Внешняя память

— Сергей Васильевич, поздравляю! Великолепная работа!

Академик Скворцов с чувством пожал руку профессору Громову, руководителю секции нейромоделирования. Громов только что показал полную цифровую модель мозга дрозофилы, со всеми ее нейронами и связями между ними. Мушка летала, спаривалась, питалась в созданной для нее цифровой среде, имитирующей живую природу.

— Это заслуга всего коллектива, — ответил Громов, обводя жестом лабораторию. Молодые люди, смущенные похвалой академика, улыбались.

— Каждый будет отмечен, — заверил Скворцов и вновь обратился к Громову: — Не сомневаюсь, что работа достойна государственной премии.

— Давайте это обсудим, — и Громов пригласил гостя в кабинет.

***

— Уже выбрали куда отправить статью: Nature или Science? – поинтересовался Скворцов, отхлебнув чаю. Ученые сидели в креслах напротив друг друга.

— Пока думаем, — уклончиво ответил Громов, — видите ли, Олег Витальевич, есть нюансы.

— Какие же?

Громов вновь запустил презентацию, теперь уже на своем ноутбуке.

— Дело вот в чем. Некоторые действия – например, резкие повороты в полете, — сопровождаются сложными нейронными паттернами…

По нейронам дрозофилы бежали тысячи разноцветных огоньков, вспыхивая там и тут – визуализация синаптических связей, управляющих полетом. Огоньки сменяли друг друга, то затухая, то вновь расцветая подвижными узорами.

— Красиво, — сказал Скворцов, — сложные паттерны.

— Да, очень. А нюанс в том, что информационной емкости мозга дрозофилы не хватает, чтобы их хранить.

Академик поставил кружку на стол и с недоумением посмотрел на Громова.

— Что это значит?

— В нашей модели дрозофила не может летать – она просто не помнит, как это делать. Управляющие паттерны приходиться подгружать из внешней памяти. Если это сделать, муха летит.

— Подождите, что значит – внешняя память? У дрозофилы в природе нет никакой внешней памяти, только собственный мозг!

Громов вздохнул.

— Я ведь говорил, есть нюансы.

— Может, это погрешность модели?

Профессор покачал головой.

— Мы учитываем все, все виды сигналов. Сто тысяч нейронов – не так уж и много. Паттерны не хранятся в мозгу дрозофилы, это точно.

— Ну, хорошо, — после паузы сказал Скворцов, — и как вы это объясняете?

А вот тут мы ступаем на минное поле, подумал Громов, одна неловкая фраза, и тебя обвинят в шарлатанстве.

— Я бы не торопился с объяснением, — осторожно ответил профессор, — коллеги из университета Пекина проводят аналогичное исследование. Возможно, стоит войти с ними в контакт.

Скворцов задумался.

— Предложение интересное, конечно… с другой стороны, они узнают о ваших результатах. Если то, что вы говорите – правда, это величайшее открытие. Важно не упустить приоритет.

— Поэтому я и поделился с вами нашей работой, Олег Витальевич, — сказал Громов, — у меня, в отличие от вас, не хватает опыта в таких деликатных ситуациях.

Академик бросил на него острый взгляд: ну уж, дорогой профессор, не надо прибедняться. На самом деле, тебе нужно прикрытие, и за это ты готов взять меня в долю.

Скворцов вздохнул.

— Да, любопытно… — протянул он. — И еще есть момент. Все же понимают – занимаясь мухами, мы держим в уме человека.

Громов кивнул.

— Конечно.

— И если у мушки есть… как вы сказали? Внешняя память?

— Да.

— То у человека она тем более есть. Такой глобальный информаторий, каждый подключен к нему от рождения, — задумчиво сказал Скворцов и поспешно добавил: — Это я так, в плане фантазии.

— Конечно. Я понимаю, Олег Витальевич.

Академик поднялся.

— Спасибо за интересную встречу. Посмотрим, что можно сделать.