушались его. Вдруг, его взгляд тяжёлым молотом рухнул на одну из тарелок. Истощённый мозг больше не знал, как реагировать на тот кошмар, что царил вокруг. В тарелке Витя увидел собственные уши, сухие, криво вырезанные со слуховым проходом. До этого Витя думал, что слышит, но теперь он понял, что звуки он просто помнил, как последнее, что уловил его мозг.

Тут, дверь комнаты распахнулась, и на пороге показалась… кто угодно, но не его мать. Чёрная, как смоль, уродливая, с отвисшей на шматке кожи челюстью, она, или, вернее в будет сказать, оно ломаными движениями приближалось всё к столу. Если бы Витино сердце могло биться, оно бы выпрыгнуло из груди ко всем чертям, но и оно, вероятнее всего, уже давно лежало здесь, на этом столе, среди еловых ветвей. Фигура ступила ближе, и Витя увидел тот же самый пульсирующий сгусток в её груди, источающий вязкую чёрную жидкость, похожий на сердце, точно такой же, какой Витя видел тогда, в квартире Вовы… если он и правда там был. За собой оно одной рукой тащило туловище отца, а в другой держало голову. Оно усадило туловище за стол и с силой вдавило голову другой рукой в плечи, отчего та треснула и стала похожа на расколотую голову старой пыльной куклы. Когда существо закончило с отцом, оно метнулось к Вите, заглянуло ему в глаза, с силой надавило ему на голову, чтобы он склонил её вниз, а после чёрной, гнилой рукой с силой откинуло скатерть с Витиных колен…

Он мог кричать. Мог биться в конвульсиях ещё там, в подвале, где он был всё это время без всякого сомнения. Но сейчас он здесь. Сидит. На обрубке позвоночника. Без ног. Без таза. Без нижней части тела. Несомненно, мёртвый и такой же холодный, как тот проклятый подвал. Теперь он понял всё, как и то, что лучше бы он умер ещё там, в подвале. Мать заботливо посмотрела ему в глаза, улыбнулась и сказала, причём сказала не губами, а мыслями, так, что Витя её услышал:

— Не волнуйся, Витенька, всё хорошо. Видишь, мы в кругу семьи, никого другого рядом нет, да и не нужно. Посмотри, как мы счастливы. Разве дождёшься от этих иродов внимания семье? Нет конечно, можешь даже не отвечать. Но знаешь, я научилась прощать. И теперь видишь, мы все счастливы, за праздничным столом, — она сделала паузу и продолжила всё там же, в голове у Вити, — даже того мальчика Вову можно было простить. Я поэтому и пришла за ним, у него просторный дом, и такой же просторный разум, но до чего же душно там. Ты молодец сынок, я видела, что случилось в детстве. Видела, как этот урод, ещё и сверстник, напоил тебя и воспользовался тобой… Я знаю, ты, может, забыл об этом, но я помню, как ты закрыл его в том доме, как он мучался в том подвале, а в голову ему лезли споры, плодились, приживались, как в нём поселилась я, пока не вылезла вместе с глазами. С тех пор у нас дома и стало так влажно, иначе они бы не выжили во мне, иначе я бы больше не знала всего, что происходит с тобой. Я же волновалась за тебя, думала, что с тобой стало после твоего ухода, изменился ли ты после Вовы. А ты не растерялся, ха-ха, девушку-красавицу нашёл, умница. Она тоже помогала тебе, играла твою роль, пока ты играл роль жертвы наедине с этим уродом. А его мысли, ой, как хорошо, что ты не видел их…

И тут Витя вспомнил всё. Вспомнил, как разыграл своё и Вовкино похищение, как отыграл бедную жертву среди холодных бетонных стен, а затем заставил забыть об этом своего лучшего друга. И Вита помогала ему. Так значит… И Витя осознал, что видел всё годом ранее, в те самые месяцы, когда планировал отправить своего друга в тот дом. Как его называют местные, Дом пустот. Много же людей там пропало, и не только там — любой дом мог стать Пустотным, независимо от места и города. Любой, без исключения, особенно в домах, где в подвалах сохранялась средняя температура. Если дом ещё не стал таковым, это лишь вопрос времени, и зачастую не такой уж и долгий. И если в том доме кто-то живёт — он уже никогда не увидит свет, даже не подозревая, что в стенах некогда уютной обитель уже расползаются тысячи спор, беззвучно ползут сквозь бетон, просачиваются сквозь всё, чего коснётся, и это будет уже не остановить. И Витя знал всё это. Он сам и принёс в дом Пустотные споры, разнёс заразу по всем3 подвалу, который после этого сильно изменился, исказил саму реальность, проник глубже, туда, куда Витя даже не думал его запускать. Только сейчас он понял, что натворил, сгубив столько семей, которые сейчас могли бы мирно готовится к новогоднему чуду, смеяться, петь песни, а дети бы радостно кружили хороводы вокруг лесной красавицы в роскошном наряде. А теперь они бездумно бродили по лабиринтам из лестниц собственного дома, чёрные, потерянные и потерявшие всякую надежду понять, зачем они здесь, и как отсюда выбраться. Дети, совсем маленькие карапузы, старики мельтешили в полной темноте, ударялись об стены, падали с лестниц, разбивали головы, но всё же шли дальше, сами не понимая зачем, без возможности умереть, ибо Дом пустот ни за что не отпустит, как бы ты того не хотел. И даже смерть здесь не властна, а только боль и бесконечные страдания, пока Дом не проголодается и не выберет того, кому уготовано стать его пищей.

— Ну что? — встрепенулась мать. — К нам гостья собирается. Пойду её встречу, а ты подожди тут, отведай чего-нибудь. Я столько всего наготовила, м-м-м, а то смотри, как исхудал, — сказав это, мать радостно встрепенулась, не снимая с лица улыбки, и её чёрная фигура исчезла во мраке кухни, став с тьмой одним целым.

Витя был готов убежать, сделать всё возможное, чтобы Вита никогда не пришла сюда и осталась цела, но даже ног его лишили не по его воле, а что уже говорить и том, чтобы подняться и что-то изменить. В душе он глубоко, надрывно рыдал, щурил глаза от боли и отчаяния был готов ломать всё, что попадётся под руку. Но он не мог. Без ног. Без жизни. Без права сделать шаг, пока это не понадобится кому-то другому. Кому угодно, но не самому Вите.

Девушка в синем пуховике скромно прошла по едва освещённой улице, но сразу приметила вдалеке высокий, обвитый самыми всевозможными гирляндами и украшениями дом, из окон которого свет так и сочился, рвалась наружу светомузыка, а ёлка в холодных, мерцающих огоньках словно пленяла к себе внимание каждого, кто посмотрит на её блистательный небесный наряд. Девушка потянулась к телефону и тонкими, аккуратными пальцами набрала сообщение:

— Ого, а у вас там весело! Я могу присоединиться?

В чат тут же прилетело:

— Мы все тебя уже ждём!

Девушка радостно, чуть ли не вприпрыжку направилась в сторону дома, предвкушая замечательный праздник в компании семьи любимого человека, а снег, словно заведомо зная, что на завтра здесь будет тихо, пустился по следам кожаных сапог, скрывая их навсегда от людской суеты.

А вьюга, словно почуяв, что её время настало, подняла снег в морозный, пропитанный запахом стужи воздух, и в каждом закоулке, в каждой кроне зашептала лишь одну фразу: «За самые, даже безрассудные наши желания зачастую платим далеко не мы, а те, кто оказывается рядом, кем бы они не были».