Власть любой ценой: краткая история древнегреческих тиранов

Слово «тиран». Какая картинка появляется у вас в голове, когда вы его слышите? Сразу же рисуется образ какого-нибудь усатого латиноамериканского диктатора в тёмных очках-авиаторах, персонажа из голливудского боевика категории «Б». Такой, знаете, потный, злобный мужик, который орёт на подчиненных, расстреливает всех, кто косо посмотрел, и сидит на золотом унитазе, упиваясь своей безграничной властью. В общем, концентрированное зло, сгусток всего самого мерзкого, что только можно выжать из человеческой натуры. Эдакий Саддам Хусейн на максималках, смешанный с доктором Зло. И самое смешное в этой истории то, что древние греки, которые, собственно, и подарили нам это сочное словечко, поначалу не вкладывали в него столько чернухи. Для них это был, по сути, технический термин, почти нейтральный, как сегодня «гендиректор», «проектный менеджер» или, если хотите, «кризисный управляющий».

Изначально слово «тюраннос» (τύραννος) даже не было греческим. Эллины, люди предприимчивые, подцепили его где-то на востоке, предположительно у лидийцев, где-то в VII веке до н.э. И означало оно — «узурпатор». Не законный царь-батюшка, который получил свой трон по наследству от папаши, а тот, в свою очередь, от своего папаши, и так далее до какого-нибудь волосатого героя, зачатого лично Зевсом. Нет. Тиран — это просто хваткий, амбициозный мужик, который в нужный момент подсуетился, проявил, так сказать, предпринимательскую жилку и забрал власть себе. Хороший он при этом был человек или конченая мразь — это уже совершенно другой вопрос, который современников интересовал далеко не в первую очередь. Главное — он был эффективен. Он был результатом, а не процессом.

Первым, кто щегольнул этим модным восточным словечком в греческой литературе, был поэт Архилох с острова Парос. Прожжённый циник, рубаха-парень, ветеран и наёмник, который не стеснялся писать о том, как однажды, убегая с поля боя, он бросил свой щит, чтобы спасти задницу, заявив, что жизнь дороже, а новый щит он себе ещё купит. Так вот, этот самый Архилох, размышляя о баснословных богатствах лидийского царя Гигеса, который, по одной из легенд, пробрался на трон через спальню царицы, как бы между делом замечает: «До злата Гигеса нет мне дела, не завидую я ему и не жажду великой тирании». В его устах «тирания» — это просто синоним абсолютной власти и несметных сокровищ. Эдакий джекпот, сорванный в государственной лотерее. Лично ему, Архилоху, это всё даром не сдалось, но сама по себе опция выглядит довольно заманчиво. Никакого морального осуждения, просто констатация факта: есть такой способ жить — богато, во власти, и чтобы все тебя боялись. А уж как ты эту власть получил, соблазнив царицу или перерезав глотки конкурентам, — дело десятое.

Конечно, со временем отношение к явлению стало меняться. Понадобилось несколько столетий, чтобы слово «тиран» обросло жирком негативных коннотаций и превратилось в то самое ругательство, которым мы пользуемся сегодня, чтобы заклеймить любого неугодного политического лидера. Главными пиарщиками этого «чёрного бренда» стали философы-интеллектуалы, в первую очередь афиняне Платон и Аристотель. Сидя в своих академиях и лицеях, они строчили трактаты, где методично доказывали, что тирания — это худшая, самая извращенная и больная форма правления. Раковая опухоль на теле здорового государства-полиса. Платон в своем «Государстве» вообще изображает тирана как самого несчастного из смертных, раба своих самых грязных желаний, который живёт в вечном страхе и не знает ни дружбы, ни любви. Аристотель, будучи человеком более системным, в своей «Политике» классифицировал тиранию как выродившуюся монархию, где правитель заботится не об общем благе, а исключительно о наполнении собственного кармана и удовлетворении своего эго. Но все это было уже потом, в IV веке до н.э., когда эпоха тиранов, по сути, закончилась. А в VII–VI веках, в так называемый «архаический период», все было гораздо прозаичнее, грязнее и, чего уж там, интереснее.

Чтобы понять, откуда вообще пошла эта мода на захват власти, нужно заглянуть в суть тогдашнего греческого общества. Власть в большинстве городов-государств, полисов, принадлежала узкой прослойке аристократии — эдаким «сливкам общества», которые кичились своими родословными, восходящими чуть ли не к Гераклу. Эти люди, которых называли «агатой» (ἀγαθοί, то есть «лучшие»; единственное число — «агатос» / ἀγαθός, отсюда же происходит название камня агат и жеское имя Агата), владели лучшими, самыми плодородными землями, сидели во всех советах и судах и искренне считали, что так будет всегда, потому что они — голубая кровь, белая кость, а все остальные — так, быдло для обслуживания их интересов. Но экономика не стояла на месте. Греки активно осваивали моря, основывали колонии от Чёрного моря до Испании, развивалась торговля, появлялись новые ремёсла. И вместе с этим рос слой людей, у которых денег в сундуках было уже не меньше, чем у знати, а то и побольше.

Какой-нибудь ушлый судовладелец из Коринфа, гонявший свои корабли в Египет за зерном, или владелец гончарной мастерской в Афинах, чьи расписные вазы раскупались по всему Средиземноморью, мог быть сказочно богат. Но в политическую элиту его не пускали. Для аристократов он все равно был «какос» (κακός — «плохой», «низкий», множественная форма — «какой», κακοί), выскочка без роду и племени, нувориш, «новый грек». Естественно, этим «новым богачам» было до смерти обидно. Они ворочали огромными деньгами, давали работу сотням людей, на свои кровные снаряжали корабли для защиты города, а в управлении этим самым городом участвовать не могли. Право голоса имели только те, у кого в предках числился какой-нибудь очередной сын Зевса. Недовольство копилось, как пар в закрытом котле, который вот-вот рванёт.

К слову, привычное русскому уху «кака» и греческое «kakoi» (κακοί) происходят от одного и того же древнего праиндоевропейского корня *kakka-, который был, по сути, детским словом для обозначения акта дефекации и, собственно, экскрементов. В русском языке (как и во многих других) слово «кака» так и осталось в детской речи, сохранив свое прямое «туалетное» значение — что-то грязное, плохое, нечистоты. А вот в древнегреческом языке произошла трансформация. Слово «kakos» (κακός), изначально означавшее что-то физически отвратительное и грязное, со временем приобрело переносное, метафорическое значение. Им стали называть все «плохое» в широком смысле: плохое качество, дурной характер, низкое происхождение, зло.

И вот тут появился новый фактор, который изменил правила игры навсегда. Этот фактор — гоплит. Тяжеловооруженный пехотинец. Это была настоящая военная революция. Раньше как было? Война была делом аристократов. Выезжали на колесницах такие вот «герои», как в «Илиаде», обвешанные бронзой, и устраивали дуэли, пока их челядь где-то на заднем плане махалась дубинами. Теперь все изменилось. Основой армии стала фаланга — плотный строй пехотинцев, защищенных большими круглыми щитами (аспи́сами, хотя сегодня их часто и не совсем точно именуют гоплонами), в шлемах, панцирях и поножах. И вот тут ключевой момент: доспехи эти стоили дорого. И бедняк-батрак попросту не мог купить себе полный комплект, так называемую «паноплию», но зато её мог себе позволить тот самый представитель среднего класса — зажиточный фермер, ремесленник, торговец. Тот самый человек, который имел собственность, но не имел политических прав.

Такие люди, стоя плечом к плечу в фаланге, быстро осознали простую вещь. Успех в бою теперь зависел не от личной доблести какого-нибудь аристократа-героя, а от слаженности и дисциплины всего строя. В фаланге ты чувствовал локоть соседа. Твоя жизнь буквально зависела от того, удержит ли он свой щит, чтобы прикрыть твой левый бок, а его жизнь — от тебя. Это порождало коллективное чувство товарищества, корпоративной солидарности и, главное, осознание собственной силы. Мужики, которые вместе проливали кровь на поле боя, защищая свой город, возвращались домой и начинали задавать очень резонный вопрос: «Какого хрена? Если мы можем защищать этот город, рискуя своими жизнями, почему мы не можем им управлять? Почему какие-то спесивые аристократы, которые на войне часто отсиживаются в тылу, решают за нас, как нам жить?»

И вот здесь, в этой атмосфере социального конфликта, и появились тираны. Как правило, это был не какой-то мужик из народа, не местный Спартак. Чаще всего это был амбициозный аристократ, эдакий «отщепенец» из правящей элиты. Может, его чем-то обидели свои же собратья по классу, не дали нужную должность, отжали кусок земли или увели жену. Или он просто оказывался сообразительнее других и раньше прочих ощущал дуновение ветра перемен. Как бы там ни было, но он видел это глухое недовольство «новых богачей» и простого люда и понимал: это его шанс. Он начинал разыгрывать из себя «друга народа», «отца нации». Он выступал на народных собраниях, произносил пламенные, зажигательные речи, обещал всем всё и сразу: передел земли, отмену долгов, обуздание зарвавшейся знати. Ну чисто Ленин на броневике. И в конце концов, опираясь на поддержку вооруженной толпы — тех самых гоплитов, которые видели в нём своего лидера, — он совершал государственный переворот. Так на свет появлялся новый правитель — тиран. И аристократия, которая веками правила безраздельно, вдруг с ужасом обнаруживала, что их мир рухнул. Чистый популизм, скажете вы. Но это работало.

Одним из первых таких «народных менеджеров» стал Питтак из Митилены, что на острове Лесбос. Его история очень показательна. Он не был аристократом до мозга костей, за что его люто ненавидел поэт-аристократ Алкей, который в своих стихах крыл его последними словами, обзывая «пузатым», «плоскостопым» и «треснувшим» простолюдином. Граждане Митилены, уставшие от бесконечных кровавых разборок между знатными кланами, которые буквально рвали город на части, сами, добровольно, выбрали Питтака на роль «эсимнета». Это, по сути, выборный тиран, наделенный чрезвычайными полномочиями на определенный срок, чтобы навести в городе порядок. Такой, знаете, антикризисный управляющий с диктаторскими полномочиями.

И Питтак с задачей справился блестяще. Он правил десять лет, с 590 по 580 год до н.э. За это время он издал свод мудрых законов, один из которых, например, гласил, что за преступление, совершенное в пьяном виде, наказание должно быть вдвое строже. Он прекратил внутренние усобицы, укрепил экономику города, а потом, что самое удивительное и почти невероятное для человека, вкусившего абсолютной власти, добровольно сложил с себя полномочия и удалился на покой. Прожил еще десять лет как простой, уважаемый гражданин. Греки настолько его ценили, что посмертно включили в канонический список «Семи мудрецов», наряду с Фалесом и Солоном. То есть, в данном конкретном случае, тирания оказалась не злом, а эффективным лекарством от аристократической анархии, которая была куда хуже. Аристотель, который любил все раскладывать по полочкам, позже писал, что такая форма правления, как у Питтака, была «деспотической по своей сути, но царской по своему происхождению», так как правителя выбирали, и правил он над подданными, которые сами этого хотели. Как поётся в одной дурацкой песенке, «Сталина! Сталина! Пацаны устали, на...».

Но, конечно, далеко не все тираны были такими паиньками, как Питтак. Чаще всего они приходили к власти через кровь и насилие, и удерживали ее теми же самыми методами. Возьмем, к примеру, Фидона из Аргоса, деятеля ещё более раннего, примерно середины VII века до н.э. Этот персонаж изначально был вполне себе законным царём, но в какой-то момент решил, что царских полномочий ему маловато для полного счастья. Он совершил переворот, подмял под себя весь государственный аппарат и превратился в полноценного тирана. Он был человеком жёстким, воинственным и очень деятельным. Считается, что именно он первым в материковой Греции начал чеканить серебряную монету по эгинскому стандарту и ввел единую систему мер и весов, которая получила название «фидоновых мер». Это, безусловно, был огромный шаг вперёд, который невероятно стимулировал развитие торговли. Но при этом он не стеснялся силой навязывать свою волю соседям, восстановив былое могущество Аргоса, и даже попытался захватить контроль над священными Олимпийскими играми, выгнав оттуда законных распорядителей — элидцев — и самолично проведя игры в 668 году до н.э. Для греков это было неслыханным святотатством.

Или, например, тирания семейства Кипселидов в Коринфе, которая продержалась аж 73 года (с 657 по 584 год до н.э.) — абсолютный рекорд по тем временам. Ее основатель, Кипсел, был сыном аристократки из правящего клана Бакхиадов, но его отец был простолюдином. Поэтому правящая верхушка его презирала и считала полукровкой. Согласно легенде, которую нам пересказывает Геродот, дельфийский оракул предсказал, что сын этой женщины принесет Коринфу много бед и свергнет Бакхиадов. Аристократы, правившие городом, решили не дожидаться неприятностей и отправили десятерых убийц, чтобы избавиться от младенца. Но мать, почуяв неладное, спрятала ребенка в сундук (по-гречески «кипселе», отсюда, якобы, и его имя). Убийцы, войдя в дом, не нашли мальчика и ушли ни с чем, постеснявшись устроить обыск. Мальчик вырос, затаив смертельную обиду, и, став взрослым, возглавил народное восстание. Придя к власти, он устроил своим врагам-аристократам настоящую резню: кого-то казнил, кого-то изгнал, а их огромное имущество конфисковал и раздал своим сторонникам. Аристотель позже отмечал, что Кипсел был настолько уверен в народной поддержке, что даже не держал телохранителей, что для тирана было абсолютной экзотикой. Он правил 30 лет, и это было время расцвета Коринфа. Он прекрасно понимал простую истину, которую потом усвоят многие диктаторы: пока народ сыт, обут и при деньгах, ему глубоко плевать, каким именно образом правитель получил свою власть и сколько аристократов для этого пришлось пустить в расход. Как выразился Аристотель, Кипсел стал «вождём народа» («демагогос» — да, отсюда и происходит термин «демагог»).

Его сын, Периандр, который правил после него, был уже совсем другим человеком. Он унаследовал власть, а не завоевал её, и это определённым образом сказалось на формировании его личности. Он продолжил дело отца по укреплению Коринфа, превратив его в один из самых богатых и могущественных городов Греции. При нём были построены дороги, процветали искусства и ремёсла, коринфская керамика стала лучшей в эллинском мире. Он даже затеял грандиозный инфраструктурный проект — «диолк», каменную дорогу-волок через Коринфский перешеек, по которой корабли перетаскивали из одного моря в другое. Это была, по сути, первая в мире железная дорога, только вместо рельсов были каменные желоба, а вместо локомотивов — мускульная сила рабов. Этот проект приносил казне колоссальные доходы от пошлин. Периандр был настолько богат, что, по легенде, даже хотел отменить все налоги в городе, но потом передумал — видимо, решил, что не стоит слишком баловать народ, а то еще расслабится. Зато он был большим ценителем искусств и собрал при своём дворе лучших поэтов и музыкантов того времени, вроде Ариона, который, по преданию, изобрел дифирамб — жанр, из которого потом вырастет трагедия. Но при всем этом он был жестоким, подозрительным параноиком. С этим связана одна поучительная история, которую потом пересказывали все кому не лень как идеальное руководство для начинающего диктатора. Однажды ещё молодой и начинающий тиран Периандр отправил посланника к своему коллеге и другу, тирану Милета Фрасибулу, с простым вопросом: как лучше всего управлять государством, чтобы удержать власть и не быть свергнутым? Фрасибул, вместо того чтобы дать прямой ответ, молча повёл посланника в поле, где росла пшеница. Там он так же молча прошёлся по полю и сбил своей палкой все самые высокие, самые крупные колосья, которые хоть немного выдавались над остальными. Посланник вернулся в Коринф и в полном недоумении рассказал о странном поведении милетского тирана. Периандр был юношей сообразительным и тут же всё понял. Совет был прост: хочешь править спокойно — уничтожай всех, кто хоть немного высовывается. Всех самых ярких, самых талантливых, самых амбициозных и популярных граждан, которые теоретически могут составить тебе конкуренцию. И Периандр, судя по всему, следовал этому совету всю свою долгую жизнь.

Существует и куда менее красивая, но куда более прохладная история, рассказанная Геродотом и Диогеном Лаэртским, о том, как он, заподозрив свою жену Мелиссу в измене, в припадке гнева то ли забил её до смерти, то ли столкнул с лестницы. А потом, якобы, раскаявшись, стал сожительствовать с её трупом и заниматься с ним некрофилией. Правда это или чёрный пиар от его многочисленных врагов, мы уже никогда не узнаем. Но дыма без огня, как говорится, не бывает. Именно такие истории, реальные или выдуманные, и начали формировать тот самый негативный, зловещий образ тирана, который потом подхватят и разовьют философы. Как бы то ни было, отношения Периандра с сыновьями после этого окончательно разладились. Младший и любимый сын, Ликофрон, узнав от деда правду о смерти матери, возненавидел отца. Периандр сначала пытался его вразумить, а потом сослал на Керкиру (современный Корфу), коринфскую колонию. В старости тиран захотел передать власть Ликофрону и помириться с ним, но жители Керкиры, боясь, что отошедший от дел Периандр переедет к ним и установит свои порядки, на всякий случай убили его сына. Так великий тиран Коринфа остался в полном одиночестве и умер, оставив после себя процветающий город и репутацию чудовища, которое сожрало собственную семью.

Судьба династии Кипселидов — это наглядная иллюстрация типичного жизненного цикла тирании. Основатель, Кипсел, приходит к власти на волне народного гнева, действует как спаситель и благодетель, умирает в поч`те. Его сын, Периандр, закручивает гайки, превращает государство в эффективную, но безжалостную машину, достигает пика могущества и тонет в паранойе и семейных трагедиях. А внук, Псамметих, сын Горга и дочери Кипсела (соответственно, племянник Периандра), наследует уже не власть, а ненависть, накопленную за два поколения. Ему уже нечего предложить народу, кроме имени своего деда и жестокости своего дяди. Он продержался у власти всего три года. Три жалких года, после которых коринфяне с радостью снесли режим, который еще семьдесят лет назад они сами же и привели к власти. Этот цикл — от народного героя до ненавистного деспота — был практически неизбежен. Власть, полученная силой, могла держаться только на силе, а сила имеет свойство истощаться, особенно когда она не подкреплена ни традицией, ни законом, ни искренней поддержкой граждан. Тирания была как допинг для полиса: она давала резкий прилив сил, позволяла ставить рекорды, но в долгосрочной перспективе разрушала организм изнутри, приводя к неизбежному краху

Еще один яркий персонаж той бурной эпохи — Феаген из Мегары. Он пришёл к власти классическим популистским путем, который потом будут повторять многие. Чтобы заручиться поддержкой бедняков, он устроил показательную акцию: со своими сторонниками напал на стада скота, принадлежавшие местным богачам, и перебил их. Для нас сегодня это звучит как дикий вандализм. Но тогда это был мощный символический жест, понятный каждому. Земля, плодородная равнина, которую можно было бы засеять зерном, чтобы накормить голодных, использовалась аристократами как пастбища для их овец и коз, что приносило им огромную прибыль от продажи шерсти. Уничтожая эти стада, Феаген как бы говорил: «Я с вами, простой народ, против этих зажравшихся скотов-олигархов, которые ценят своих баранов больше, чем человеческие жизни». Поэт-аристократ Феогнид, которого Феаген, скорее всего, изгнал из родного города, позже писал гневные, пропитанные ненавистью вирши, проклиная тирана и тех «невежественных» граждан, которые привели его к власти и разрушили «справедливый» старый порядок.

Короче говоря, ранние тираны были похожи на агрессивных стартаперов-рейдеров, которые врывались на рынок, где до этого веками царила сонная, неповоротливая монополия старой аристократии. Они действовали дерзко, не по правилам, ломали старые и строили новые империи. И, как в любом рискованном бизнесе, кто-то из них создавал действительно прорывные, инновационные продукты, которые выводили их полис в топ-листы, а кто-то просто спускал все активы в трубу, оставляя после себя лишь хаос, долги и горы трупов. Но даже самые отбитые психопаты из них, вроде сицилийского Фаларида, правившего в Акраганте (современный Агридженто) в середине VI века до н.э., умудрились оставить свой след в истории, пусть и кровавый.

Этот товарищ прославился не строительством храмов или мудрыми законами, а изобретением особо изощренного, садистского и, надо признать, креативного способа казни. По его личному заказу афинский медник по имени Перилл (по другим источникам — Перилай) создал огромного полого быка из бронзы. Внутрь, через специальную дверцу в боку, сажали несчастную жертву, а под брюхом быка разводили огонь. Металл медленно раскалялся, и человек внутри заживо запекался, как курица-гриль. Но это еще не все. Конструкция была с выдумкой: внутри быка, в районе головы, была встроена сложная система трубок и клапанов. Крики и стоны мученика, проходя через эту акустическую систему, превращались в рев, похожий на рев разъяренного быка. То есть тиран и его гости могли наслаждаться не только зрелищем, но и звуковым сопровождением. Говорят, первым, кто опробовал этот «аттракцион», стал его же создатель, Перилл. Фаларид, приняв работу, цинично заявил, что мастер должен первым продемонстрировать свое творение, и приказал засунуть его внутрь. Правда, достали его еще живым, чтобы не осквернять быка смертью его же творца, а потом просто сбросили со скалы.

В Сикионе сто лет правила династия тиранов Орфагоридов, самым известным из которых был Клисфен. Он тоже вёл себя как типичный тиран: опирался на местное, неаристократическое население, а чтобы унизить знать, имевшую дорийское происхождение (кто такие дорийцы — мы скажем чуть ниже), он переименовал их племена-филы, дав им оскорбительные названия, производные от слов «свинья», «осёл» и «поросёнок», а свою собственную филу, ионийскую, назвал «архелаи» — «владыки народа». Это была продуманная политика стравливания разных групп населения, чтобы укрепить свою единоличную власть. При этом Клисфен был баснословно богат и могущественен. Геродот подробно описывает, как он устроил грандиозный кастинг женихов для своей дочери Агаристы. Со всей Греции и даже из Италии в Сикион съехались самые знатные и богатые юноши. Целый год они жили во дворце Клисфена, который испытывал их мужество, ум и воспитание. В финале остались двое афинян — Гиппоклид и Мегакл. Гиппоклид был фаворитом, но на заключительном пиру он напился и начал отплясывать на столе, в том числе стоя на голове. «Ты, сын Тисандра, проплясал свою свадьбу», — брезгливо бросил ему Клисфен, на что бухой Гиппоклид равнодушно ответствовал: «А Гиппоклиду наплевать!» Победил Мегакл из знатного, но имевшего дурную репутацию афинского рода Алкмеонидов (о них мы поговорим отдельно).

Прежде чем двинуться дальше, нужно сделать пару пояснений относительно этнической карты тогдашней Греции и понять, кто такие дорийццы и ионийцы (они же — ахейцы). Если коротко, дорийцы это «понаехавшие». Это волна греческих племен, которая вторглась в Грецию с севера в конце II тысячелетия до н.э. (историки называют это «Дорийским вторжением»). Это были суровые, воинственные племена, которые, по сути, снесли старую микенскую цивилизацию (тех самых ахейцев, что воевали под Троей). Они захватили почти весь Пелопоннес, где и находится Сикион. И, естественно, как любые завоеватели, они стали правящей кастой. Это были аристократы, землевладельцы, «голубая кровь». Они были как норманны в Англии или варяги на Руси — военная элита, которая нагнула местных и села им на шею. Вся их власть держалась на силе и на кичливой гордости своим «чистокровным» дорийским происхождением. Ионийцы (ахейцы) же стали, по сути, людьми второго сорта. Они могли быть ремесленниками, торговцами, даже богатыми, но к высшей власти, к управлению полисом, их не допускали. Дорийская аристократия смотрела на них свысока, как на «неполноценных».

Клисфен же, как и его дед Орфагор (основатель династии), как раз не был дорийцем. Он был выходцем из этой самой старой, коренной, до-дорийской знати. Его семья, видимо, была богатой и влиятельной, но для спесивой дорийской аристократии они все равно были «чужаками», «выскочками» не той крови. Поэтому, став тираном, Клисфен тут же отыгрался на вчерашних обидчиках-дорийцах и дал их племенам новые, оскорбительные названия (гиаты (Ὑᾶται) — от hys (ὗς), «свинья», то есть — «свинятники»; онеаты (Ὀνεᾶται) — от onos (ὄνος), «осёл», то есть — «ослятники»; хойреаты (Χοιρεᾶται) — от choiros (χοῖρος), «поросёнок», то есть — «поросятники»), а своё племя — возвысил.

Таким образом, мы видим, что тирания была сложным, многогранным и, главное, абсолютно логичным явлением для своего времени. Она рождалась из социальных противоречий, из борьбы старого и нового, из жажды справедливости и банальной, животной жажды власти. Тираны были очень разными: мудрыми законодателями и кровавыми деспотами, меценатами и параноиками, строителями и разрушителями. Но почти все они, преследуя свои личные цели, делали одно важное дело: они ломали хребет старой родовой аристократии. Они силой сбивали спесь с этих «лучших людей», централизовали власть, создавали единое правовое и экономическое пространство в рамках своего полиса, поощряли торговлю и ремёсла, потому что именно это приносило деньги в их личную казну.

Часто именно при тиранах город переживал свой невиданный расцвет. Они строили храмы, прокладывали водопроводы, укрепляли городские стены, устраивали пышные общественные празднества. Все это, конечно, делалось не из чистого альтруизма. Грандиозные стройки и фестивали были отличным способом пустить пыль в глаза, показать всем величие своей власти, а заодно и обеспечить работой и хлебом городскую бедноту, которая была их основной социальной опорой. Но, так или иначе, эти действия объективно способствовали развитию полиса как единого гражданского, культурного и экономического организма. Тираны, сами того не желая, готовили почву для следующей формы правления — демократии. Сломав власть узкого круга знатных семей, они наглядно показали народу, что существующий порядок вещей не является чем-то незыблемым, данным богами от сотворения мира. Что его можно и нужно менять. И когда тирания, выполнив свою историческую миссию по разрушению старого, сама становилась тормозом для развития, её сносили, и на расчищенном месте возникало что-то новое. В Афинах, например, этим новым стала демократия. Но это уже, как говорится, совсем другая история.