Вместе

Первое, что встретило его в новом доме, - подъеденная ржавчиной металлическая сетка, натянутая между каркаса устроившихся друг напротив друга кроватей, и уже после комната обросла дополнительными деталями: двумя заправленными постелями чуть дальше, облезлыми обоями, повидавшими больше престарелого директора, и окном - глазом, безразлично уставившимся на слякотные питерские улицы. И всё же, при всех своих навевающих вопросы недостатках, она обладала и несомненными преимуществами: здесь было удивительно тихо, чисто и не пахло перегаром.

Олег привычно опасливо, с настороженностью дикого зверёныша, осмотрелся и прошел к заправленной необжитой кровати; под весом щуплого тела матрас чуть просел, что-то натужно и жалобно скрипнуло и уступило нового жильца беззвучному изучению груды барахла на соседском покрывале.

- Через час обед. Пойдём: получишь бельё и устроишься, пока ребята не вернутся с уроков, - женский голос, тронутый странной смесью беспокойства и нежности, нарушил тишину. Молчание продлилось еще несколько секунд, пока не по годам взрослый мальчишка не отвлёкся от буйства красок на измятых клетчатых листах.

- Стучаться надо, - негромко, но без явного недовольства, отозвался Олег. Он, до того не знавший роскоши собственной комнаты, не только отделённой, но и защищённой от внешнего мира дверью, спорил по наитию, не желая показываться слабым постороннему, - пусть мягкость нрава и улыбка подкупали, - человеку.

- Характер будешь в другом месте показывать. Идём.

Молодая сухопарая воспитательница, нередко уличаемая в излишней доброте и мягкости, говорила чужими словами, пропитавшими воздух, пустившими корни в фундамент здания и рассыпанными по полу опытными коллегами, уже успевшими сполна хлебнуть разочарования и озлобившимися, однако голосу её не хватало стали и гневливых интонаций – того, чему дети действительно верили. Ирина Викторовна искренне сочувствовала попавшим под её крыло сиротам и всей душой желала им помочь, но не знала, что именно эти чувства заставят в будущем рыдать ночами, не видя в себе сил снова подняться с колен, сталкиваясь с очередной несправедливостью и равнодушием со стороны сильных этого мира. Она ещё не знала, что дети эти, впрочем-то, никому не будут нужны и, только перешагнув порог совершеннолетия, за стенами приюта потеряют себя без шанса добиться места под солнцем.

Олег спустился с кровати и ещё несколько секунд рассматривал каракули чудного соседа с богатой фантазией. Желание указать безымянному мальчишке на глупость изложенных на бумаге сюжетов укрепилось в сознании и застыло на языке десятком колкостей, и, смакуя момент первой встречи, Олег отправился за воспитателем.

Узкие коридоры с выцветшими, местами отходящими от стен обоями со старомодными рисунками, напоминали один другой и отличались разве что нумерацией абсолютно одинаковых дверей. Это место пусть и выглядело куда спокойнее родительского дома, создавалось впечатление, будто оно стремилось стереть всякие различия и уподобить людей повторяющимся узорам на обоях, дверям и подобранным по ГОСТу плафонам: сделать воспитателей одинаково раздражёнными, воспитанников – нерадивыми, а всех, кто приходил из внешнего мира, будь то гости или инспекция, глухими к нуждам детского дома.

До прачечной дошли быстро. Здесь царил порядок: металлические стеллажи, от пола до потолка уставленные свёртками постельных комплектов и неплотно набитыми подушками, тянулись к потолку, заваливались на бок, опираясь на подставленные под короткие ножки стопки спичечных коробков, и натужно скрипели, стоило кому-то по неосторожности задеть конструкцию сильнее, чем следовало. Воздух пропитал едкий запах хлорки и белизны.

Дородная женщина, громкоголосая и краснощёкая, виделась Олегу надёжным стражем этого места: белый накрахмаленный чепчик и такой же костюм, скорость, с которой она умело марала чернилами пожелтевшие страницы журнала учёта – всё это казалось гармоничным настолько, что мальчику виделось, будто ей довелось застать детский дом малышом, - фундаментом, - и заполнить самый первый журнал, хранивший память о первых выданных простынях и подушках. Тогда, наверное, они ещё были белые и не норовили, затёртые, гневать хозяйку дырами.

- Тебя как зовут-то?

Низкий, тронутый хрипотцой, голос вывел Олега из размышлений и стёр с его лица мимолётную улыбку.

- Олег.

- Чего сурьёзный такой? Не хмурься, а то морщины пойдут, - заговорила женщина, не отрываясь от своего занятия. Она видела таких ребят каждый день. Таких – хмурых, ощетинившихся в попытке защитить себя, всякий раз, стоило кому-то случайно обратить на них внимание и заметить след искренней улыбки – слабости, на которую они уже не имели права. – Ты гляди, Олежа: порвёшь – сам будешь штопать.

Обратный путь прошёл в раздумьях: Олег ловил себя на мысли, что несмотря на строгость, женщина в прачечной, - имя её то ли стёрлось из памяти, то ли вовсе там не осело, - была доброй, а детский дом совсем не походил на кошмарные картины, нарисованные воображением, однако здесь не хватало семьи – шумной, озлобленной, но семьи. На мгновение Олег остановился перед дверью. Он утёр рукавом вскипевшие слёзы, шумно выдохнул и, готовый задирать и скалиться, защищая от напасти сверстников хрупкую память о доме, переступил через порог.

Скрип несмазанных петель заставил щуплого рыжего мальчишку поднять голову, в спешке собрать разложенные на покрывале листы и крепче прижать их к себе в ожидании новых насмешек и нападок, и это вызвало у Олега глумливую на вид улыбку.

- Да не парься ты так, я вся равно уже видел.

Одной рукой прижав к себе тюк с посеревшим от времени постельным бельём, хранившим размытый порядковый номер в углу, Олег непринуждённо, в привычном ему жесте, вместо рукопожатий и пустых слов, показал знак мира, выученный когда-то давно среди ребятни. Он бросил постельное бельё на кровать, уселся на полу, подобрав под себя ноги, и облокотился спиной об облупленный каркас; желание поддеть соседа или подшутить над его чудаковатыми рисунками отошло на второй план: слишком тот смотрелся запуганным и безобидным.

- Зовут тебя как, художник?

- Серёжа.

- А я Олег. Олег Волков.

Комнату заполнила тишина. Немного неловкая, звонкая, она не душила неловкостью и не налегала на плечи тяжестью недосказанности, но пропитывала воздух уютом и пониманием, иногда возникающим между людьми, впервые встретившими друг друга.