Вместе

Тишина была самой страшной пыткой. Не полная, нет. Ее разрывали те самые звуки: глухой, влажный шорох тела о стену в коридоре и прерывистый, хриплый выдох, больше похожий на бульканье. Этот звук стал саундтреком его заточения.

Марк сидел на холодном полу кухни, прислонившись к дверце посудомойки. В руках он сжимал последнюю банку тушенки, как якорь, удерживающий его в реальности. «Семь дней», — промелькнуло в голове. Семь дней с тех пор, как его мир сузился до площади этой трехкомнатной квартиры. Семь дней, как за дверью в прихожей, в двух метрах от него, находилась Елена. Бывшая Елена.

Он закрыл глаза, и перед ним всплыло ее лицо. Не то, что сейчас — с мутными, ничего не выражающими глазами и полуоткрытым ртом, из которого капала темная жидкость. А то, каким оно было: живым, озорным, с ямочками на щеках, когда она смеялась. Они смеялись здесь, на этом самом полу, собирая паззл. Он нашел под диваном кусочек с глазом совы. Всего неделю назад.

Мысли путались, цепляясь за прошлое, пытаясь найти точку отсчета, где все пошло не так. Вечерние новости, сначала тревожные, потом панические. Сообщения о «массовых беспорядках». Потом крики на улице. А потом стук в дверь. Ее голос: «Марк, открой! Ради Бога!» Он открыл, впустил ее, запах дыма и крови. Она была в слезах, вся тряслась. Он обнял ее, чувствуя, как бешено стучит ее сердце. А потом увидел, как ее глаза затягиваются белесой пленкой.

Адреналин придал ему сил оттолкнуть ее и запереться в кухне. А через несколько часов, услышав уже не ее крики, а тот самый хриплый вой, он понял — Елены больше нет. Есть только Это.

Он встал, подошел к щели между дверью и косяком. Стараясь не дышать, Марк заглянул в коридор. Она стояла спиной к нему, неподвижно, упираясь лбом в стену. Ее волосы, когда-то шелковистые и пахнущие грушей, теперь были спутаны и покрыты чем-то темным.

В горле встал ком. Это была не просто тварь. Это был ходячий памятник его счастью, его самой большой потере. Убить ее? Как? Топором, который валялся в чулане? Ударить по голове? По тому месту, которое он целовал, шепча, как он ее любит? Невозможно. Это было бы святотатством, окончательным уничтожением последнего, что от нее осталось.

Но и жить так тоже было нельзя. Еда заканчивалась. Вода в кране сегодня утром перестала течь. Он был в ловушке. Ловушке из воспоминаний и плоти.

Он вернулся на кухню, его взгляд упал на фотографию на холодильнике. Они на пляже, загар, улыбки до ушей. Он сжимал ее за талию, а она закинула голову назад, смеясь. «Почему я? Почему мы?» — бессильно сжал он кулаки. Злость, острая и бесполезная, подкатила к горлу. Злость на вирус, на правительство, на весь этот сломанный мир. Но больше всего — на себя. За то, что не спас. За то, что не может сейчас сделать то, что должен. За то, что просто сидит и ждет.

Ночь опустилась на город, погрузив квартиру во мрак. Марк не включал свет. Он сидел в гостиной, глядя на смутный силуэт в дверном проеме. Вдруг шорох прекратился. Наступила та самая, пугающая тишина. Потом послышались шаги. Медленные, неуверенные. Не к его двери. В сторону гостиной.

Сердце Марка заколотилось. Он прижался спиной к стене. Силуэт появился в дверном проеме. Она вошла в комнату и остановилась посреди нее, медленно поводя головой из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Лунный свет падал на ее лицо, и Марк увидел его отчетливо. Безжизненное, восковое. Но в очертаниях губ все еще угадывалась та улыбка, что свела его с ума три года назад.

И тут его осенило. Побег? Куда? В этот мертвый мир, полный таких же тварей? Чтобы выживать в одиночку, таская в себе этот образ, эту вину? Мысль о том, чтобы оставить ее здесь одну, в этом каменном гробу, показалась ему вдруг самым страшным предательством. Она пришла к нему, чтобы быть с ним. И он впустил ее.

Он медленно поднялся. Он не взял в руки топор. Не стал искать другое оружие.

— Лена, — тихо сказал он. Голос сорвался на шепот.

Она повернулась на звук, издав низкое рычание. Ее тело напряглось, готовясь к броску.

Марк сделал шаг навстречу. Потом еще один. Он смотрел не на монстра, а сквозь него — на ту девушку, которую любил. На их общее прошлое, на незаконченный паззл, на смех на кухне.

— Я не оставлю тебя, — прошептал он. — Я обещал быть с тобой. В болезни и в здравии. Помнишь?

Он остановился в шаге от нее, расправил плечи и закрыл глаза. В его голове пронеслась их жизнь: первое свидание, переезд в эту квартиру, ее холодные ноги, которые она всегда прижимала к нему зимой... Это были его последние мысли. Не о страхе, не о боли. О любви.

— Я с тобой, — выдохнул он.

Она бросилась на него. Острый, жгучий укус в шею заставил его тело вздрогнуть от шока. Он не кричал. Он лишь обнял ее за спину, прижал к себе это холодное, неживое тело, в котором когда-то бился источник всего его тепла. Мир поплыл перед глазами, наполняясь красной пеленой. Боль была адской, но за ней пришло странное, всепоглощающее облегчение.

Он падал на пол, чувствуя, как жизнь вытекает из него, а ее тяжесть прижимает его к паркету. В ушах стоял оглушительный звон, но сквозь него он слышал ее хриплое, прерывистое дыхание прямо над своим лицом.

«Скоро...» — подумал он, уже не способный формировать слова. «Скоро мы будем вместе. Навсегда».

Его последним осознанным ощущением была ее рука, цепляющаяся за его плечо. И в этом жесте он с отчаянной надеждой пытался разглядеть не голод, а прощальное прикосновение.

Тишина квартиры больше не была пыткой. Она стала предвкушением. Скоро он перестанет быть Марком, запертым в квартире с зомби. Скоро он станет просто частью Лены. И стены этой квартиры наконец перестанут быть тюрьмой. Они станут их общим домом.