Вначале было слово.

Вначале было слово.

Сквозь три слоя стекол мерцали далекие звезды. Сумерки принесли в дом привычную дрему. На полки книжного шкафа опускалась ночь.

-Эй, парень, добро пожаловать,- едва слышно прошелестел голос. Он был таким тихим, что его навряд ли услышали обитатели дома, спокойно сопящие под своими теплыми одеялами. Казалось, голос имел цвет и запах старых выцветших страниц, обтрепанных по краям от частого использования. Он принадлежал Энциклопедии Домашнего Хозяйства, самой старой книге живущей в шкафу.- Кто ты, представься. Как тебя зовут?

-Я роман,- ответил тот, кого назвали парнем.- Любовный роман.

Отчего-то новичок смутился, попытался съежиться и забиться поглубже, к стене. Но соседи этого не позволили, прижав обшарпанными боками блестящие ламинированные корки без единой потертости. Они тоже были романами: детективными, приключенческими, фантастическими, политическими, смесью жанров и стилей, но «любовников» среди них еще не было.

-Стареет Мария Львовна,- вздохнул томик стихов Байрона с верхней полки. Его переставили в дальний угол совсем недавно, но он не питал иллюзий, понимал, что положение его в иерархии приоритетов изменилось не в лучшую сторону.

-Может быть это для Николяши?- выразил надежду русско-английский словарь, субъект пухлый, неряшливый, весь в жирных пятнах на серых страницах из вторсырья. Соседи по полке терпели его только из-за частой востребованности. К разделу «технической литературы» его можно было отнести с большой натяжкой, а с полки «классики» он был сброшен уже дважды. Бедняге не хватало ума помолчать, и словарь продолжил.- Этот юноша в таком возрасте, что пора бы ему и о девушках думать, о семье, о детях…

Книги в раз оживились, зашумели. Послышались смешки и двусмысленные замечания:

-О семье? Я вас умоляю… Это Николяша-то думает о детях?

-Глупость какая.

- О девушках он думает,- придавленный многолетней подпиской «Роман-газеты» старенький «Плейбой» знал, о чем говорит. Прыщавый юноша лет семнадцати, о котором шла речь, прятал свое оригинальное чтение под ворохом других журналов, если внезапно бывал застигнут врасплох у книжного шкафа двоюродной бабушкой, Марией Львовной.- Только до детей ему нет ни какого дела. Уж мне-то поверьте.

На мгновение на книжных полках воцарилась тишина. В глубине дальней спальни раздалось покашливание, а после непродолжительной паузы послышался стук донышка стакана о дерево прикроватной тумбочки. Тихий храп возвестил о возможности продолжить общение.

-Эй, парень,- похоже, это имя теперь надолго пристанет к новичку, на обложке которого слегка одетая пара, бродяга в одних лишь порванных штанах и дама в юбке задранной до неприличия и с оголенным плечом, подтверждала свои намерения страстным поцелуем на брегу моря и на виду у всего экипажа пиратского корабля,- как твое имя?

Отвертеться не получилось. Роман густо покраснел. На какой-то миг блеснула надежда, что в общем гомоне голосов про новенького позабудут. Однако не повезло.

Роман ответил:

-Любовь пирата.

Снова воцарилась тишина. Она была такая тяжелая и плотная, что казалось, вынь кто саблю из-за пояса пиратского капитана и размахнись посильнее, то можно нарубить вязкую пустоту кусками, сжать меж ладоней, а потом втиснуть посреди стоявших книг, с той целью, чтобы отделить средоточие здравого смысла от пустой болтовни писателей возомнивших себя одаренными.

- Да уж, не повезло.- Послышался вздох полный сочувствия.

- Держись, парень,- добавил тонкий голосок, совсем девичий.- Скорее всего тебя, как и меня, купили в подарок Люсе. Милая девочка, внучка Марии Львовны. Скоро у Люси День рождения…

Фанфик тоже не сразу и не всем понравилась в книжном шкафу. Старожилам с правильной речью, в строгих бархатных фраках, с золотым, серебряным тиснением на корешках, было странно слышать легкомысленный лепет с японским или корейским акцентом, обнаружить шрифт похожий на иероглифы. Читать такую книжку и вовсе приходилось с конца. Это сбивало с толку. Лишь когда фанфик объяснила, что не задержится долго в книжном шкафу, ей позволили остаться. В подтверждении ее слов вскоре этой ветренной восточной принцессе в летящих шелковых одеждах была подарена розовая упаковочная лента. Узкую полоску блестящей бумаги аккуратно свернули четырежды и вложили, как закладку, меж плотных страниц.

- Хорошо бы,- отозвался «парень», за что получил ощутимые тычки с двух сторон от соседей, которых звали «Лев Толстой. Война и Мир» и «Гоголь. Собрание сочинений». В таком окружении полагалось помалкивать.

В голову лезли разные мысли. Было обидно и стыдно. Эти противоречивые чувства готовы были разорвать страницы изнутри. Разве он виноват, что получился таким? Разве он хотел получиться именно таким, легким чтивом, недостойным пасынком настоящей литературы? И в то же время он понимал, что еще на стадии замысла, божественной искры-идеи, его душа была прекрасна, легка и чиста. Он чувствовал, что достоин любви того, кого все книги с придыханием называют читателем, и надеялся обрести однажды своего. Да, «парень» не шел ни в какое сравнение с «Мастером и Маргаритой», «Оводом», «Грозой», «Стариком и морем», он был проще и доступнее, как медный грош в ладони нищего, за который тот мог получить в любом кабаке кружку эля и кусок хлеба. Но разве он виноват? Неловкая рука подмастерья, недоучки - писателя изваяла этот роман. Недостаточно умелая проба пера привела в жизнь текст о любви, возможно, пережитой и выстраданной самим автором, возможно, придуманной, нашептанной в сладких снах. Только недостаток опыта, неверие в силу и величину собственного таланта сделали роман таким, каким предстал он на «суд великих».

- Вначале было Слово. Слово было Бог…

Слова Священного Завета, Слова Божьи закружились в вихре, поднимаясь все выше и выше, раздвигая границы книжного шкафа, делая его похожим на купол древнего храма, где словно осенние листья подхваченные потоком, сверкали золотом, переливались всеми цветами радуги, вспыхивали под лучами солнца Слова книг. И не было меж них худших или лучших, глупых, умных, лишних. Идеи, рожденные Творцом, равны пред Ним, все любимы и достойны жизни, ведь только обличенные в слова могут прийти в мир и найти своего Читателя.

«Парень» вздохнул еще раз. Стало спокойнее на душе. Если Библия с голосом трубы иерихонской не врала, и вначале действительно было слово, то все у него будет хорошо.

Конец.